Эмили Грин Заголовок для ее смерти

Пролог

Смерть не приходит внезапно. Бог просто ждал, пока я перестану бороться.

Признаться, смерть всегда ходила вокруг меня. Я чувствовала её дыхание за плечом, когда отчим замахивался ножом; я слышала её шёпот в родильном зале, когда мне отдавали мёртвого сына — такого маленького, тихого, что я даже не успела придумать ему имя. Она не торопилась. Она знала, что я сама приду к ней, уставшая и обессиленная, и тихо скажу: «Забирай».

Я всегда знала, что умру не от старости. Такие, как я, не доживают до седых волос. Мы слишком громко смеёмся, слишком сильно любим и слишком долго сражаемся — даже когда уже давно можно было опустить руки. В шестнадцать я представляла свои похороны: как мама плачет и говорит всем, почему я не пришла к ней, когда мне было плохо. Вот только… я приходила. Но она была занята своей жизнью. Как отчим делает вид, что ему жаль. Юношеская глупость. Желание быть увиденной хотя бы в гробу.

В свои тридцать восемь я написала сотни статей. О чужих жизнях, чужих трагедиях, чужих разводах. Я умела упаковывать чужую боль в красивые предложения, расставлять запятые в чужих слезах, и каждый раз, видя своё имя в подписи, я удивлялась: «Неужели это написала я? Наверное, у редактора было плохое зрение». Синдром самозванца не лечится даже дипломами.

Помню, как в семнадцать я решила поступать в школу искусств. Я уже работала в театре, писала сценарии. Я знала, как строится кадр, как свет падает на лицо актёра. Но внутри всё кричало: «Это не твоё. Ты просто притворяешься. Кто ты вообще такая?» Я бросила. В восемнадцать я родила и вернулась в маленький город, даже не попытавшись. Я сказала себе: «Всё правильно, так и должно быть». И улыбнулась, чтобы никто не заметил, как я плачу по ночам.

Моя жизнь — это акты отчаяния, которые я называла любовью. Но самое нелепое во всей этой истории — я всё-таки влюбилась. По-настоящему. Так, как показывают в старых французских фильмах, где герои смотрят друг на друга, и кажется, что время останавливается. Это случилось, когда мне было уже за тридцать. Я была замужем, у меня были дети, я давно не верила в сказки. И вдруг — он. Человек, который смотрел на меня так, будто я не сломанная, а целая. Будто он видел ту девочку, которой я была до того, как меня разбили. Я не знаю, заметил ли он тогда, как у меня дрожали руки. Я улыбалась и говорила о работе, а внутри всё кричало: «Только не потеряй голову». И он чувствовал то же самое. Я знаю. Он пытался меня спасти. Увести из ада, в котором я жила. И я хотела. Боже, как я хотела пойти за ним!

Но я осталась.

Я осталась, потому что боялась ошибиться. Потому что девочки смотрели на меня и ждали, что я буду сильной. Они хотели своего папу. Разве я могла лишить их того, чего не было у меня? Я думала, что не заслуживаю такого счастья. Что оно — для других. Для тех, кому Бог даёт лёгкие испытания. А мне — нет.

И теперь, я знаю, что та встреча была моим единственным шансом. Моим заголовком для жизни. Но я его пропустила. И это была не любовь, которую я предала. Это была я. Я предала себя. Потому что не поверила, что могу быть счастливой. Мама всегда говорила: «Бог даёт ровно столько, сколько ты сможешь вынести». Но почему-то я всегда получала двойную порцию, пока другие шли по жизни легко, без потерь, без финансовых крахов, без мужчин, которые обещают любовь, а дарят синяки.

Завтра я не умру. Завтра я встану, накрашу губы красной помадой, надену свой любимый чёрный пиджак и пойду в редакцию писать статью о поп-звезде, которая снова разводится. Я буду цитировать её слова, делать вид, что мне не всё равно, и улыбаться коллегам. Они скажут: «Какая же ты сильная, как ты всё тянешь?» А я улыбнусь в ответ. Потому что никто не должен знать, что внутри меня давно ничего не тянет.

И знаете, что самое смешное? Никто бы не удивился моей смерти, потому что я всегда была сильной. Просто никто не знал, что сильнее всего я была именно в тот день, когда не пошла за ним. Что это был не подвиг, а самая большая трусость в моей жизни. Я не боялась умереть. Я боялась начать жить заново.

Сейчас я почти не чувствую боли. Только усталость. Такая глубокая, что кажется — она шла ко мне всю жизнь. Я хочу только одного: чтобы мои девочки никогда не узнали, как я жила на самом деле. Чтобы они помнили меня улыбающейся, красивой, сильной. Пусть думают, что я была счастлива, даже с их отцом. Это единственное, что я ещё могу им подарить. Ведь я правда старалась подарить им счастливое детство — то, которого не было у меня.

Глава 1

Будучи подростком, я слишком любила романтизировать свое будущее. Я клялась себе, что не буду такой, как отчим, и не стану холодной, как мать. Не то чтобы она была плохой — я её безумно люблю, и она часто выручала меня в тяжёлые моменты. Но я боялась ей рассказывать о самом главном. А когда выросла и обзавелась своими детьми, поняла одну простую истину: как же я ошибалась в своих убеждениях.

Я не всегда была такой грустной. Спросите любого в нашем маленьком городке, где все друг друга знают, — каждый скажет как один:

— Тина? О, она была самой весёлой и харизматичной девчонкой!

Да, я никогда не показывала свою грусть другим. Я была душой компании, шутницей и хохотушкой. Потому что, честно говоря, я просто не знала, что такое плакать при людях.

Но был день, когда всё изменилось. Мне было семь лет. Я только пошла в школу и потеряла дедушку.

Дедушка работал на заводе. Смены были долгие, он возвращался домой, пахнущий металлом и машинным маслом. Моя мама до сих пор вздрагивает от запаха солярки, а для меня это пахло безопасностью. Когда за год до моего рождения они потеряли бабушку — это подкосило его и маму. Он был прекрасным человеком. По крайней мере, я так его запомнила. Мама много раз пыталась очернить его имя, боялась, что я полюблю его больше, чем её. А я правда любила его больше всех на свете. Он был единственным, кто меня защищал, не обижал и баловал, как любимую внучку.

Я помню его руки — большие, тёплые, с мозолями и въевшейся грязью под ногтями. Он чинил старый мотоцикл в гараже и каждое воскресенье катал меня по городу. Я сидела на баке, ветер бил в лицо, и я кричала от восторга, а он смеялся и говорил: «Держись крепче, Тинка!»

Однажды я решила помочь ему с ремонтом. Ну, как помочь — я нашла банку с машинным маслом и вылила её на пол в гараже. Целиком. Я хотела сделать «лужу для мотоцикла», как мне показалось. Пол стал скользким, как каток. Дедушка вошёл, поскользнулся, еле удержался на ногах, потом посмотрел на меня, на лужу, вздохнул и сказал:

— Ну что, Тинка, теперь мы с тобой неделю будем ходить на цыпочках.

И он ходил. Неделю. Поскальзывался, но ни разу меня не наругал. Он просто взял тряпку, вытер всё и сказал:

— В следующий раз давай сначала спросим, хорошо? — Ни крика, ни ремня. С ним я знала — за ошибку не бьют. Но я забыла этот урок слишком быстро.

Однажды я изрисовала в цветочек его старый телевизор маминым лаком для ногтей. Я думала, что теперь у дедушки будет самый красивый телевизор в мире. Он вечером хотел включить новости, но увидел моё художество и посмотрел на экран, потом на меня, улыбнулся и сказал:

— Ну что ж, твоей маме предстоит много работы!

И он смотрел новости через мой красный лак несколько дней, пока мама не оттерла его. Он просто любил меня. Безусловно. Иногда он приносил мне шоколадку, спрятанную в кармане куртки, и строго шептал: «Только маме не говори, а то она скажет, что я тебя балую». Я зажимала рот ладошкой, чтобы не засмеяться и кивала, чувствуя себя в сговоре. Он был для меня всем: папой, мамой и бабушкой в одном лице.

А потом его не стало. Рак лёгких. Заводская пыль, говорили врачи. Он уходил долго и тяжело, но мама даже не сказала мне. Я поняла сама, когда в съемном доме появилось много незнакомых людей, а в моей комнате на телевизоре стояла фотография дедушки с чёрной лентой. В тот день я впервые в жизни рыдала громко, в подушку, чтобы никто не слышал.

Вы спросите:

— Тина, где же был твой отец?

А я и сама не знаю! Знаю, из рассказов мамы, что он бросил меня потому что я была с голубыми глазами и светлыми волосами. Ведь они с мамой были кареглазыми и с брюнетами. Вот такой вот генный конфуз случился. Я до сих пор не знаю, правда это или нет. Но дедушка любил меня за те же глаза и волосы. Он говорил: «Ты — моя копия, Тинка. Только лучше! Жаль, бабушка тебя не увидела»

Через несколько месяцев мама привела в дом Рика.

Я увидела его в дверях — высокий, улыбчивый, с цепким взглядом. И внутри что-то ёкнуло. Как в фильме ужасов, когда ты знаешь, что должно случиться что-то страшное, но продолжаешь смотреть, и в итоге пугаешься до дрожи. Он меня пугал с первой секунды, хотя сам улыбался и гладил меня по голове.

Первый месяц Рик был идеальным. Он дарил маме цветы, помогал по дому, играл со мной. Я почти поверила, что ошиблась. А потом он напился в первый раз. Я запомнила этот день навсегда. Его глаза стали дикими, он кричал на маму так, что стёкла дрожали. Она пыталась успокоить его, а он оттолкнул её, и она упала на пол. Я стояла в углу и не могла пошевелиться, потому что внутри всё окаменело.

Тогда я не знала слова «манипулятор». Но если бы это слово было человеком, им был бы Рик.

Он бил маму каждый раз, когда она кричала на него из-за его пьянок. А потом падал на колени, плакал и говорил:

— Мэри, солнышко! Я больше так не буду! Ты же знаешь, как я тебя люблю! Ты не можешь меня бросить!

— Рик, я устала от твоих запоев! Ты пьёшь по четыре дня! — кричала она в ответ, растирая слёзы по щекам. — Я хочу уйти от тебя!

— Я больше не буду пить я обещаю я же так тебя люблю, — всхлипывал он, глядя на неё преданными глазами.

И она верила. Каждый раз. Потому что он умел врать так убедительно, что даже я начинала думать: «А вдруг он правда изменится?» Только потом я поняла — его слёзы были чистой манипуляцией. Это враньё и недоверие будут преследовать меня всю жизнь.

У Рика было одно достоинство — золотые руки. Он мог из любой деревяшки сотворить тумбочку, а из квартиры с минимальным бюджетом — хоромы. Он сделал ремонт в нашем доме от и до, а потом все десять лет попрекал этим маму. И каждый раз, когда я спрашивала:

— Мама, почему мы не уйдём от него? Он же ужасный!

Она отвечала холодно, словно уже всё забыла:

— Тина, ну он же не самый плохой. Зато у него золотые руки!

Сколько раз я слышала это, когда она замазывала тональным кремом синяки после того, как он душил её или бил по лицу. Она прощала. Всегда прощала. А я смотрела и училась прощать. И это стало моей главной ошибкой.

Когда мне было четырнадцать, у меня появился младший брат Сэм. С его рождением ненависть Рика ко мне выросла в два раза. Сэм был его золотым мальчиком — он покупал ему всё самое лучшее, баловал, водил в парк. За счёт маминой зарплаты, естественно, потому что Рик не работал уже пять лет.

— Я в поисках лучшей вакансии, — говорил он, когда мама просила его устроиться на работу. — Мэри, я не могу работать непонятно кем!

— Рик, хотя бы найди что-нибудь! Я не могу одна тащить всю семью. Я не меняла джинсы уже пять лет! — кричала она.

— И что ты предлагаешь? Грузчиком?

— А что в этом постыдного? Нам надо кормить детей!

Дальше следовал банальный, но пугающий сценарий. Глаза Рика наливались кровью, он начинал орать, хлопал дверью и уходил в запой. Возвращался поздно, пьяный в стельку, и мама снова плакала, раздевала его, укладывала в кровать, потому что сам он уже не мог стоять на ногах.

Однажды я собиралась гулять. Была жаркая, солнечная погода — редкость для нашего городка. Я вышла из комнаты, а Рик сидел за моим ноутбуком. Он заглянул на мою страницу в социальной сети и увидел статус семейного положения: «В активном поиске».

— Тина! Быстро сюда! — заорал он так, что я подпрыгнула.

— Что случилось? — выбежала с кухни мама.

— Ты видела, что у неё на странице? — Рик развернул ноутбук к маме. — «В активном поиске»?! Ты шлюха, что ли, чтобы активно кого-то себе искать?

— Я я просто не знала, что это — начала я, но он перебил.

Я не была трусихой, но вы бы видели его глаза. Мне показалось, что сейчас у него пойдёт пена изо рта. Я знала: любое моё слово закончится одним — он ударит меня, не щадя.

— Только шлюхи ставят такие статусы! — орал он, брызгая слюной. — Ты позоришь меня и свою мать! Все будут думать, что ты ноги раздвигаешь!

— Рик, прекрати! — попыталась вмешаться мама. — Что ты такое говоришь?!

Но на этом всё. Она могла сказать пару слов, но в словесную перепалку не лезла. Рик пользовался этим. Он пользовался и тем, что меня некому защитить. Я была идеальной подушкой для битья, для снятия стресса, для издевательств, когда ему становилось скучно.

Я начала плакать. Я не могла остановиться, хотя знала, что слёзы только разозлят его ещё сильнее.

— Ты хочешь плакать?! — заорал он, подходя ко мне. — Сейчас я тебе покажу, когда надо плакать!

Он снял ремень, он всегда висел у него под рукой. Я помню его запах — кожа, пот и дешёвый одеколон. Помню, как он сложил его вдвое и замахнулся. Первый удар пришёлся по бедру. Я закричала. Второй — по спине. Я упала на колени и закрыла голову руками. Третий, четвёртый, пятый — я сбилась со счёта. Я только слышала свист ремня и чувствовала, как кожа горит огнём. Мама стояла в дверях. Она молчала. Она просто смотрела, как он бьёт меня, и молчала.

Пятнадцать ударов. За статус в социальной сети. За то, что я посмела быть «в активном поиске». За то, что я вообще существовала. После того дня я перестала плакать при нём. Я научилась замыкаться. Я поняла, что слёзы — это слабость, а слабость он ненавидит больше всего. Я стала улыбаться. Всем. Всегда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.