Эва Фиш Новый муж в деревне

Глава 6

Первые три дня в деревне я отмывала дом, наводила чистоту и спала. Буквально спала как убитая. Наташка потом говорила, что я спала, как МЧСник после смены. Организм, измотанный бессонницей и нервотрёпкой, наконец, отключился и требовал восполнить ресурсы.

Сегодня я проснулась оттого, что в окно бил солнечный свет. Яркий, наглый, совсем не такой, как в городе, где солнце пробивается сквозь пыль и смог. Я лежала на старой железной кровати с панцирной сеткой, укрытая тяжёлым бабушкиным одеялом, и слушала тишину. Не пустую, а живую. Где-то разговаривали на улице соседи, орали петухи и лаяла собака.

Я села. Голова была тяжёлой, но впервые за долгое время — ясной. Я посмотрела на свои руки. Ногти, которые я холила и лелеяла годами, были обломаны. Кожа на ладонях — сухая. Идеальный маникюр, который я делала каждые две недели, облез. И мне вдруг стало всё равно.

Наташка уже хлопотала на кухне. Когда я вошла, она обернулась и окинула меня оценивающим взглядом.

— Ну что, — сказала она с усмешкой. — Восстала?

— Восстала, — ответила я хрипло.

— Садись. Есть будешь? Я яичницу пожарила. И молоко у соседки взяла. Парное.

От ароматов в животе требовательно заурчало. Я умылась под умывальником и села за стол. Наташка поставила передо мной чугунную сковороду и кружку молока. Я взяла вилку и вдруг поняла, что ужасно голодна. По-настоящему, зверски голодна. Я ела и не могла остановиться, и с каждой ложкой в меня словно возвращалась жизнь.

Наташка сидела напротив, подперев щёку рукой, и смотрела на меня. Она в эти дни была настоящим моим ангелом во плоти.

— Знаешь, — сказала она задумчиво, — я тебя такой не видела лет десять. Ты всё время была как… как картинка. Волосок к волоску. А сейчас вон — всклокоченная, с облезшим маникюром, лопаешь яичницу за обе щеки. Живая. Настоящая.

Я замерла с вилкой в воздухе. «Живая». Борис сказал, что она — живая. А я — идеальная вещь. И вот я сижу в деревенском доме, немытая, голодная, с облезшими ногтями, помятая после сна — и впервые за долгое время чувствую себя настоящей.

— Наташ, — сказала я тихо, откладывая вилку. — Я, если честно не знаю, что мне делать. Я не знаю, как жить дальше. Я не представляю, как вернуться в город, в ту квартиру, к нему. Но и здесь… Я ничего не умею. Я не знаю, как топить печку. Не знаю, как растить овощи в огороде. Я даже не знаю, где здесь магазин.

Наташка вздохнула и откинулась на спинку стула.

— Машка, — сказала она. — Ты знаешь, что самое главное? Ты ушла. Ты нашла в себе силы и не осталась. Ты не стала дальше играть в эту тупую игру. Это уже победа. А остальное — научишься. Печку я тебе покажу, как топить. Магазин на соседней улице.

— Я не о том, — перебила я. — Я о том, что делать с ним. С Борисом. Он мне пишет. Каждый день. Я не читаю, но вижу, что пишет. Звонит. Я не беру. Он и тебе звонил, наверное, да?

Наташка помрачнела.

— Звонил. Вчера. Спрашивал, где ты. Я сказала, что не знаю. — Она помолчала. — Маш, ты должна решить. Рано или поздно. Ты можешь остаться здесь, можешь вернуться. Но сидеть на двух стульях — это не жизнь. Надо определиться: в золотую клетку терпеть и мириться с его кобелизмом или строить свою жизнь, своими силами и ни от кого не зависеть.

Я опустила глаза. Она была права. Я это знала. Но как решиться? Как перечеркнуть все года брака? Как признать, что всё это было ошибкой?

— Я боюсь, — прошептала я. — Боюсь, что не справлюсь одна. Я столько лет была зависима от него. Боюсь, что никому не нужна. Боюсь, что он прав — что я действительно пустая и скучная и ни на что не способная.

Наташка резко подалась вперёд и схватила меня за руку. Её пальцы были грубыми, мозолистыми, но тёплыми.

— Послушай меня, — сказала она жёстко. — Он тебе изменял. Он тебя обвинял. Он тебя использовал. Это он — пустой, никчемный человек. Это он — трус. А ты — не смей так о себе говорить. Ты — умная, красивая, добрая баба. И ты справишься. Я не видела еще ни одну женщину, которая не справилась бы без мужа.

Я смотрела на неё, и слёзы снова подступали к горлу. Но я не дала им выйти. Я сжала её руку в ответ и кивнула.

— Я не хочу к нему возвращаться, — сказала я. — Я научусь всему.

— Вот и молодец, — Наташка улыбнулась и хлопнула меня по плечу. — Доедай и пойдём. Покажу тебе, как печку топить в доме и бане. И познакомлю с соседом. Он хоть и ворчливый, но полезный. Тракторист. Руки золотые. Всём в деревне помогает, если что-то надо починить, построить, все к нему идут.

Глава 7

Фёдор оказался высоченным бородатым мужиком — про таких говорят «сажень в плечах». Он что-то чинил в своей машине, низко склонившись над капотом, и я уже видела этот старый, видавший виды внедорожник, такой же громадный, как и его хозяин — наши дома стояли рядом, а забор был общим. Только самого соседа я за все эти дни так ни разу и не видела. Да и откуда было видеть — я почти не выходила из дома, наводила порядок и мало выходила на улицу. А сейчас передо мной стоял громадный мужик. Пугающего вида.

Ростом он был не меньше метра девяносто. Штаны камуфляжной расцветки сидели низко на бёдрах, из карманов торчали инструменты: отвёртка, гаечные ключи и ещё какие-то неведомые мне приспособления, названия которых я не знала. Он был без футболки, несмотря на то, что погода стояла совсем не тёплая — хотя солнце и светило ярко.

Я едва не залилась краской от вида его широкой спины с рельефными, словно выточенными из камня, мышцами. Боже, я таких мужчин никогда вживую не видела. Он был словно из какой-то сказки про богатырей. Мрачной сказки. Той, где богатырь смотрит на тебя так, что колени подгибаются.

— Федь, привет! — окликнула его Наташка, и он, разогнувшись, бросил взгляд на нас. Я тут же почувствовала себя маленьким паучком, случайно заползшим на медвежью берлогу. Интересно, как с ним жена живёт? И как она вообще выглядит? Наверняка такая же высокая, крепкая, дородная женщина с косой толщиной с руку — кровь с молоком, румянец во всю щёку. И от этих мыслей я почувствовала себя ещё меньше, ещё щуплее, ещё незначительнее. Дюймовочка рядом с медведем-шатуном.

— Привет! — не голос, а низкий бас с хрипотцой, от которого у меня внутри что-то дрогнуло. Я невольно вздрогнула.

— Знакомься. Это моя сестра Маша. В бабушкином доме поживёт какое-то время. Я сказала, что если что — к тебе может обратиться. Не против?

И отчего-то от Наташкиных слов у меня тут же вспыхнули щёки. Боже, как же неудобно. Нет, я точно к этому медведю обращаться не буду — мне даже слово произнести рядом с ним было страшно, не то что о чём-то попросить.

— Не против. У тебя мясо бройлеров-то будет в этом году?

— Будет, конечно, — улыбнулась Наташка. — Недели через две бить буду. Тебе, сколько тушек оставить?

— С десяток, — выдал мужчина, и я всё не могла отвести взгляда от его груди, от этих огромных рук, которые напоминали мне медвежьи лапищи. Руки, которыми можно гвозди забивать, не глядя. Руки, которые, наверное, могут и убить.

— Договорились, — сказал он и снова склонился над капотом, давая понять, что разговор окончен.

— Пошли, — потянула меня за руку Наташка обратно во двор. Я даже не заметила, как оцепенела. Ноги стали ватными, руки холодными, а в голове всё ещё звучал этот низкий, тяжёлый бас.

— Таш, я к нему не буду обращаться, — выпалила я, как только мы отошли. — Я лучше до тебя дойду, если что. Но к нему — не пойду.

— Да не трусь ты, — засмеялась Наташка. — Фёдор нормальный мужик. Добрый, кстати. Ты не смотри, что он такой внушительный. За ним знаешь, все бабы и девки в деревне табуном ходят и слюни пускают.

— А жена как на это реагирует? — спросила я, и сама не поняла, зачем. Просто слова вылетели, прежде чем я успела их остановить.

— Так холостой он. Жена ещё лет десять назад от него ушла. Не захотела в деревне жить, а он в городе не может. Вот и разошлись. Так и живёт один. Наши бабы все обхаживали его, пытались, по крайней мере, но он как скала — неприступен. Ни с кем серьёзных отношений не заводил. В итоге бабы отстали, но слюни до сих пор пускают. Их тоже понять можно: такой экземпляр пропадает в одиночестве. Не пьёт, не курит, работящий, руки золотые, да ещё внешность у него, скажем так, впечатляющая.

— Очень, — выдохнула я. — Я чуть со страху не померла.

Наташка рассмеялась.

— Смешно тебе. У него же кулачищи громадные, ими гвозди забивать можно. Не мужик, а орудие убийства.

— Ты НТВ пересмотрела, Маш? Мне кажется, после твоего Бориса все будут казаться огромными.

— Да нормальный Борис, ну то есть комплекция у него стандартная, — от упоминания мужа всё снова болезненно сжалось внутри. Как от открытой раны, которую тронули неосторожным движением.

— Щуплый он, — отрезала Наташка.

— Ну по сравнению с вашим Фёдором все щуплыми покажутся, — я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

Наташка снова рассмеялась — звонко, от души.

— Ладно, пошла я к себе. Если заскучаешь — приходи.

— Спасибо, тут скучать некогда, — ответила я и помахала рукой, когда она вышла за калитку.

Дел и правда было много. Я сегодня баню хотела привести в порядок — отмыть там всё, вычистить, чтобы можно было, наконец, помыться по-человечески. И в магазин сходить надо, купить: хлеб, соль, спички. Простые вещи, которые вдруг стали целой жизнью.

Я стояла посреди двора, смотрела на закрытую калитку Фёдора, за которой всё ещё слышалось звяканье инструментов, и чувствовала, как внутри всё перемешалось — страх, любопытство, стыд и что-то ещё, чему я боялась дать имя. Что-то тёплое и живое, что шевельнулось где-то в груди и тут же спряталось, испугавшись само себя. Интерес?

Я тряхнула головой. Не о том думаешь, Маша. Совсем не о том.

И пошла в баню — отмывать, вычищать, наводить порядок.

Глава 8

Баня стояла в глубине двора, приземистая, тёмная, сложенная из толстых брёвен, с почерневшей от времени крышей. Дверь открылась с тяжёлым скрипом, и мне в лицо пахнуло сыростью, пылью и запустением.

Внутри было темно и прохладно. Я нашарила выключатель, щелкнула по нему и огляделась. Паутина висела по углам серыми занавесями. На полке — слой пыли в палец толщиной. В предбаннике — старые табуреты, треснувшие от времени, да половик, который, казалось, не стирали лет сто.

Я взяла ведро, тряпку, веник и принялась за работу. Вымела паутину, выскребла полки, вымыла стены, вычистила печь-каменку от старой золы. Вода была ледяная — колодезная, — и руки быстро занемели. Но я не останавливалась. Тёрла, скребла, отмывала, словно вместе с этой грязью могла смыть с себя всё, плохое, все надоедливые мысли, что сводили меня с ума ежедневно, все страхи. Всю ту старую жизнь, все те слова от Бориса, всё то унижение.

После обеда баня заблестела. Пахло чистотой, сырым деревом и мокрой тряпкой. Я стояла посреди предбанника, вытирая руки о старую рубаху, которую надела вместо фартука, и впервые за долгое время чувствовала себя не беспомощной. Уставшей до ломоты в плечах — но не беспомощной.

В магазин я отправилась пешком по пыльной дороге, мимо покосившихся заборов, мимо коров, которые провожали меня равнодушными взглядами, мимо бабушек на лавочках, которые смотрели на меня с откровенным любопытством. «Городская», — читалось в этих взглядах.

Магазин оказался маленьким, с деревянным прилавком и продавщицей — женщиной лет пятидесяти с крашеными хной волосами и усталыми глазами. Я купила самое необходимое: хлеб, соль, спички, немного крупы, масло, чай, молоко. Продавщица смотрела на меня, не скрывая интереса, но ничего не спрашивала. Я была благодарна ей за это молчание. Не хотелось сейчас отвечать на вопросы посторонних людей.

Обратно шла медленнее. Солнце постепенно клонилось к закату, тени вытягивались, воздух становился прохладнее. Я несла сумку с продуктами и думала о том, что впервые за шестнадцать лет покупаю и готовлю еду только для себя. Просто хлеб, просто крупу, просто масло. Для себя. Обычное и простое, без изысков. Странное, непривычное чувство.

Оказавшись дома, сварила кашу, приготовила незамысловатый обед-ужин. Села за стол, перед окном, за которым вдалеке темнел лес, и ела эту кашу. Медленно, с удовольствием. И думала, что, может быть, счастье — это не идеальный ужин при свечах. Может быть, счастье — это просто горячая каша после долгого дня, когда руки и спина болят от работы, а в душе — тишина.

После ужина я решила растопить баню. Хотелось смыть себя дневную пыль. Я сложила дрова в топку, как показывала сестра, подожгла бересту, закрыла дверцу. И стала ждать.

Сначала всё шло хорошо. Огонь занялся, затрещал, потянул вверх. Я стояла в предбаннике, смотрела на дверцу печи, чувствовала, как тепло начинает распространяться по помещению. И вдруг что-то пошло не так.

Дым — едкий, серый, густой — повалил не в трубу, а прямо в предбанник. Он заполнял помещение быстро, неумолимо, застилая глаза, забиваясь в нос, в горло. Я закашлялась, замахала руками, попыталась открыть дверцу печи — но там всё горело, гудело, а дым всё валил и валил, и я ничего не могла сделать. Из открытой дверцы посыпались угли и упали на рядом лежавший веник. Я хотела его схватить, чтобы бросить в бак с водой, но горячие угли попали на руку, а легкие наполнил дым, перекрывая дыхание.

Я выскочила из бани, как ошпаренная, кашляя, задыхаясь, слёзы текли по щекам — от дыма и от отчаяния. Из открытой двери валил серый дым, поднимался к небу, расползался по двору. Я стояла посреди двора, согнувшись пополам, кашляя и хрипя, и чувствовала себя самой беспомощной, самой никчёмной женщиной на свете. Даже баню растопить не могу. Даже с этим не справилась.

— Ты чего, сдурела? Пожар решила устроить?

Голос был низкий, тяжёлый, знакомый. Я подняла голову. Через забор, который разделял наши участки, на меня смотрел Фёдор. Он стоял, скрестив руки на груди, и в его глазах — я готова была поклясться — не было ни капли сочувствия. Только хмурое, тяжёлое раздражение.

Там дым. Я растопить хотела… А дым пошел… и там веник… горит… – говорила я с паузами, прерываясь на кашель.

Федор выругался и быстро перескочив через забор. Бросился в баню, из которой валил дым, вышел он оттуда держа в руке мокрый и опаленный веник. Бросил его на землю и посмотрел на меня уничтожающим взглядом.

— У тебя трубу засорило. Ты, когда ее в последний раз чистила?

Я хотела ответить, что не знаю, что никогда не чистила, что я вообще не знаю, как это делается. Но горло сжало спазмом, и я только закашлялась снова, беспомощно и жалко.

Фёдор тяжело вздохнул — так, словно ему только, что взвалили на плечи мешок с цементом.

— Стой здесь, — бросил он. — Не ходи туда.

Из дверного проема бани все еще шел дым, но уже не такой интенсивный.

Федор исчез. А через минуту я услышала скрип калитки и шаги по двору. Он шёл ко мне — огромный, в своей камуфляжной куртке, с каким-то длинным шестом в руках, на конце которого была привязана тряпка. Я стояла, прижав руки к груди, и смотрела, как он приближается, и мне хотелось провалиться сквозь землю. От стыда. От беспомощности. Оттого, что он сейчас был свидетелем, какая я никчёмная, наверняка думает что-нибудь вроде «городская, что с неё взять».

Но он ничего не сказал. Просто прошёл мимо меня к бане, заглянул внутрь, оценил обстановку. Потом вернулся, подставил лестницу и залез на крышу. Мне в момент показалось, что старая крыша сейчас провалится под его весом. Но он, подойдя к трубе, запихал в нее длинный шест и начал ее чистить. Он чистил трубу, а я стояла в стороне и смотрела на его широкую спину, на руки, которые двигались уверенно и спокойно, и чувствовала, как кашель утихает, а на смену ему приходит что-то другое.

— Всё, — сказал он через несколько минут, спустившись с крыши и отряхивая руки. — Сейчас пойдёт дым в трубу. Как только начнет поддымливать сразу говори, приду, почищу.

Я смотрела на него. На его бороду, в которой запуталась сажа. На его хмурое лицо, на котором не было ни насмешки, ни презрения. Только усталое, тяжёлое спокойствие.

— Спасибо, — выдавила я. Голос был хриплый, как у старой вороны.

Он кивнул. И, не сказав больше ни слова, пошёл к калитке. Уже у самого забора обернулся.

— Завтра вечером зайду. Покажу, как летний водопровод включить. И веник не оставляй возле топки, иначе спалишь тут всё к чёртовой матери.

И ушёл. А я осталась стоять посреди двора, смотрела на трубу бани, из которой теперь валил белый, чистый дым, поднимался к небу ровным столбом, и чувствовала, как в груди что-то шевельнулось. Что-то тёплое. Что-то живое.

Глава 9

Фёдор ушёл, дым выровнялся, потянулся в трубу ровной белой струёй, и я, подождав ещё немного, решилась затопить как следует. Дрова разгорелись, каменка накалилась, и в предбаннике стало тепло и уютно так мягко, по-домашнему.

Я натаскала воды, нагрела в баке, запарила найденный веник, который обнаружила, когда вычищала паутину. Берёзовый. Пахучий. И, когда вода стала горячей, а воздух — влажным и густым, я разделась и вошла в парилку.

Баня получилась на славу.

Это было… ни на что не похоже. В городе у нас была ванная с джакузи, дорогая сантехника, гели для душа. Но такого — распаренного дерева, горячего пара, который обволакивает тебя со всех сторон, берёзового запаха, от которого кружится голова, — этого я не чувствовала никогда. Я сидела на полке, обёрнутая простынёй, и с меня сходили пот и грязь, и вместе с ними — словно что-то ещё. Словно вместе с этой водой с меня смывалась та, прежняя, накрахмаленная, идеальная Маша. И от этого было так хорошо.

После бани я вышла в предбанник, вытерлась старой, но чистой простынёй, надела бабушкину рубаху, длинную, до колен, и села на табурет. Волосы, мокрые, тяжёлые, лежали на плечах. Тело гудело от тепла, руки пахли берёзой и обычным туалетным мылом, и во всём теле была такая лёгкость, какой я не чувствовала, наверное, никогда в жизни.

Вернувшись в дом, набросила на плечи теплый халат и растопила печь, дрова потрескивали в топке, отбрасывая на стены тёплые рыжие отсветы. Я заварила травяной чай, что принесла Наташка, налила в большую кружку, села за стол у окна. За окном темнело, лес вдалеке стоял чёрной стеной, а над ним блестели звёзды, яркие, крупные, совсем не такие, как в городе, где их забивает свет фонарей.

И было так хорошо, как не было никогда.

Дом после уборки был чистым. Пахло деревом, сухими травами, хлебом, который я купила в магазине. Простой хлеб, простой дом, простая я. И в этой простоте было столько покоя, столько тихой, глубокой радости, что у меня защипало в глазах. Я отпила чай. Горьковатый, душистый. И подумала: вот оно. Вот так, наверное, и выглядит тихое, обычное счастье. Не идеальный ужин при свечах. Не вылизанная квартира. Не шелковые платья. А просто — чистая, хорошая баня, горячий чай, тишина и душевное спокойствие.

Я просидела так, наверное, час. Просто сидела, пила чай, смотрела в окно, слушала тишину. Тело было расслабленным, мысли — медленными, ленивыми, как река в жаркий день. Я думала о завтрашнем дне. О том, что Фёдор обещал прийти и показать, как включить летний водопровод. О том, что надо бы сходить к Наташке, помочь ей с хозяйством и птицей. О том, что, может быть, стоит начать тоже что-то делать. Может быть, заняться огородом, поискать работу или завести кошку.

То, что я не вернусь к Борису в город и в ту квартиру я уже поняла, при одной мысли об этом возникало такое внутреннее сопротивление. Что в груди все сжималось до боли. Я больше не хотела быть обслугой чужой жизни, не хотела быть элементом и декором. Я хотела свою жизнь, настоящую. И пусть она будет далека от идеальности, от глянцевой обложки, от красивой картинки, но она будет моя. Уютная, простая и спокойная.

Я потянулась за телефоном. Сама не знаю зачем. Может быть, просто проверить время. Я разблокировала экран — и он взорвался потоком уведомлений о присланных сообщениях.

Десятки сообщений. От Бориса. Они сыпались одно за другим, как из рога изобилия, они летели, летели, летели, заполняя меня, заполняя всю ту тишину, которую я с таким трудом выстроила вокруг себя за эти дни.

«Маша, я не понимаю, почему ты молчишь».

«Маша, это несерьёзно. Мы взрослые люди».

«Я знаю, что ты меня слышишь. Ответь».

«Ты ведёшь себя как истеричка».

«Я не заслужил такого отношения».

«Я тебя люблю. Вернись».

«Я готов всё забыть. Забудь и ты».

«Ты не сможешь без меня. Ты даже не знаешь, где платят за квартиру».

«Ты никто без меня. Понимаешь? НИКТО».

«Ты хоть понимаешь, что я для тебя сделал? Я тебя из ничего вытащил. Ты была никем. Я дал тебе жизнь».

«А теперь ты меня бросила? Из-за какой-то бабы? Из-за одного раза?»

«Ты эгоистка. Ты всегда была эгоисткой. Думала только о себе».

«А я, по-твоему, что чувствовал? Ты хоть раз спросила, чего я хочу? Ты хоть раз подумала обо мне?»

«Ты холодная, фригидная сука. Ты никогда меня не хотела. Я жил с манекеном шестнадцать лет».

«Вернись. Немедленно. Или я подаю на развод. И ты останешься ни с чем. Без квартиры, без машины, без денег».

«Маша. Машенька. Прости. Я не то говорю. Я устал. Я запутался. Вернись, и мы всё наладим. Я обещаю».

«Ты меня слышишь? Ты возомнила себя центром вселенной, а на самом деле ты ноль».

«Ответь мне. Сейчас же».

Последнее сообщение было коротким: «Ты пожалеешь».

Я смотрела на экран, и руки у меня тряслись. Только что я сидела в тепле, пила чай, и в душе была такая тишина, такой покой, такое тихое, робкое счастье. И вот — всё разбилось. Как стекло. Как зеркало. Как хрустальный бокал, который падает на пол и разлетается на тысячу осколков.

Я не плакала. Я просто сидела, смотрела на эти сообщения и чувствовала, как тепло уходит из тела, как чай в кружке остывает, как ночь за окном становится холодной и чужой.

И самое страшное — где-то в глубине, где-то очень глубоко, в самом тёмном углу моей души, тоненький, дрожащий голосок прошептал: «А может, он прав?»