Ева Элатори Метресса Ланс

Подумала, насобирала мха про запас, плотно скатала и завернула в остатки полотна. И рану обработать им, и для других санитарных нужд. Промокшие чуни пока развесила на ветках ели. Из этой обуви мне можно было выкроить две пары, а из портков – двое брюк и ещё юбку. Вот только кройкой и шитьем в гнезде под елкой не позанимаешься. И всё-таки со штанами надо было что-то делать. Я решила их хотя бы порезать по длине. Сначала, не снимая портков, развязала завязки вокруг бедер, удерживающие низ штанин, и отрезала ножом брючины внизу у щиколоток. Теперь у меня появилось две трубы из ткани, вполне могущие заменить юбку. По крайней мере, мои тощие бедра в отрезок брючины поместились. Ну что ж, тоже прибыль. Могу сшить себе кое-какую одежду. Однако отрезанные лишние штанины проблемы не решали. Портки были в четыре раза шире, чем нужно, и то, что прикрывало филейную часть их прошлого хозяина, было просто примотано поясом и завязками к моему телу. Между прочим, складки, собранные подмышками, мешали двигать руками.

Мозг отчаянно работал в попытках придумать, как же мне из этого богатства ткани сделать более-менее одежду, не имея иголки с нитками, сидя в гнезде под елкой? Я перебирала в голове все те мастер-классы, которые проходила за несколько лет. Ну вот, должно же было быть что-то такое? Проблема в том, что для любого из ремесел нужен был инструмент. Спицы, иглы, ножницы… Ладно, ножницы заменить можно ножом, хотя он, прямо скажем, туповат. Спицы из палочек выстрогать.

Так, что у меня в загашнике из знаний есть? Плетение разное, из бумажных трубочек, веток, иголок сосны… Всё не то. А вот – вязание крючком! Скрепить два куска ткани обвязкой крючком можно. Нарежу тонких полосок из лишней ткани вместо ниток, а крючок вырежу своим ножом из… Из чего? В голову полезли всякие крючки, которые делают выживальщики: рыболовные из смолы, костей рыб, колючек боярышника. Снова не то. Вывалила из собранного в юрте мешка барахло на застеленную отрезанную штанину. Богатство, прямо скажем, ни о чем. Горшок с чем-то, мешок с… кажется, это горох или что-то подобное, во втором мешочке опять крупа какая-то. В третьем оказалась серая соль, совсем немного, может, со спичечный коробок. В ещё одной тряпице снова какие-то семена, на редис похожие. К тряпкам и еде я умыкнула медную, совсем крохотную, чашку-пиалу, ложку деревянную, а тот женский платок оказался украшением типа монисто: на сетку из ниток нашиты кругляши из желтоватой жести и висюльки из каменных бусин. Автор этого украшения подбором цветовой гаммы не занимался, сомнительная красота. Нож короткий, тупой, из черного железа, с лезвием под сорок пять градусов, как у канцелярского ножа. Ну и ещё расшитая нательная женская рубаха. И всё.

Глядела я на эти сокровища и вспоминала, как мы втроем обсуждали попаданцев из книг. Что ни попаданка, то как минимум принцесса, или все принцы её, и дом есть, и… , а у меня двенадцать блестяшек на сетке, один недо-нож, глиняный микро-горшок, семена, пованивающие мышами, и портки в четыре раза больше меня. Хотя есть еще мокрые чуни, кусок ткани, которым тело обмотано, связка шерсти на шее и сапоги. Почти рояль. Есть у меня волосы, нечесаные, грязные, но длинные, и голова на плечах. «Так, так, так. Ну, вари, голова, как крючок для вязания сделать», – посоветовала сама себе.

Я попробовала согнуть блестящую монисту. Руками никак. Да и что этими ручками можно сделать? Они же слабенькие совсем. Кое-как отрезала от сетки один кругляш и начала рассуждать: «Чисто теоретически, можно согнуть, если долбить камнем по нему. Металл должен быть мягким, судя по качеству ножа, тут высококачественной металлургией не пахнет. Бронза или не чистый сплав меди, пусть и толстая мониста, с миллиметр толщиной, но скорее всего согнуть можно. Долбить – это шуметь, можно нож поставить и по нему стучать, а чтобы не шумело, тряпкой обмотать ручку ножа. А голова-то молодец, все помнит, мыслить умеет. И я тоже ничего, и Ева молодец, и Лиза. Хотя Бетти вряд ли молодец, кажется мне, что именно она удружила с такими условиями моего попаданства. От слова "Попа". Так, а вот этого не стоит, надо не о Бетти думать, а о том, как тельце своё относительно нормальной одежкой прикрыть. И о том, что творится вокруг, забывать не стоит».

Я аккуратно сложила свои пожитки в мешок, оставив нож, отрезанную штанину и один медный кругляш. Снова оделась, подвязалась, обрезанные широкие штаны примотала к ногам ремнями, которые раньше удерживали чуни. Так себе конструкция, но хотя бы в ткани не запутаюсь. Тщательно прикрыла свое гнездо с мешком и поползла на выход из елового шатра.

Доползла я до края каменного останца и восхитилась открывшимся видом. Скальный уступ, на котором я обосновалась, был частью поднимающегося горного хребта. Прямо под ним располагалось поле, окаймленное могучими лиственными деревьями, сейчас стоящими с голыми ветвями. Все-таки это была либо ранняя осень, либо весна. Поле было частью большой долины, которая с трех сторон была огорожена горными хребтами. И чем выше поднималась земля, тем чаще по склонам росли темные ели или какие-то другие хвойные деревья. Зеленый лес у подножия, где-то с середины хребта, становился белым от снега. Снег, который лежал в тот момент, когда я очнулась в этом теле, по большей части уже растаял, оставались лишь небольшие белые пятна в ямах. Справа от меня поднимался еще один горный отрог. Перед подножием этого отрога бежала речка. Судя по размытому руслу, больше похожему на ущелье, и выбеленным россыпям округлых камней, речка имела буйный нрав и, видимо, регулярно переполнялась. Как это обычно бывает у рек, берущих начало в горах, после хорошего ливня или с началом таяния снега из мелких ручейков они превращались в буйные бурлящие потоки. Теплело, снег таял, и река прямо на глазах набирала силу.

Место, в котором я оказалась, было красивым, примечательным и обжитым. Во-первых, насколько я могла видеть вдоль долины, зажатой между горами, шла настоящая широкая дорога, кое-где вымощенная камнем. Во-вторых, поле, которым заканчивалась долина, было поделено на несколько частей. В одной части поля, огороженной забором из жердей, на молодой зеленой траве паслись лошади. Прямо подо мной стояли те самые шатры-чумы, ближе к речке – добротный рубленый дом с каменными трубами, рядом несколько небольших домиков, навес, хозяйственные постройки; эти условно капитальные строения были огорожены валом с частоколом. Над широкими створками ворот находился деревянный помост и две деревянные вышки по углам. Несмотря на то что все строения были из дерева, это выглядело как настоящая крепость. Крепость прикрывал мост через ущелье, по которому сейчас бежала река. К мосту подходила мощенная в этом месте дорога. Напротив крепости была широкая отсыпанная галькой площадка, где стояли какие-то телеги и повозки. Чуть дальше располагались длинные навесы, накрытые какой-то черной травой. Примечательной была конструкция по обеим сторонам реки: это был самый настоящий разводной мост. Я выползла на свой наблюдательный пункт именно в тот момент, когда мост начали разводить. На этом и на противоположном берегу реки вращали большие деревянные колеса пара лохматых быков. Канаты, привязанные к частям моста, наматывались на барабаны, и конструкция из трех балок с настилом ползла по бревнам, уложенным поперек дороги. Как же они назад все это затаскивают, было непонятно.

Ближе к переправе стояли отдельными группами караваны. Тот шатер, который под утро обчистила я, был в составе богатого обоза. Юрт было целых семь штук, несколько добротных крытых тентами телег, напоминавших транспорт переселенцев Америки. В других караванах были разные транспортные средства: одноосные и двуосные повозки, шарабаны и арбы с колесами почти в два раза больше длины телеги. “Ну что ж, – подумала я, – хотя бы изобрели уже колесо, и транспортная сеть у них есть”.

Внизу было довольно шумно. Где-то стучал по наковальне молот, значит, тут была какая-то ремонтная мастерская. Ржали лошади, мычали быки. Лагерь перед переправой проснулся и жил многоголосой дорожной жизнью. В долине по извилистой дороге ползли путешественники. Скоро эта придорожная парковка заполнится, ожидая, пока переправа снова заработает. А для меня такая суматоха и столпотворение совершенно разных людей давали прекрасную возможность прибарахлиться, изучить местных и, возможно, к кому-то прибиться. Странности одежды и неумение говорить, можно списать на иностранное происхождение. Кто тут проверит? Осталось только понять, как тут относятся к беспризорно шатающимся детям.

Солнце стало припекать, я вытащила из-под елки промокшие чуни, развесила их на солнце. Сама нашла местечко среди камней, так чтобы видеть лагерь внизу и свое убежище, чтобы, если что, быстро ретироваться под елку. Хотя, даже если кто-то найдет шатающегося в лесу худого ребенка, вряд ли сочтет за злодея.

Среди путешественников встречались дети и женщины. Люди были одеты по-разному. Одни женщины носили что-то похожее на кимоно со штанами и платками на голове, другие – многослойные юбки в основном серого, грязно-зеленого и коричневого цвета. У большинства на голове были платки, у парочки я увидела шапки наподобие шутовского двухрожкового колпака. Дети в основном бегали в длинных подпоясанных рубахах и штанах. А вот девочек в юбках я не заметила.

Еще я заметила в стороне, где стояли накрытые черной травой навесы, узников. Люди были разного возраста и пола, в потрепанной одежде. Сидели в загоне, как скот, у ограды загона на привязи бегали черные лохматые псы. В душе шевельнулся колючий страх – главное, остаться свободным человеком. Рабство – это не для меня.

Но пока надо было привести себя в порядок, чтобы не выделяться чужими огромными портками среди толпы. И я принялась за работу. От поваленного серого остова ели отколупала длинную сухую щепу. Сырые прутки на крючок не годились. Кое-как из щепы сделала несколько небольших деревянных шпажек. Парочку заострила, на одной попыталась вырезать крючок. Но нож был тупым, а руки вообще ничего не умели. Да, вот так. Никаких тебе супер навыков прошлого хозяина тела, памяти там… Ровным счетом ничего. Спасибо на том, что ходить могла, руки и ноги слушались, хватательный рефлекс выражен. Девочка в прошлом руками ничего не строгала. Так что пришлось учить саму себя правильно держать нож. Его тупизна была даже на руку, я ничего себе с первого раза не повредила.

К середине дня тело потребовало еды. Снизу, из людского лагеря, доносились аппетитные запахи жареного мяса, и мое явно недостаточно питавшееся раньше тело пустило слюну, и живот заурчал. Горох, что ли, из мешка пожевать?

Я вернулась в свое убежище, достала мешок с горохом, соль и запечатанный горшок. Положила щепоть соли на язык и рассосала. Закинула пару горошин. Разжевать твердые горошины не получалось, лишь раззадоривало аппетит. Может, размочить их? За несколько часов даже в холодной воде горох разбухнет. Тогда хоть смогу пожевать. Стала расковыривать запечатанный горшок, надеясь, что там что-то съедобное. Не зря же это стояло в коробе рядом с крупой? Притертая и запаянная воском крышка отковыривалась очень плохо, но я справилась. Внутри оказались самые настоящие энергетические батончики. Вернее, та смесь, из которой они делаются в нашем мире: мелко нарезанные сухофрукты и орехи, перемешанные с густым медом. Судя по всему, это очень дорогое лакомство, вон как купец прятал его – с собой в шатер забрал.

Я зачерпнула смесь своей ложкой, положила в рот и рассосала, вспоминая курсы выживальщиков и свой собственный медицинский опыт. Жевать медленно, давая возможность телу насытиться в процессе еды. Организм обезумел от такого количества фруктозы, белков и углеводов, выдал в кровь эндорфины, и меня залило счастьем. Медленно смакуя сладкую массу, я съела четыре полных ложки. Затем закрыла горшок и запихнула его в свое гнездо, прикрыв нательной расшитой рубашкой. Все ценности надо пока тут складывать, а не таскать с собой.

Я снова заняла свой наблюдательный пост и принялась, посматривая за жизнью стоянки, мастерить оголовье крючка. Поставив посередине золотистого кругляшка нож, ударила несколько раз по ручке камнем. Нашуметь я не могла, гомон лагеря разносился далеко вокруг, вряд ли кто-то вычленит в шуме мой скромный стук.

Мониста слегка прогнулась по выбоине. Я отыскала трещинку в камне, чтобы поставить монисту на ребро. Несколько раз ударила камнем по боку, загибая кругляш пополам. Дальше дело пошло веселее. В согнутую почти пополам монисту вставила оструганную заготовку ручки крючка, обстучав камнем несколько раз, зажимая импровизированный наконечник. Самое сложное было впереди. Полукруг на конце палки с крючком, конечно, не был. Надо было или сгибать кончик, или отрубать. Я решила вырубить лишний металл. Хорошо, что железо ножа было тверже материала монисто. Плохо, что работала я с мелкой деталью, а руки, непривычные к такому труду, слушались не очень хорошо. Идеального вязального крючка не получалось.

Тут же моя память из прошлого подкинула ассоциацию. Я словно человек, перенёсший инсульт: всё понимаю, очень хочу действовать руками, а на выходе получается что-то непонятное. Вспомнив о методиках восстановления функций для таких пациентов, осознала, что мои знания, хоть и не профильные, все же оказались кстати. Я делала медленные движения, помогая своей правой руке левой, и повторила это множество раз, пока рука не начала слушаться. Хорошо, что «реабилитация» шла быстрыми темпами – руки начали отзываться намного лучше.

После получаса неуклюжих попыток и отбитых пальцев, я, наконец, добилась своего. Злость бурлила во мне, как непокорный вулкан: голова знала, как создать идеальный инструмент, а руки всё ещё отказывались слушаться. Однако, как гласит старая мудрость, терпение и труд всё перетрут.

Через час на конце щепки красовался довольно грубый наконечник крючка с острыми краями и носиком, который даже в своём несовершенстве вызывал у меня гордость. Я уселась шлифовать неровности и заусенцы, шаркая свой примитивный инструмент по камню. Мой крючок напоминал скорее гарпун, далёкий от идеала, но уже мог выполнять функцию прокола и поддевания вязки.

Затем пришла очередь точить нож; за неимением настоящего инструмента снова пришлось шаркать лезвие по камню. Идеально острое лезвие я не создала, но уверенно могла оставить надрез на ткани чужих штанов. Нитки, которыми были сшиты штаны, поддавались намного хуже, словно упрямые противники, не желающие капитулировать.

Подготовка инструмента заняла много времени, почти полдня. Я успела снова проголодаться и измучиться от жажды. Вода, собравшаяся в выбоинах камня, являлась соблазнительной альтернативой, но полчаса, терзаясь от жажды, я упорно боролась с навязчивыми правилами своего воспитания: пить сырую жидкость из лужи? Ведь там может скрываться всякое! В конце концов, я преодолела свою брезгливость, дав себе слово, что как только представится случай, я найду способ избавиться от паразитов, начну кипятить воду и ухаживать за собой.

Работая над своим инструментом, я постоянно поглядывала на крепость и лагерь, отмечая, где что находится, и, выдумывая, что и как могу украсть из запасов еды. Прогретый солнцем воздух ускорял таяние свежевыпавшего снега, и река заполнила всю ширину ущелья. Люди, осознав, что придется проторчать у переправы несколько дней, устроили импровизированный рынок. Толпа металась между рядами, присаживалась к кострам, оживленно разговаривая. Ограбленный мною купец выставил зазывалу, который уговаривал проходящих мимо людей заглянуть в его шатёр. Наблюдая за этой картиной, я поняла, что шатёр посещали люди небедные. Торг у купца шёл бойко, его работник даже привёл большого лохматого коня, выторгованного в обмен на какую-то коробку. Нередко из шатра выходили люди, неся горшочки с медовыми сладостями. Этих я провожала недобрым взглядом, задумав украсть ещё парочку для себя.

Долго раздумывала, как же переделать свою одежду. Самым простым решением было просто ушить штаны. Во-первых, количество необходимых швов в этом случае намного меньше, во-вторых, не требовалось кроить сложные конструкции. Я разложила брюки на земле и аккуратно распорола боковые швы. С помощью шерстяной нитки измерила обхват талии и бёдер, добавила десять сантиметров и, вооружившись ножницами, безжалостно отрезала лишнюю ткань с боков. На уровне пояса убрала излишки, и в итоге получилась некая абстракция, напоминающая детский комбинезон-ползунки.

Из оставшегося куска ткани, отрезанного от штанины, я нарезала тонкие шнуры. Стащила с себя моток шерсти, решив пожертвовать часть скрученной нитки на боковые швы. Но перед этим я взялась за один край нитки будущего бокового шва штанины и, проделав крючком, воздушные петли из тканевого шнура, ощутила, как возвращается ко мне чувство прекрасного, которое не покидало меня и в прошлой жизни. Практичность тоже не оставила меня: я решила, что мои новые штаны должны иметь возможность расширяться на несколько размеров. Ведь неизвестно, что под низ придётся поддеть.

Для реализации этого замысла я взяла за основу традиционную одежду североамериканских индейцев и модные спортивные брюки со шнуровкой по боковому шву. Вот я и привязывала к краю ткани петли, в которые потом можно будет вдеть шнурок и затянуть брюки до той ширины, которая будет необходима.

Инструмент, конечно, у меня был аховый, моторика рук тоже. Это в моём мире развивать мелкую моторику начинали с раннего детства, учёные умы увязывали ловкость пальцев с развитием головного мозга, но этим конкретным телом, в которое вселилась я, никто не занимался, поэтому мне пришлось учить саму себя работать крючком. Неумение, помноженное на ужасный инструмент, выводило из себя, но я пыхтела над поставленной задачей, сантиметр, за сантиметром навязывая на край ткани петли. Поймала себя на том, что от натуги пытаюсь языком достать собственный нос. «Вот это да, да я просто какой-то питекантроп, Маугли». Пришлось следить не только за тем, что делаю руками, но и за своим лицом.

Первые тридцать петель делала долго, затем пальцы привыкли к новым навыкам, и дело пошло быстрее раза в два. Вторая брючина тоже обзавелась боковыми петлями. Следующие шестьдесят петель, привязанных к переднему полотну штанин, я сделала ещё быстрее. Затем вывернула штаны наизнанку, скрепила боковые швы суровой шерстяной ниткой. Получилось, ну уж как получилось. Примерила – по крайней мере, это уже штаны почти моего размера, ничего не мешает двигаться. Воодушевлённая первым успехом, я обвязала крючком бока и пояс полотнищ комбинезона. Приделала в районе талии несколько петель под подвязку. Привязала на спинку лямки. Осталось только придумать, как эти лямки крепить спереди, да так, чтобы они в процессе движения не спадали. Навязала на переднюю часть петли, лямки завязала к ним шнурками. К вечеру у меня были самые настоящие штаны на лямках. Почти по моему размеру. Пожалуй, портила вид только ширинка, которая болталась разрезом в районе груди.

Удовольствие от хорошо проделанной работы портил голод. Единственное место, где можно было раздобыть еду, было внизу, в людском скопище. Штаны теперь у меня были, а вот рубахи нет. Солнце клонилось уже к закату, и ушить так же, как штаны, рубаху купца я бы не успела. Решила натянуть под низ комбинезона шитую девичью рубашку; красоту будет за комбинезоном не видать, только рукава и часть горловины. Примерила, оценила. Слишком белая и рисунок яркий, привлекать будет. И решила из отрезанной брючины соорудить по-быстрому накидку. Всего дел – распороть шов и под горло подвязать завязкой, которая раньше подвязывала низ брючины. Одела придуманный наряд. Накидка, конечно, так себе, но зато шитьё рубашки скрывает. В сумерках, да в огнях костра ничего не разглядят.

И засобиралась посетить людской лагерь, чтобы разжиться чем-то съестным. Свои сокровища сложила в гнездо, прикрыла лапником. Оставила горшок, мешочки с крупой, отрез ткани. Отрезала от мониста два кругляша. Вдруг это местные деньги, может, выменяю на что-нибудь полезное. Сложила ещё в мешок миску, ложку, нож и обрезок брючины, чтобы не таскаться с абсолютно пустым мешком, привлекая своей нищетой чьё-то внимание.

Перед отправкой в придорожный лагерь я решила умыться и прибрать спутанные нечёсаные волосы. Расчесать их мне было нечем, но попытаться сплести хоть какую-то косу и убрать под бандану я попробовала.

Умывалась из лужи, надеясь, что на самом деле не просто размазала по лицу грязь. Рассмотреть себя было не в чем. Ну, буду считать, что в сумерках мой внешний вид никого не напугает.