Эмин Садыгов Производные смерти

Глава

Предупреждение

18+

Все совпадения с реально существующими людьми и происходящими событиями случайны. Мнения, высказывания и поступки персонажей являются частью художественного замысла и не отражают точку зрения автора.

Действие цикла произведений «Производные смерти» / «Производные любви» / «Производные жизни» происходит в вымышленном мире и является художественным вымыслом автора.

В тексте присутствуют сцены курения, употребления алкоголя и упоминание наркотических веществ, а также описания жестокости и сцен насилия, не являющихся пропагандой таковых.

Все религиозные образы, атрибуты и высказывания, использованные в произведении, являются частью художественного замысла, не преследуют цели оскорбить чувства верующих и не направлены на пропаганду неуважения к какой-либо религии.

В материале могут упоминаться лица и организации, признанные иностранными агентами, а также социальные сети, запрещённые на территории РФ. Данные упоминания являются исключительно частью художественного повествования и не направлены на пропаганду либо распространение информации указанных лиц, организаций и платформ.

© Эмин Садыгов, 2026

Это сова

Предисловие

Я слышу прорывающиеся сквозь сознание голоса. Снова и снова. Пока эхом доносящиеся, но самые страшные, что слышала в своей жизни, и самые дружелюбные, мягкие — те, которым можно довериться в чём угодно.

Не могу дотянуться до лица, чтобы вытереть нос, из которого медленно вытекает кровь. Она мешает мне отдышаться или хотя бы сделать даже небольшой вдох.

Белая сорочка уже давно перестала быть белой, а сейчас больше похожа на тряпку или холст любителя художника-абстракциониста, для которого любая клякса имеет чуть ли не сакральный смысл.

Мне больно. Очень больно. Рубашку, прилипшую к телу, пропитанной по́том, кровью, мочой и слезами, — хотелось разорвать, лишь бы не чувствовать на себе ничего, предпочитая остаться голой.

Честь и уважение к своему телу перестали иметь значение, стоило мне переступить порог учреждения, в котором «лечат» душу.

Если бы я только могла двигать руками… Или ногами, туловищем, головой — да чем угодно.

Если бы я могла закрыть глаза… Может, было бы легче.

Но пока я привязана к какому-то пыточному креслу. Наречь его чем-то иным язык не поворачивается.

Мало того, кроме этого кресла и опутавших его проводов, подключённых к разным частям тела, в этой поганой зеркальной комнате ничего не было.

Думаю, так сходят с ума и теряют рассудок даже самые стойкие духом люди.

— Детка, ты слышишь меня? — уже отчётливо прорвался до меня знакомый мягкий голос, убавив самую неочевидную музыку, что могла играть на фоне.

И зачем-то.

Ответить я всё ещё не могла как минимум из-за крови во рту. Прокусила язык или щёку, которых тоже давно не чувствую. Зато голова готова была расколоться на мелкие кусочки.

Взгляд не мог сфокусироваться ни на чём из-за слёз, что не смахнуть; и вдохнуть по причине той же крови, только из носа.

Я не могла ничего, кроме постукивания пальцами.

В катакомбном подземелье, где должны, скорее, прятать монстров, а не проводить медицинские процедуры на ком-либо из этого мира живых существ, тяжело отворилась дверь и в комнату зашёл едва различимый моим взглядом человек-белый халат, что протянул передо мной пустую миску, куда я, наконец, смогла выплюнуть скопившуюся кровь, после чего тот начал протирать моё лицо, вытащил капу, прочистив ту и вернув обратно в рот после того, как дал высморкаться, и стакан воды, который я осушила залпом.

Он удалился так же быстро, как и появился передо мной, после чего дверь со щелчком захлопнулась, и я снова погрузилась в тишину.

Зловещую и давящую на меня со всех сторон.

Ещё и эти зеркала, где невозможно было спрятать взгляд от того, что в них отражалось.

Я. В них отражалась я.

И на такую себя я не могла не то, что смотреть, но даже мельком ухватиться за силуэт в отражении.

— Лучше? — спросил мой невидимый мучитель. Хотя, скорее всего, себя он считал целителем. Только вот, почему он говорит на английском? Неужели у нас в стране не нашлось нужных специалистов?

Мне почему-то хотелось, чтобы он тоже был французом. А то вечно эти англичане лезут, куда не просят и не лезут, когда речь идёт о жизни и смерти.

— Это Вы так шутите? — не поверила я своим ушам, услышав, лучше ли мне.

— Понимаю, как это может выглядеть, — сочувственным, но нисколько не обнадёживающим был его уставший выдох.

— Вы англичанин? — решила я отвлечься и затянуть время до следующего подхода. Но ни к одному из них я не буду готова никогда.

— Да, — признался он. — Но думаю, ты ненавидишь меня не из-за этого.

— Какое отношение мне испытывать к боли? Благодарность? Вы понимаете, что единственная… кхм, — откашлялась я. — Единственная моя надежда сейчас — сдохнуть в этом поганом, вонючем кресле? — разрыдалась я снова.

— Я знаю, детка.

— Что вы знаете? За что? — я не могла повысить голос, но казалось, будто я кричала сквозь снова накатившую волну эмоций и слёз, застилающую глаза. — Вы же пытаете меня!

— Я знаю, как это выглядит, — уточнил он. — Поверь мне, никакого удовольствия я не испытываю — стоять и смотреть на твою агонию боли…

— За что? — не унималась я и сильнее забилась в своей беспомощности.

— Лучшего не изобрели, — спокойно объяснял он. — Пока что — это самый эффективный метод, что доступен людям, я уже говорил. От классического ЭСТ1[1] толку мало, если он вообще есть…

— Да вы же убиваете меня!

— Нет, мы убираем то, что мешает душе и телу жить. Тебе никто не позволит здесь умереть.

— Почему же вы прячетесь там?

— Я могу не прятаться, — невозмутимо откликнулся тот. — Могу побыть и постоять рядом, но этим сделаю хуже, когда ты выйдешь из этих стен с ещё одной травмой и недоверием ко всем людям, что пытаются тебе помочь, — меня выводил из себя его ровный, и даже беспечный голос, словно мы на лекции с нерадивыми школьниками, которым необходимо рассусоливать буквально каждое слово.

— Ага, легко тебе говорить стоя за стеклом!

— Да, легко, — ладно, этот ответ застал меня врасплох. — Но не думай, что в тебе я не вижу, например, своего ребёнка или любого другого человека, которого не то, что нужно, — а необходимо провести через все круги Аида, чтобы жить стало легче и лучше… Или хотя бы попытаться…

— Не станет, ты не можешь этого знать! Месье доктор! Я либо сдохну, либо выйду с выжженными мозгами!

— Этого не будет. Станет намного лучше, даже если ты сама не веришь, — что неудивительно, конечно, и имеешь на то полное право, но, пока мы живы — всегда есть шанс, а здесь, к тому же, доказательный, а не потому, что мне льстит роль и образ «безумного доктора», пытающего беззащитных девочек.

Отчаяние пробрало каждую клетку души — неизменно приходящей и оставляющей след в моментах, где я не принадлежу сама себе — лишь веянию жизни.

— Мама… — взмолилась я, чуть громче шёпота. — Я хочу домой… очень хочу домой.

— Нам нужно продолжить, дорогая, — безжалостно сухо распорядился он. — Но ты выйдешь отсюда сегодня, завтра, и каждый раз после всех процедур. Тебя здесь не оставят даже на ночь. Послушай… ты будешь жить лучше, чем можешь себе сейчас представить, потому что сидеть в этом допотопном кресле и комнате из фильма ужасов — значит выбрать жизнь, а не то, с чем тебя к нам привели.

Я услышала его вздох, напрягшись всем телом, где ни единого звука не могло добраться до меня.

— Прости меня. Продолжим.

И перед тем, как он начал зачитывать продолжение своего текста, вместе с вновь нарастающим током, что вынуждал болеть даже кости; с лампочками, начавшим своё световое шоу напротив меня; с кровью, что снова начала течь из носа; со слезами и моим безмолвным зовом к папе и маме — пришла одна мысль — которой здесь не место, но, может, станет каким-никаким утешением, пока собственные крики не начнут перекрывать мой внутренний голос.

Сегодня — пятница. И мне исполнилось пятнадцать лет.

Первое мгновенье

Москва. Тихий и мирный угол на юго-западе города, между раскинувшимися парками и одной из ветвей столичной реки. Не той, что на открытках, а другой, — незаметной, может, и забытой. Приличный район, не лучше и не хуже других в чертах города.

Может… Нет, всё-таки есть куда хуже, и куда лучше места, где не то, что жить не хочется, но и мимо стараешься не проезжать.

Влажный после дождя вечер поздней осени. Пасмурно. Атмосфера, как из классической прозы: разноцветные листья после ливня, влажный асфальт, по которому шепчет холодный ветер.

Я обмяк в кресле после проделанной работы. В одной руке — сигарета, в другой — вино. Курю, не отводя взгляда от стены, прожигая её пустым и тяжёлым взглядом. Только проигрыватель с винилом «Led Zeppelin» с песней «D’yer Mak’er» тихо и мелодично напоминал, что жизнь в квартире ещё теплится.

Я не то, чтобы затворник, как может показаться, наблюдая за мной со стороны. Всего лишь человек — один из тех, кого много даже в пределах одного подъезда — одинокий, сдавшийся и смирившийся с ураганом жизни, отбросившей меня очень далеко от пути, что пытался проложить себе сам.

Докуривая и допивая содержимое, я бессильно отрываюсь от кресла и медленным шагом перехожу на кухню, неся в руках разбросанный вокруг меня мусор. Утрамбовав в ведро расходники, вымыл руки и решил, что уже пора и ко сну.

Матильда незаметно и ловко юркнула между моих ног, в попытках обратить на себя внимание. Беря её на руки, чувствую её беспокойный и даже осуждающий взгляд. Сказать в утешение мне нечего, поэтому безучастно глажу её макушку и причмокиваю её в мордочку.

Как и весь последний год-полтора — засыпаю я практически моментально. Да и сон ли это, когда бесчувственно теряешь сознание, даже несмотря на пушистое тёмное облачко рядом, сглаживающее одиночество, но не избавляющее, а иногда и усиливающее его, особенно учитывая… обстоятельства её напоминания о том, что не забудется и не развеется в душе никогда. Матильда лишь мирно посапывает на другой стороне кровати, как и всегда, словно сторожа, пока благополучно не окажусь в объятиях Морфея.

Стыдно за то, что не мог быть и стать для неё настоящим и лучшим родителем. Но скоро всё закончится. Скоро её приютят другие, лучшие, чем мои, руки.

Вот и утро. Такое же, как и всегда: безликое, серое и пустое.

Не раннее и не позднее — в час дня.

Проснулся в том же состоянии, что и засыпал. Тоже — как и всегда.

И так уже довольно давно. Не помню, когда было иначе.

Утро, день, вечер и будни под знаменем «надо»: надо подняться, надо покормить себя и девочку, надо придерживаться распорядка и структуры.

Надо.

Надо.

Надо.

Во всём — во всей жизни.

Обязательную рутину я пережил и по-тихому ретировался из четырёх стен: сначала на студию. Я не помню, как и с чем обращались ко мне девочки. Аня всё переживает о своей безутешной любви к тому, кто…

Даже не помню, что. Потом — безуспешно попробовал перекусить, после — почему бы не пройтись, как и всегда, километров двадцать, а затем — почему бы не пробежаться по книжным и прочих закуткам, до куда не доходит нога капризного москвича, может, приглянётся что-нибудь. Да и на катамаране неплохо было бы прокатиться, в кои-то веки, пока не закроется навигация, а там и основательный перекур, где-нибудь на смотровой скамейке.

Ну, не беря в расчёт, что практически каждое действие сопровождается сигаретой в руках.

Случайный бар, в который я зашёл за горячительным.

За стойкой разлили в стакан на вынос какой-то напиток. В первый раз такое вижу, Барон бы живого места не оставил на том, кто додумается до подобной просьбы в стенах «Провидения»:

— Коктейли навынос? Это что за пиздец? — не сдержался я, обращаюсь к бармену. Вот он, я — человек культуры, вынужденный принять реальность современного мира, за которым перестал успевать.

— На случай, если мест не окажется, а выпить захочется, — безынтересно ответил наливающий.

— А что, если человек попросит стопку виски — ему подадут в стаканчике из-под эспрессо?

— Да похуй, мужик, — отрезал тот и принялся обслуживать следующего, желающего скрасить вечер.

А я вышел и занял приглянувшуюся скамейку неподалёку. Так и сидел: курил, пил и безучастно смотрел вдаль.

Давно не обращаю внимания и не чувствую, когда меня начинают охватывать эмоции. Сейчас — не исключение.

Доходило до абсурда, когда, идя по улице, прохожие останавливали и интересовались, всё ли со мной в порядке.

Не понимая, о чём идёт речь, и с недоумённым выражением лица, поначалу я задумывался над возникшими вопросами, но, не дожидаясь ответа, люди подносили пальцы к своим векам, мол, слёзы текут.

Неловко, конечно, но, спустя время, уже не останавливаясь и не слушая, я начал озвучивать одну и ту же заученную фразу: «Всё в порядке, организм такой».

Вот и входная дверь квартиры. Захотелось постоять минуту-другую и подумать о своём, замерев в моменте. Бывало и такое, словно нужно было настроить и переключить состояние с одного на другое, не беспокоя лишний раз Матильду.

Оставив порог позади, вчерашний, позавчерашний и все прошлые вечера повторились вновь. Как и всегда: погладить, обнять и накормить, достать вино, доделать работу, запивая и закуривая мысли, созидать ни о чём в кресле, пялясь в одну точку, слушая на фоне песню из неизменной коллекции пластинок; невидимо для себя дать волю чувствам — и отойти ко сну.

Утро. Новый день, который закончится иначе. Снова без отличий от предыдущих, но, ко мне будто снова вернулись силы.

Явно неспроста.

Но пока что — это просто день, которых много. Те, что не откладываются в памяти и не определяют жизнь — лишь напоминая о её бессмысленности.

Но не в этот раз.

Этот день — станет олицетворением, кульминацией пути, где его распутье определит будущее.

Скамейку и место созидания в этот раз я выбрал другие. Достав телефон, непривычно медленно и расслабленно, но с жадным, ненасытным вниманием я просматривал фотографии, словно в последний раз. Ведь память — это единственное место, где существует то, что утеряно нами навсегда.

В этот раз свой навзрыд я заметил. Пришёл он, как и всегда — нежданно, но впервые за долгое время, почувствовал его подступ.

Как и не заметил я того, что всё время слушал музыку в наушниках. Что сопровождала меня всегда и дни напролёт: между стенами и улицами города. Между собой и миром. Между настоящим и прошлым, где та или иная песня закрепляла за собой момент, в который я смогу вернуться хотя бы мелодией музыки.

Смеркалось, домой бы. Не хотелось предаваться сантиментам больше нужного в такое мгновение. Мгновение длиною в жизнь, провожая закат или… что люди себе придумывают для вымученной благодарности и наслаждения каждому дню, определяющемуся в мелочах.

Довольно подло принижать сопровождающие нас невзгоды, превознося то немногое хорошее, что может произойти, по большей части, без твоего участия.

Думаю, настроение каждого зависит от настроения самой жизни и мира вокруг.

Ведь, предпочитая не соприкасаться со всем, что происходит с тобой — хорошим и плохим — в тебе меньше остаётся самого себя.

Время пришло — пора в путь.

Убираться было незачем. Всё выглядело вполне себе опрятно.

Матильда. Я позаботился, чтобы её забрали отсюда, но не знаю, сколько времени пройдёт, когда хватятся за неё и за меня, поэтому и пополнил все миски до краёв.

С собой её я взять не могу.

Она мяукнула, стоило мне переступить порог квартиры и начать сборы. Жалобно, но громко мяукала, призывая обратить на неё внимание. Я и обращаю, клубочек, и знаю, что ты чувствуешь, но мне… нужно происходящее сейчас не менее важно, чтобы насладиться прощальным мгновением с тобой.

Но оно придёт, обещаю. И я запомню его навсегда. Ненавижу себя за то, что она не оставляет попыток прильнуть своим пушистым телом к моим ногам или скрести лапками по воздуху.

А я продолжал, словно загипнотизированный, упаковывать чемоданы.

***

Проверив, вся ли работа была доведена до конца, закрыты ли и отправлены по адресам все проекты, расстановку в доме, да и, в целом, всё ли готово к тому, чтобы какое-то время пробыть нетронутым, мне захотелось принять душ.

Горячий, обжигающий, что смоет не только грязь с тела, но и все грехи с души́. Основательно подошёл и к этому вопросу: методично, не спеша, блаженствуя обволакивающим всю ванную паром.

Даже побрился везде, до куда доходили глаза, руки — от приличных до личных границ.

Когда всё было готово, я вновь развалился в кресле, в этот раз — в компании бутылки с настойкой и сигаретами, безразлично изучая формы мольберта и развешанных за ним картин на стене. Одна из них — тоже причина моей безутешной боли… Которую я так и не смог ни унять, ни пережить, ни смириться.

Мне слишком часто говорили, что я не умею отпускать. Видимо, в конце концов, в это я поверил и сам.

… Нужно было подняться за таблетницей, что носил с собой, а только пригрел место.

Думаю, сегодня вполне себе веский повод запить лекарства не водой, по-человечески, а алкоголем.

Непонятно зачем. Но, может, и снизойдёт какое-то откровение на глупую и безрассудную голову.

Я даже знаю, какое именно мне нужно сейчас откровение.

Я… Ничего не чувствовал: ни слёз, ни грусти, ни боли, ни чувства, что совершаю худшую ошибку в своей жизни — лишь решение, которому я сдался целиком и полностью.

Бутылка почти опустела, но я не напился.

Была ещё одна, последняя… Другим она не понадобится, так что…

Заметил, что всё время, пока я жалел себя, расплывшись в кресле, на меня, неслышно и невидимо, боясь совершить лишнее движение, смотрела Матильда.

Не могу посмотреть в её круглые глазки, но… почудилось, будто она плачет и всхлипывает.

«С ней всё будет хорошо, лучше, чем со мной», — утешал я в малодушии себя.

Взяв бутыль и уйдя в мимолётное принятие возникшей мысли, я решил — пора.

Захватив по пути обратно в комнату строительные плёнки, отодвинув собранные чемоданы, попутно отключив оставшиеся электронные приборы, убедился, что закрыл дверь на замок, кинул пожитки на пол и направился к Матильде.

К своей душеньке, к своей доченьке, которой достался такой никчёмный хозя… Родитель, у которого лучший ребёнок, которого и пожелать не мог даже в самых смелых мечтах.

Я присел бабочкой напротив неё и, осторожно поглаживая, в желании не причинить ей боль, крайне неубедительно пытался сдержать эмоции, обращаясь к ней:

— У тебя всё будет хорошо, клубочек, обязательно. Про тебя не забудут и вернутся, — всхлипнул я. — Ты можешь не прощать меня, можешь ненавидеть и злиться — имеешь полное право, я понимаю, ведь… В твоих глазах — я стану предателем.

Я взял её на руки, крепко стиснул в объятиях и поцеловал её в макушку и мордочку, вдыхая её душистый и пушистый запах.

Момент — и я сделал, что должно, выставив её за пределы комнаты и закрыв перед ней дверь.

Клубочек истошно начала завывать и скрести лапами дверь.

Я не могу, Матильда.

Прости.

Всё давно готово, и всё, что нужно — было в этой комнате, в ожидании моего решения.

Достав из комода фотографию в рамке, я протёр её от изрядно накопившейся пыли, ведь лежала она нетронутой практически год, и положил её на полку. На уровень глаз.

Так, теперь — нужно расстелить плёнки.

Я начал думать над местом и общим количеством, чтобы ни в чём не прогадать…

Да, ближе к окну им самое место.

Взглянул на фотографию. Странное ощущение, словно видел её в первый раз, так и поглядывал на неё, между делом, будто она… Пыталась мне о чём-то сказать, обращаясь немыми словами.

Я ухмыльнулся, а может, это была и улыбка.

Улыбка, спустя столько времени. Только вот слёзы я так и не научился вовремя распознавать, а, точнее, не вспомнил, как это удавалось в… другой жизни.

Надо меньше пить.

Закончив, я окинул взглядом результат своего труда:

— Пойдёт, наверное, — оценил я неуверенно вслух.

Закурить — дело крайне необходимое, после всех подвигов спины и коленей, сгибая и распрямляя их до хруста суставов больше, чем за последние лет пять.

И вот, моё внимание снова на фотографии. Я и не заметил, как плюхнулся в кресло, не отводя от неё глаз, чередуя глоток оставшегося алкоголя между потягиванием сигареты.

И уже полноценно улыбнулся, самой широкой и освобождающей в своей жизни улыбкой.

Из коридора донеслись звуки глухого удара, падения и… голосов?

… Это не симптом «белой горячки» меня одолел?

Надо меньше пить…

Скинув окурок в пустую бутылку, я поставил потенциальный экспонат современного искусства под одну из ножек кресла и, по негласной традиции, утверждённой мною же, вытащил пластинку, наверное, с одной из самых важных песен, что сопровождала жизнь в определённый, и даже в решающий её момент.

Ничем не примечательна ни в звуковом, ни в лирическом, ни в культурном выражении. Впрочем, что есть вкус, если не предпочтения души для условий её выживания и развития.

В моей же системе ценностей — песня, да и вся предпочитаемая музыка, была тем, что придавала сил и вела за собой новые мотивы и ритм к самой жизни.

Запустив проигрыватель и поставив пластинку, я настроил её на нужную позицию.

Скрежет дал понять, что всё настроено, как нужно.

Медленно стягивая с себя одежду и, наконец, оставшись в одном белье, я замер — заиграла песня от «Kid Cudi, Ceelo Green» — «Scott Mescudi Vs. The World».

Аккуратно сложив вещи на кресло при первых аккордах, я взял баллончик со спреем со стола и хорошенько прошёлся содержимым по рукам.

Слова разливались по комнате из меня так, словно слушал и подпевал мелодии в последний раз.

Может, так оно и есть.

По крайней мере на сегодня.

Руки начали неметь, но сжать их я пока могу, как и схватить какой-либо предмет.

Всё это время, с первых нот, я не отрывал взгляда от фотографии. Не остановились и слёзы, на которые не обращаю внимания в принципе, как и на продолжающие завывания Матильды, отчаянно пытавшейся прорваться внутрь.

Есть только песня, неуверенный шаг по плёнкам, я и… заключительный, решительный жест — резкое и уверенное движение, выражающее исход всей жизни, на последнем куплете припева.

Рука была тверда и довела задуманное до конца.

Хоть и мгновенно ослабленная, но не подвела в нужный и решающий момент, когда пришло время для последнего взмаха сжатой ладони.

— Сделал, я… я сделал это, — с нарастающим шоком испустил я с придыханием весь воздух в лёгких. — Наконец-то! — окатило меня облегчением от томительного ожидания.

Плёнки начали омываться теменью, пока я аккуратно, словно сервизным действием, возвращал на стол всё, что больше не понадобится, продолжая подпевать песне.

Боли не было, только вот внезапная свалившаяся слабость нарастала всё сильнее.

Надо было допеть, надо было продолжать смотреть на фотографию.

— Петь, нужно… допеть, — молил я себя.

В глазах начало темнеть, но я должен продержаться в сознании настолько долго, насколько возможно — и начал отвешивать себе пощёчины. Никакого эффекта, кроме разбрызганной крови вокруг.