Энжел Вайлд Записки Безумца

Дневник, что я обнаружил в столе

Среди пыльных вещей в старом столе я обнаружил дневник. Потертая обложка, пожелтевшие страницы, знакомый почерк… Я сразу понял, что писал его сам. Но читая, все больше убеждаюсь, что не могу припомнить, чтобы всё описанное в нем происходило на самом деле.

Всю жизнь моей целью был поиск Божественного следа — так я назвал частичку, что оставляют после себя боги, спускаясь в наш мир. Поэтому я много путешествовал, наблюдал, расспрашивал, изучал. Со временем люди перестали называть меня по имени. Для многих я стал Безумцем — стариком, сошедшим с ума и посвятившим жизнь погоне за сказками.

Наверно, они были правы, но этот дневник не дает мне покоя. Почему я не помню ничего из написанного? Что со мной произошло? Причина — старость, постепенно забирающая память или я написал это в пьяном бреду и теперь пытаюсь выдать за действительность то, чего не было на самом деле?

Я провёл пальцами по строкам, будто надеялся нащупать в них хоть крупицу истины, и добрался до последней страницы. Там, на полях, чужой рукой была выведена фраза: «Ты вспомнишь, когда придёт время». Почерк был твёрдым, уверенным и от этого он казался ещё страшнее. Будто кто-то знал, что однажды я сяду здесь, буду листать эти страницы и мучиться вопросами, на которые не хочу знать ответов.

Запись первая

Мать заболела года два назад. Сначала лекари утверждали, что болезнь отступит, а затем перестали давать какие-либо обещания. Последние месяцы она перестала вставать с постели, все чаще моля богов положить конец ее мукам.

Я ненавидел эти мольбы. Не потому, что боялся потерять мать, а потому, что она просила о смерти тех, кого не существует.

В тот день ее состояние резко ухудшилось. Мать часто закрывала глаза, разговаривала сама с собой и внимательно смотрела в угол комнаты, словно там кто-то стоял. А потом она начала бредить: мать говорила, что видит Мортэма — бога смерти. Тогда я не придал этому значения и продолжил перебирать свои записи. Она уверяла, что он приходил к ней и сказал, что на меня возложена важная миссия.

По ее щекам текли слезы, а я подошел к кровати, налил воды, взял с тумбы таблетки и протянул их ей. «Я не схожу с ума!» — закричала она, оттолкнув мою руку. Таблетки покатились по полу. Я наблюдал за маленькими белыми шариками, которые катились по полу, прежде чем опуститься перед матерью на колени и осторожно взять ее ладони.

Ей было страшно, а подобрать правильные слова мне не удавалось. Поэтому в этой тишине мы просто замерли. Когда она немного успокоилась, я отпустил ее руки. Мать взяла дрожащими пальцами стакан и таблетки, выпила лекарство и тяжело опустилась на подушку. Только после этого я позволил себе подняться, вытер слезы с ее лица и поцеловал мать в щеку.

Молчала она долго, мне даже показалось, что уснула. Но потом едва слышно произнесла: «Он сказал, что ты станешь проводником духов, а люди провозгласят тебя Посланником богов». Это были ее последние слова

Теперь я стоял у свежего могильного камня и по моим щекам текли ручейки слез. Моросил мелкий дождь, ветер раскачивал ветви деревьев, а к сапогам липла грязь. Я долго смотрел на ее имя, высеченное на камне, а в голове вновь и вновь звучала фраза матери: «Посланник богов». Я поднял глаза к серому небу и тихо, едва слышно, спросил: «Действительно ли ты приходил к ней, Мортэм? Зачем?». В тот день в голове впервые пронеслась мысль о том, что существа, в которых я никогда не верил, могут существовать.

Запись вторая

Со дня смерти матери прошло несколько месяцев.

Когда я в очередной раз возвращался домой с работы, услышал заливистый смех. Не знаю, что заставило меня пойти на звук, интерес, или нежелание возвращаться домой, но, в попытке найти его источник я долго петлял меж домов. Пока, наконец, не вышел к небольшому пабу.

На подоконнике заведения сидела девочка. На вид ей было не больше десяти лет. Черные, как смоль, волосы спадали на плечи, а кожа была неестественно бледной, словно никогда не видела солнечного света. Девочка весело смеялась, глядя в окно.

Я подошел поближе и проследил за направлением ее взгляда: в пабе дрались двое мужчин. Ничего необычного для подобного заведения. И тут я заметил, как девочка подняла руку и пошевелила пальчиками — в ту же секунду один из мужчин нанес удар. Она качнула кистью другой руки, и второй бросился вперед.

Это всего лишь совпадение, не больше. Но чем дольше я наблюдал, тем отчетливее видел эту странную закономерность. Каждое искусное движение ее тонких пальчиков отзывалось в движении дерущихся мужчин. Они больше не выглядели людьми, действующими по собственной воле, скорее были похожи на марионеток, за невидимые нити которых осторожно тянул искусный кукловод. По моей спине пробежал неприятный холодок.

Когда мужчины выбились из сил, девочка печально вздохнула и перевела взгляд на меня. Наши взгляды встретились. Ее черные глаза блеснули алым цветом, а губы медленно растянулись в улыбке, будто она увидела не случайного прохожего, а того, кого давно ждала.

Девочка легко спрыгнула на землю. В руках она держала старый фолиант. Я готов поклясться, что его здесь не было! Бледная девочка протянула его мне со словами: «Тебе велели передать оттуда, Посланник». И ткнула своим тоненьким пальчиком в небо, туда, где висели серые облака.

Я невольно вздрогнул и спросил, кто велел ей передать мне книгу. Голос прозвучал хрипло, будто слова царапали горло. Девочка не ответила, лишь улыбнулась шире — так, что эта улыбка уже не казалась детской, а отдавала чем-то древним и холодным — и вложила фолиант мне в руки.

Книга оказалась неожиданно тяжелой. Я перевел взгляд на фолиант. Старая кожаная обложка была холодной, по телу пробежала легкая дрожь. В тот же миг раздался смех, резкий и звонкий, словно звук колокольчиков.

Я поднял взгляд и замер. В том месте, где только что стояла девочка теперь никого не было. Она не скрылась за углом, не убежала куда-то по узкой улице, а просто исчезла, словно ее и не существовало.

Я стоял, не в силах пошевелиться. Редкие прохожие бросали на меня косые взгляды, кто-то даже замедлил шаг, возможно гадал, что со мной не так. Эту встречу можно было бы принять за галлюцинацию или игру уставшего разума, но фолиант в моих руках говорил об обратном. Его вес был настоящим, а терпкий запах — ощутимым.

Домой я вернулся после захода солнца. Улицы значительно опустели, людей и повозок практически не было. Причиной мог быть и холодный осенний ветер, и мелкий дождь, который через несколько часов сменился ливнем.

Я не был стар. Но те годы, что я провел среди старых книг, летописей и легенд, научили меня чувствовать вес каждой страницы. И потому с каждым шагом я сжимал переплёт все крепче. А книга, казалось, цеплялась за меня в ответ, не желая отпускать.

Наконец я положил книгу на стол и осторожно провел ладонью по кожаной обложке. Фолиант выглядел древним: потрепанная обложка, пожелтевшие страницы. Часть из которых была пустой, будто те ждали своего автора. Остальные содержали мифы и легенды, о которых не упоминала ни одна известная мне книга.

Я пролистал несколько страниц, потом еще несколько. Незнакомые имена и места, истории, противоречащие всем известным хроникам Горькая усмешка тронула губы: «Очередной бред!». Я захлопнул фолиант и спрятал его в сумку.

Запись третья

Прошло чуть больше недели с тех пор, как фолиант появился в моем доме. Каждый вечер я открывал его, с целью прочитать еще несколько страниц, и каждый раз не замечал, как проходили часы.

Книга не была похожа ни на один труд, который мне доводилось держать в руках. Одни страницы рассказывали о сотворении мира, другие оставались совершенно пустыми. Иногда мне казалось, что на них проступают буквы, но стоило приблизиться, как они исчезали. Я убеждал себя, что это из-за усталости. Однако на этом странности не заканчивались.

Несколько раз я просыпался среди ночи и обнаруживал, что фолиант раскрыт, хотя был уверен, что закрывал его. Однажды я нашел книгу в другом конце комнаты! Другой раз мне показалось, что кто-то перелистывал страницы, пока я спал. Тогда я резко проснулся, но в доме никого не было, а книга была закрыта.

С каждым днем становилось все труднее объяснить происходящее здравым смыслом.

В тот вечер я задержался на работе дольше обычного. Дом увидел еще издалека, над крышей поднимался густой черный дым. Я сорвался на бег. Когда оказался на своей улице, пламя уже пожирало стены. Огненные языки вздымались над крышей, а жар ощущался даже через дорогу. Вокруг собрались соседи.

Маги воды напряженно переглядывались, стараясь потушить пламя и обуздать стихию, но все было тщетно. Они, как и я, понимали, что это необычный пожар: в пламени была какая-то чужеродная, неведомая сила. Она не просто сопротивлялась их усилиям, но и смеялась над стараниями магов.

Один из магов, тяжело дыша опустил руки: «Мы не сможем потушить пожар». В глазах мага застыла усталость. Он сделал все, что мог, и теперь был вынужден признать свое бессилие.

Я сорвался с места и бросился к дому, но меня удержали. Крепкие руки схватили за плечи, не позволяя вырваться. Я дергался, кричал, но хватка была железной, безжалостной. Меня вынудили стоять и смотреть как исчезает все, что было мне дорого: книги, записи, письма матери

Когда огонь стих, а от дома остался лишь обугленный остров, я пошел осмотреть территорию, в надежде найти хоть что-то. Не осталось ничего, лишь сажа и пепел, но тут я увидел его — фолиант, что лежал не тронутый пламенем на куче пепла. Я осторожно поднял книгу, она была холодной. Холодной настолько, что пробирало до костей, словно фолиант лежал среди вечных снегов, а не в горящем совсем недавно доме.

Именно тогда я понял, что книга — новая страница в моей жизни.

Ночевать было негде. Монет едва хватало на еду, что уж говорить о комнате в таверне. Сосед Рэн предложили мне пожить у него. Я согласился, Рэн всегда был добрым человеком, часто помогал нам с матерью. Его жена Юна встретила меня тепло. Она накрыла на стол, принесла горячую еду и только сейчас я понимаю, что странности начались почти сразу.

Рэн за ужином часто бросал косые взгляды на мою сумку, несколько раз предлагал взять ее. Каждый раз я отказывался и каждый раз он улыбался, но в его глазах мелькало раздражение. Юна же, словно невзначай, расспрашивала о книге: откуда она, старая ли, что в ней написано. Отвечать на эти вопросы я не хотел, поэтому старался избегать ответов на эти вопросы и прятал взгляд.

Ночью, я долго не мог уснуть. Пожар вновь и вновь возникал перед глазами, стоило их закрыть. Почему фолиант уцелел? Я достал книгу из сумки, хотел найти ответ. Внезапно за дверью раздался тихий скрип, я поднял голову. Они вошли бесшумно: хозяин шел впереди, с топором в руках, хозяйка держалась позади, сжимая в руке длинный кухонный нож.

На мгновение Рэн замер, увидев фолиант в моих руках. В его взгляде мелькнуло нечто большее, чем простая жадность — это было почти благоговение, смешанное с яростью. «Отдай ее» — прошептал Рэн. Больше он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к фолианту. Рэн сделал еще один шаг вперед. «Отдай» — дрожащим голосом повторила Юна. Их глаза были широко раскрыты, зрачки практически исчезли. Я впервые увидел на человеческом лице смесь восторга и безумия.

Теперь мне все стало ясно. Они не пришли грабить, они пришли убивать. Не раздумывая, я прижал к себе фолиант, схватил сумку, что лежала рядом, и бросился к окну. Позади раздался крик. Топор врезался в деревянную спинку кровати. Я выпрыгнул из окна. Под ним стоял старый сарай — я приземлился на его крышу и скатился вниз.

Фолиант я быстро убрал в сумку: так бежать было удобнее. Я мчался по ночным улицам сквозь город, петляя между домов так быстро, как только мог. На встречу выбежал незнакомы мужчина. Стоило ему увидеть меня, как он остановился, его лицо исказилось, взгляд зацепился за сумку, а затем он бросился вперед. Затем выбежал еще один мужчина, затем женщина. Через несколько минут за мной гнались десятки людей. Кто-то пытался выхватить у меня сумку, кто-то кричал: «отдай книгу!». Их движения были одинаково резкими и ломанными. Словно ими управляла невидимая рука. Что случилось с этим городом, почему всем резко понадобилась книга?!

Остановиться я смог лишь на берегу Астилло. Волны с глухим шумом разбивались о прибрежные скалы. Берег Астилло стал тем местом, где я наконец смог выдохнуть, а шум волн заглушал бешеный стук сердца. Я опустился на холодные камни, прижал к груди сумку и только тогда понял: я не знаю, куда идти дальше.

Запись четвертая

С момента моей предыдущей записи прошел месяц. За это время я сменил несколько таверн, стараясь нигде не задерживаться надолго. Мне казалось, что стоит остаться на одном месте надолго и люди вновь начнут охоту за книгой. Даже несмотря на то, что этого не происходило — страх не уходил.

Каждое утро я просыпался с одним и тем же желанием — избавиться от книги. Иногда я собирался бросить ее в канал, или море, иногда хотел закопать в лесу, сжечь в огне. Но каждый раз я не мог избавиться от фолианта. Меня останавливал не страх, а любопытство. Слишком много произошло после появления книги, чтобы считать ее обычной древней рукописью и если я уничтожу ее сейчас, то останусь без ответов. Тогда я открыл фолиант и уже не смог закрыть.

Теперь я читал книгу совсем иначе. То, что в нем записано, едва ли можно назвать легендами: каждая страница описывала события так, словно сам автор видел сотворение мира. В текстах рассказывалось о том, как Аврора, Богиня жизни, создала идеальный мир, который познал смерть с приходом Мортэма; как появились Леора и Джемиша — дочери первородных, олицетворяющие добро и зло; как Мортэм создал Камиэля — повелителя войн, и как возникли духи.

Я много раз перечитывал эти легенды, но слепо верить всему, что написано, я не мог. Страницы шептали о тайнах этого мира, но голос их звучал слишком уверенно, чтобы быть просто выдумкой.

Больше всего меня интересовало другое: одно и то же место упоминалось в тексте слишком часто — Морозный лес, в северной империи Никскор. Я долго размышлял и пришел к выводу, что подтвердить написанное в книге может лишь путешествие. Если хотя бы одно место может оказаться правдой, то и все остальное тоже. В этот же вечер я решил отправиться в Никскор.

Острова Сандао я покинул ранним утром. Корабль медленно отходил от пристани, а я долго смотрел на исчезающий берег. Еще несколько месяцев назад я бы ни за что не покинул это место, но теперь меня здесь ничего не держит. Корабль спокойно рассекал воды Жемчужного моря, а спустя несколько дней, мы вошли в океан Этернис. Матросы рассказывали старые морские легенды, смеялись, играли в кости, а я все свободное время проводил за изучением фолианта.

Через неделю показались суровые берега Никскора. Стоило кораблю войти в воды Северного океана, как ледяной ветер ударил в лицо. Я ожидал увидеть замерзшие воды, но океан оставался свободным ото льда. Это удивило меня сильнее всего. Интересно, это особенность местных земель или заслуга правителей? А может, и то и другое?

На корабле я добрался до портового города Никсанджел, оттуда, вместе с рыбаками, перебрался на восточное побережье, а затем на телеге добрался до Альбо.

Военный город производил совсем иное впечатление, чем остальные города севера. Здесь почти не было детского смеха, музыкантов и шумных рынков. Лишь стук сапог, звон оружия и короткие команды солдат. Дома же выглядели сурово, напоминая каждому: «Не забывай — это военный город». Пока я шел по улицам, все сильнее ощущал: передо мной не просто город, а одна большая крепость — впрочем, так оно и было. Город окружен стеной из серого кирпича, а, по словам местных, в военное время сюда эвакуировали почти все население северной империи.

К Морозному лесу, расположенному за городской стеной, я вышел вечером. Его гигантские деревья возвышались надо мной, как древние стражи, корни которых уходят намного глубже, чем память человека. Лес смешал в себе множество разнообразных запахов: свежесть, терпкая хвоя, мерзлая кора, замерзшая, почти каменная смола. Но больше всего поражала тишина. Морозный лес словно замер, настороженно, следя за каждым моим шагом. Здесь было так тихо, что, казалось, я уловил звук снежинки, опустившейся на ветку ели.

Я бродил по лесу долго, все больше убеждаясь, что написанное в книге — ложь. Надежда таяла с каждым шагом, оседая снегом на одежде. Но когда я, окончательно отчаявшись, вышел к берегу ледяного озера, в тот самый миг, когда серебряный диск луны достиг середины неба и вспыхнули звезды, я увидел нечто понастоящему волшебное.

В центре замерзшего озера, ледяная гладь которого переливалась розовыми, зелеными и голубыми оттенками северного сияния и, точно зеркало, отражала звездное небо, стоял олень. Его белое одеяние было похоже на пушистый снег, а изящные ветвистые рога едва тронуты серебром инея. Олень спокойно прислушивался к окружающим звукам, он не боялся грозного, серого волка, что стоял на одном из берегов озера, несмотря на то, что тот скалился и облизывал обнаженные клыки. Вот он — хозяин этого места! Ни одно существо, живущее в Морозном лесу, не посмеет подступить к нему.

Вдали меж деревьев мелькнула рыжая шубка лисицы. Она точно вспыхнувший огонек ярко выделялась на фоне заснеженного леса. Олень лениво повернул свою голову. Рыжая плутовка ловко запрыгнула на один из валунов, гордо села, прикрыв пушистым хвостом лапы, и подняла голову вверх — к бездонному небу.

Олень опустил голову. Он стоял в центре замерзшего озера, ледяная гладь которого отражала мягкие переливы северного сияния и мерцающие в небе звезды.

Когда под моими ногами хрустнул снег, хозяин дернул ухом и резко поднял голову. Он смотрел на меня. Волк уловил это движение. Зверь зарычал и сорвался с места, бросившись в мою сторону.

Я замер от ужаса, холод начал пробираться под кожу, сковывая движения. Когда волк приблизился, передо мной мелькнула белоснежная шерсть оленя. Зверь резко остановился и, поджав хвост, побрел вглубь леса.

Хозяин повернул ко мне голову. Оленя окутало облако снега и вмиг он превратился в девушку! Красавица мило улыбнулась и протянула мне руку — я ответил на этот жест. На ней было белое платье, а волосы отливали серебром — словно она сошла с полотна искусного художника.

Девушка, невесомо ступая по снегу, отвела меня к выходу из леса, а перед тем, как отпустить, робко произнесла: «Я была рада увидеть тебя в моем лесу, Посланник. Но сюда тебе еще рано. Мы увидимся, когда придет время». После этих слов она вновь обернулась оленем и скрылась среди деревьев.

А я остался стоять, сжимая край пальто, я наконец осознал, что фолиант не лгал. Именно в этот момент привычный мир рассыпался у меня на глазах.

Запись пятая

После возвращения из Морозного леса я сразу же открыл фолиант. То, что я увидел перевернуло все мое представление о мире: духи существуют! И одного из них я видел собственными глазами — не просто услышал легенду или попытался убедить себя в увиденном, а стоял перед существом, которое любой ученый счел бы галлюцинацией.

Что-то внутри, конечно, подсказывало, что это не правда. Я часто задавался вопросами: не мог ли я тогда замерзнуть насмерть среди снегов? Не был ли тот разговор последней грезой угасшего разума? Возможно, я до сих пор лежал где-то в лесу, а все происходящее — предсмертный бред.

Тем не менее я остался в Альбо. Возвращаться домой не имело смысла. После пожара меня там ничего не ждало, а теперь появилось чувство, что именно север хранит ответы на все мои вопросы.

Фолиант стал моим единственным собеседником. Я изучал его, жадно погружаясь в текст, каждый день перечитывал уже знакомые страницы, пытаясь найти то, что прежде ускользало от меня. Легенды перестали быть легендами. Теперь они — указатели на карте, ведущие в никуда и ко всему одновременно.

Вскоре мне начали сниться странные сны.

Все началось с того, что я стоял не берегу бескрайнего темного моря, рядом, выброшенные морской пучиной, лежат кости исполинских созданий. Среди них раздавалось мелодичное пение. Оно звучало где-то впереди. Во сне я всегда шел на этот голос — и всегда погибал. Среди волн скрывалась женщина, ее длинные волосы развивались на ветру, а она продолжала петь. В фолианте это существо названо сиреной. Стоило мне сделать один лишний шаг ей на встречу, как песня смолкала, девушка ныряла в воду и через мгновение она уже разрывала меня на куски, жадно впивалась в плоть своими клыками, утаскивая на дно под безумный хохот.

Позже эти сны сменились другими.

Теперь я видел зал, покрытый льдами, с безликими фигурами, а в центре —девушку в белом. Она кружилась в своем бешеном танце, приглашая присоединиться к ней, а после шептала что-то, на непонятном языке. Однажды мне даже удалось разобрать одну фразу: «im mortes». Каждый раз после этих слов я просыпался — и каждый раз слышал заливистый детский смех.

Сначала я думал, что он доносится с улицы, подходил к окну, но там никого не было. Но потом я начал слышать смех в коридоре, я открывал дверь, но и там было пусто. Рассказывать об этом окружающим я перестал, даже за бокалом пива. Люди итак смотрели на меня с опаской.

Спустя несколько дней во снах появилась девочка.

Та самая, бледная девочка, что дала мне фолиант. Она больше не казалась ребенком, не смеялась. Девочка сидела рядом и гладила меня по голове, словно заботливая сестра, не редко она обнимала меня так крепко, что становилось трудно дышать. Девочка говорила: «Вестник помешает тебе. Мне так жаль». Я не понимал, о чем она говорит.

А потом старые сны вернулись — только теперь на месте сирены и танцовщицы была маленькая девочка. Она топила меня, кружила в танце, разрывала на части, шептала непонятные слова и смеялась. Всегда смеялась.

Так было до тех пор, пока я не перестал различать сон и явь. Я видел девочку везде: на улицах Альбо, в окнах домов, среди прохожих, в тенях, но стоило моргнуть, и она исчезала. Потом я начал слышать шаги за спиной. Обернусь — никого. Каждый раз я убеждал себя, что схожу с ума. Но однажды я увидел ее на страницах фолианта! После этого захлопнул книгу и долго не решался ее открыть, а сны отступили. Но фолиант манил, и я вновь открыл его.

Именно тогда я увидел свой последний кошмар.

Я не видел ни моря, ни храма, ни девочки, только слышал голос в голове. Не помню, что он говорил, но отчетливо помню приказ: сжечь поселение, убить всех, не оставить никого в живых. Этот приказ я отдал людям, которые шли за мной. Мужчины и женщины, способные повелевать огнем, сразу бросились вперед — они сжигали людей заживо, а я наблюдал за происходящим.

Проснувшись, я обнаружил, что плачу. Той ночью я впервые начал бояться самого себя. А что, если это были не сны Тогда безумие могло стать далеко не самой страшной моей проблемой.

Фолиант лежал там, где я оставил его вечером. Я протянул руку и хотел закрыть его: «Нужно перестать читать книгу. Нет, не могу».

Запись шестая

Первый сон не покидал меня. Даже спустя месяц я помнил черное море и кости, возвышающиеся над волнами. Я пытался убедить себя, что это лишь плод больного воображения, но одна деталь не давала мне покоя. Во сне я видел горные пики, что возвышались у самого берега.

Я хотел найти их, но я не знал, где они находятся, а зарисовки на картах были не точными, а в путевых дневниках —отсутствовали. В глубине души я хотел доказать, что мои сны не имеют ничего общего с реальностью, но тогда это окончательно подтвердило бы, что я схожу с ума.

Вскоре мне удалось найти изображение этих гор. В тот день я решил развеяться и отправился в столицу Никскора — Сноухард. Мне было интересно увидеть императорский дворец и посмотреть на местные достопримечательности.

Прогуливаясь по торговой улице, я остановился возле лавки художника. Среди большого количества искусных работ мое внимание привлекла лишь одна картина. На ней, был изображен горный хребет из моих кошмаров. По словам художника, это место называется Великим горным хребтом и находится на северозападе Никскора, на берегу Северного океана.

В тот же вечер я услышал разговор молодых аристократов: они, прогуливаясь, смеялись над рыбаками. По их словам, на северозападном побережье, у подножия Великого горного хребта, из моря время от времени выбрасывало останки исполинских существ. Рыбаки назвали то место Городом мертвых китов. Это стало последней каплей.

Несмотря на то что большинство жителей считало эти истории выдумками, я отправился туда. Чем дальше я уходил от крупных городов, тем меньше встречал людей, а жители деревень при упоминании побережья смотрели на меня с тревогой. Один старик даже велел мне забыть об этом месте: «Там происходит чтото страшное. Ни один из тех, кто туда отправлялся, так и не вернулся».