Эми Лэй Правило трёх секунд

Посвящение

Этой книгой я говорю «спасибо» той, кто когда-то была моей сестрой. Ты видела свет там, где я сомневалась, и никогда не говорила «это глупо» — только «это интересно, расскажи ещё». Где бы ты ни была — часть этой истории твоя.

Пролог

Я не знал, что заблудился, пока не услышал азан.

Он звучал иначе, чем в Ницце. Здесь он был не просто голосом с минарета — он был самим городом, его дыханием, его пульсом. Он разливался по узким улочкам, проникал сквозь щели между ставнями, оседал на нагретых камнях. Я стоял посреди переулка, вымощенного старой брусчаткой, и не понимал, как сюда попал. Телефон был мёртв уже больше часа. Кошелёк, кажется, остался в такси, которое довезло меня до отеля. Я усмехнулся собственной глупости. Капитан баскетбольной команды, который никогда не теряет мяч, только что потерял самого себя.

Жара стояла липкая. Футболка прилипла к спине. Я провёл рукой по лицу — пальцы стали мокрыми. Где-то рядом пахло хлебом, шафраном и мятой. Я сделал шаг, потом ещё один. Улочки извивались, как змеи, и мне казалось, что я хожу по одному и тому же месту. Те же двери, те же ставни, тот же орнамент на стенах. Марокко красивое. Марокко душит.

Я услышал шаги. Лёгкие, быстрые. Девушка вышла из-за угла с пакетом в руках, остановилась, увидела меня и чуть наклонила голову. Бирюзовый платок, карие глаза, руки, сжимающие пакет с хлебом и зеленью. Она была примерно моего возраста, но смотрела так, будто видела таких потерянных туристов каждый день.

— Потерялся? — спросила она по-французски, без акцента.

— Похоже на то, — сказал я.

— Что, телефон сдох?

— И кошелёк, кажется, тоже.

Она смотрела на меня с лёгкой усмешкой, но не снисходительной. Скорее — оценивающей.

— Ты не похож на того, кто теряет кошельки.

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент, — сказала она. — Просто наблюдение.

Она прошла мимо меня, даже не сбавив шага, но на полпути остановилась и обернулась.

— Ты вообще знаешь, где ты?

— В Марокко.

— Умный. Я спрашиваю — в каком районе?

Я оглянулся. Белые стены, синие ставни, горшки с геранью на подоконниках. Всё выглядело одинаково.

— Понятия не имею.

Она закатила глаза. В этом жесте не было злости — только лёгкое раздражение человека, который привык всё решать за других.

— Иди за мной, — сказала она, уже поворачиваясь. — Только быстро. У меня хлеб остывает.

Я пошёл за ней. Она не смотрела на меня, не проверяла, иду ли я. Она просто знала, что я иду.

— Ты первый раз в Марокко? — спросила она, не оборачиваясь.

— Второй.

— И каждый раз теряешься?

— Только в этот.

Она фыркнула — не то чтобы усмехнулась, но что-то близкое.

Мы прошли мимо мечети, мимо старого рынка, мимо лавки, где продавали сладости. Она шла уверенно, как будто каждый камень здесь был частью её дома. Я смотрел на её затылок, на платок, и думал о том, что она не спросила, откуда я. Не спросила, как меня зовут. Не предложила помощь. Она просто взяла и повела.

— Твой отель через три дома, — сказала она, остановившись на краю небольшой площади. — Вон там, видишь?

Я посмотрел в ту сторону и узнал вывеску. Я был в двух минутах ходьбы.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — ответила она и развернулась, чтобы уйти.

— Эй, — окликнул я. — Как тебя зовут?

Она остановилась, обернулась через плечо. Глаза сверкнули в свете уходящего солнца.

— Неважно, — сказала она. — Ты же всё равно меня не запомнишь.

И она ушла. Я стоял на площади и смотрел, как она исчезает за углом. Слышал её шаги, потом они стихли.

Я не знаю, сколько я простоял там. Минуту. Пять. Может быть, больше. Солнце уже начало садиться за крыши, окрашивая небо в оранжевый и золотой. Я смотрел в ту сторону, где она скрылась, и чувствовал странную пустоту внутри. Как будто она забрала с собой что-то важное, чего я не мог назвать. Я не знал её имени. Не знал, где она живёт, кем работает, почему оказалась здесь в этот час. Я знал только цвет её платка. И её глаза, которые смотрели на меня с холодным спокойствием, без интереса, без любопытства — просто как на часть пейзажа.

Я повернулся и пошёл к отелю.

Город вокруг меня оживал. Зажглись фонари. Где-то играла музыка. Где-то смеялись дети. Марокко жило своей ночной жизнью, но я шёл мимо, не замечая ничего. В голове застрял её образ — бирюзовый платок, тёмная одежда, лёгкая походка, которая не оставляла следов на брусчатке. Она была странной. Тихой. Почти нереальной. Она не дала мне ничего — ни улыбки, ни имени, ни взгляда дольше секунды. Но она оставила после себя тишину. Плотную, густую, как воздух в этом городе.

В номере я сел на кровать и уставился в стену. Я не мог объяснить себе, что чувствую. Это не было влюблённостью. Это было что-то другое — более глубокое и странное. Чувство, что я столкнулся с чем-то настоящим в мире, где всё было фальшивым. С человеком, которому не нужно было моё имя. Который не искал моего внимания. Который просто прошёл мимо и исчез.

Я так и не узнал её имени.

Через месяц я почти забыл её лицо. Через два — не мог вспомнить, как звучал её голос. Но я запомнил её глаза. И то, как она ушла, не обернувшись. Я запомнил, что она была единственной, кто не смотрел на меня.

Два года спустя я увижу её снова.

В Ницце, в Université Lumière, в зале, где я буду стоять со своей командой. Я подойду к ней при всех, чтобы сказать что-то важное. Она поднимет на меня глаза, и в них не будет узнавания.

Она снова посмотрит на меня так, как будто я — часть пейзажа. И сделает что-то, что заставит меня понять — она не изменилась.

Всё та же тихая, спокойная, почти нереальная.

И всё такая же недосягаемая.

А пока я стоял на площади в Касабланке, под жарким марокканским солнцем, и смотрел в пустоту. Слушал, как стихают её шаги. Дышал воздухом, который она оставила после себя.

Я не знал тогда, что это было начало. Что через два года я увижу её снова. Что она станет той, кого я не смогу забыть. Что её тишина окажется громче любых слов. Что она изменит мою жизнь — и даже не заметит этого.

Я не знал, что она — единственная, кто не смотрит на меня.

И что это станет главным правилом нашей игры.

Глава 1. Дана. Утро, которое пахнет корицей

Я открываю глаза, и первое, что я чувствую — запах.

Он просачивается сквозь щель между ставнями, смешивается с утренним светом, который золотыми полосами ложится на пол. Корица. Горячее молоко. Свежий хлеб из пекарни за углом. Запах, который я знала с рождения. Запах дома.

Я лежу на спине, смотрю в белый потолок с лёгкой трещиной у люстры, и мне кажется, что я могу лежать здесь вечность. Но я знаю — это не обычное утро. Я чувствую это по тому, как тихо за окном, как будто даже птицы притихли. Я чувствую это по тому, как тяжело в груди.

Я не скоро проснусь на этой кровати. Я не спущусь вниз, к маме, которая уже наверняка стоит у плиты и поправляет платок. Я не увижу папу с Кораном¹ в руках, когда он будет читать перед сном. Я больше не дам подзатыльник Адаму за то, что он вечно суёт свой мяч мне под ноги, когда я прохожу мимо. Я не обниму двух маленьких карапузов, которые каждое утро влетают в мою комнату, чтобы разбудить меня своим смехом.

Я сажусь на кровати. Комната залита мягким светом. На стенах — платки, которые я вешала с детства. На полке — книги, которые я прочитала. В углу — огромный чемодан. Тёмно-синий, раскрытый, пустой. Он смотрит на меня, как бездонная пасть, готовая проглотить всё моё прошлое.

Я встаю. Подхожу к чемодану. Сажусь на корточки и смотрю внутрь.

Что я могу взять с собой? Льняные рубашки — светлые, дышащие, которые мама купила мне на рынке прошлым летом. Широкие юбки, которые я люблю за их лёгкость и свободу. Платки — бежевый, серый, тёмно-синий, и ещё один — белый с вышивкой по краю, который бабушка привезла из Мекки. Фотографию, где мы все сидим на крыше, и солнце садится за минареты. Маленький Коран¹ в зелёном переплёте, который бабушка подарила маме, а мама — мне.

И ещё одну вещь. Свой мяч. Старый, потёртый, но всё ещё идеально лежащий в руке. Я кладу его в чемодан рядом с вещами. Потому что он — часть меня. Он — память о каждой тренировке, о каждом матче, о каждой победе и поражении. Я играю в школьной женской сборной уже три года, и я горжусь этим.

Я кладу вещи одну за другой, и каждое движение отдаётся в груди. Я не плачу. Я не позволяю себе плакать. Ещё нет.

В комнату пулей влетает Адам. Я даже не слышу, как открывается дверь — просто чувствую ветер. Он проносится мимо меня, как ураган, и в уже набитый чемодан суёт что-то яркое — большую глянцевую фотографию.

— АДАМ! — рявкаю я так громко, что он подпрыгивает. — Ты что творишь?!

Он оборачивается, и в его глазах — смесь страха и довольства. Как будто он только что провернул гениальную операцию.

— Это тебе, — говорит он, запыхавшись.

— Я вижу, что это мне! Но зачем?!

— Чтобы ты не забывала, кто здесь главный баскетболист, — он ухмыляется и показывает на фотографию. Я смотрю. На ней — трое парней в баскетбольной форме Université Lumière², с мячами в руках. Я узнаю их мгновенно. Адриан Дюбуа в центре, седьмой номер, с этим его вечным хладнокровным лицом. Рядом — Лука Бланшар, спокойный, с синими глазами. И Этьен Леблан — рыжий, быстрый, как молния.

— Это фотка легендарной тройки, — говорит Адам, будто я сама не вижу. — Я специально достал её для тебя.

— Адам, я вижу эту тройку каждый день на твоих постерах. Я знаю, кто это. Я смотрела с тобой их матчи. Ты забыл?

Он смущается, но быстро берёт себя в руки.

— Тогда ты знаешь, что они — лучшие! — говорит он, тыкая пальцем в фотографию. — Ты будешь учиться в их университете! Ты должна...

— Я должна учиться, — перебиваю я. — А не собирать автографы.

В комнату вваливаются два маленьких карапуза.

Асад и Саад. Трёхлетние близнецы, с пухлыми щёчками и глазами, в которых светится всё счастье мира. Они почти не умеют ходить — они скорее переваливаются, как утята, но каждое их движение вызывает у меня улыбку.

Асад тянет ко мне маленькие ручки. Я подхватываю его на руки. Он пахнет детским кремом и солнечным светом. Саад лезет за ним, пытается обхватить меня за шею, но я не выдерживаю — мы все трое падаем на кровать, смеясь.

— Вы что, решили меня задавить? — кричу я сквозь смех.

— Да! — кричит Асад.

— Да! — вторит Саад.

И мы лежим втроём, смеясь, дыша друг другом. В этот момент я забываю, что должна уехать. В этот момент я просто здесь. С ними.

Следом в комнату заходят папа и мама. Они стоят в дверях, глядя на нас с улыбкой. Комната, которая всегда казалась мне просторной, теперь кажется крошечной. Места нет. Но есть любовь. Её хватает на всех.

Сзади, мяукая, забегают две кошки — Бейба и Зейна. Они запрыгивают на кровать, сворачиваются клубочками у моих ног. А за ними, медленно, с достоинством, входит бабушка. В одной руке она держит трость, в другой — клетку с попугаем.

— Ну, — говорит она на своём мягком французском³, — вы устроили здесь цирк?

— Бабушка, это ты принесла попугая! — смеюсь я.

— Это он принёс меня, — отвечает она с серьёзным лицом. — Он решил, что должен попрощаться.

Попугай, будто понимая, что речь о нём, громко кричит: «Bonjour, ma belle!» — и все взрываются смехом.

Мы сидим на кровати — все вместе. Папа, мама, бабушка, Адам, близнецы, кошки и попугай. Я смотрю на них и чувствую, как внутри разливается тепло.

Мама сегодня в бирюзовом платке. Широкое белое платье. Она светится. Её глаза — такие же, как у меня: карие, с крапинками, как у человека, который много времени проводит на солнце. Веснушки на переносице. Тёплая улыбка. Я знаю, что я пошла в неё.

Папа и мальчишки — русые, голубоглазые, веснушчатые. Они загорелые, солнечные, словно всё детство провели на пляже. А я — истинная арабка. Тёмные брови, янтарные глаза, пухлые губы и прямой нос. Я смотрю на себя в зеркало и вижу маму. Вижу бабушку. Вижу всех женщин нашей семьи.

— Ну что, — говорит папа, поднимая Асада на руки, — мы готовы?

— Мы готовы, — отвечаю я.

Мама берёт Саада. Бабушка берёт под руку Адама и меня. Кошки идут сзади. Попугай не отстаёт. Мы выходим из комнаты и спускаемся вниз.

Наш дом — милый, просторный, в марокканском стиле. Белые стены, синие ставни, мозаика на полу. Я люблю этот дом. Я люблю каждую его трещину, каждый звук, каждый запах. И я знаю, что буду скучать по нему больше, чем по чему-либо.

Внизу, на столе, уже стоит завтрак.

Манная каша с корицей. Свежий хлеб. Финики. Мятный чай в глиняных стаканах. Всё как всегда. Но мы все чувствуем — это не как всегда.

Мы садимся за стол. Папа во главе, мама рядом, бабушка напротив. Я между Адамом и близнецами. Мы берём ложки, и я смотрю на них, на их лица, на их руки. Я пытаюсь запомнить каждую секунду.

— Ну, — говорит папа, — расскажи нам, что ты будешь изучать.

Я кладу ложку. Глубоко вдыхаю. Я думаю о том университете, который выбрала. О том, как я впервые увидела его сайт, как прочитала о его программах, как поняла — это то место, где я должна быть.

— Я выбрала международное право и образование, — говорю я. — Специализация — права человека. Я хочу работать с детьми-мигрантами. С теми, кто приезжает во Францию и теряет себя, потому что не знает языка.

Я рассказываю им о Université Lumière². О том, что он был основан в XVII веке как монастырь. О том, что его перестроили в университет в XIX веке, когда Ницца стала частью Франции. О том, что там сохранились старые фрески и сады, которые проектировал ученик Ленотра. О том, что он считается одним из лучших университетов Европы по праву и социальным наукам. О том, что там учатся студенты со всего мира, что там сильные программы и мощные традиции.

— Я знаю, что это звучит как мечта, — говорю я. — Но я хочу не просто учиться. Я хочу сделать что-то реальное. Я хочу открыть школы для детей-мигрантов. Чтобы они могли учиться, не теряя своей культуры. Чтобы они могли говорить на двух языках и не чувствовать себя чужими.

Мама смотрит на меня, и я вижу, как в её глазах блестят слёзы.

— Ты всегда хотела помогать, — говорит она тихо.

— Ты научила меня этому, — говорю я маме. — Ты преподавала французский детям мигрантов. Ты отдавала им своё сердце. Я хочу быть как ты.

Бабушка кладёт руку на мою.

— Ma petite étoile, — говорит она по-французски³. — Ты будет светить. Ты — свет нашей семьи.

Папа обнимает меня за плечи.

— Мы гордимся тобой, — говорит он. — Всегда.

Мы читаем дуа после трапезы. Все вместе. Огромной семьёй. Я закрываю глаза и шепчу слова, которые знаю с детства. Я благодарю за этот дом, за этих людей, за эту любовь.

Адам снова начинает.

— Ты знаешь, кто самый сильный игрок в той команде, куда ты едешь? — говорит он, наклоняясь ко мне.

— Адам, я слышала это уже тысячу раз, — вздыхаю я.

— Ты не понимаешь! — он чуть не подпрыгивает. — Это же Адриан Дюбуа. Капитан, седьмой номер. Он лучший бомбардир лиги. Он забивает с трёхочковой так, что мяч сам знает, куда лететь. А Лука Бланшар — его пасы решают исход матчей, даже когда это не видно на табло. И Этьен Леблан — самый быстрый игрок в чемпионате. Если он идёт в отрыв — его не догнать.

— Я знаю, Адам, — говорю я. — Ты мне уже рассказывал.

— Я просто хочу, чтобы ты знала, какие они крутые!

— Я знаю, что они крутые, — говорю я. — Но я не собираюсь брать у них автографы.

Адам смотрит на меня. В его глазах — тот самый взгляд. Хитрый, уверенный, с прищуром.

— А если они сами подойдут к тебе?

— Адам, это смешно.

— Ты не знаешь! Вдруг им понравится твой платок!

— Тогда я скажу, что он от тебя.

Мы смеёмся. Я глажу его по голове.

Мы садимся в большую машину. Все вместе. Папа за рулём, мама рядом, бабушка с попугаем, Адам, близнецы, я. Мы поём нашиды — мягкие, красивые песни о доме и вере. Голоса смешиваются. Я смотрю на Адама, который поёт громче всех, на близнецов, которые хлопают в ладоши, на маму, которая улыбается сквозь слёзы. Я запоминаю это.

В аэропорту мы прощаемся. Долго. Я обнимаю каждого по несколько раз. Адам просит не забывать его. Бабушка крестит меня и шепчет молитву. Мама не отпускает мои руки. Папа молчит, но я вижу, что он сдерживает слёзы.

Когда подходит время проходить контроль, Асад вдруг вырывается из рук мамы и бежит ко мне. Маленький, смешной, с мокрыми от слёз глазами. Он не говорит ни слова, просто прижимается ко мне, и я чувствую его маленькие пальцы, сжимающие мою рубашку. Я подхватываю его на руки, обнимаю, целую в макушку. Он пахнет детством. Он пахнет домом.

— Я вернусь, — шепчу я ему в самое ухо. — Я вернусь. Обещаю.

Саад тянет ко мне ручки, но его держит папа. Я глажу его по щеке и улыбаюсь. Адам стоит чуть поодаль и смотрит в пол, потому что если он поднимет глаза, то заплачет. Бабушка сжимает мою руку и говорит:

— Ma petite étoile, помни: ты всегда часть нас. Где бы ты ни была.

Мама обнимает меня последней. Крепко. Шёпотом я произношу:

— Я люблю тебя, мам.

— Я знаю, — отвечает она. — Я тоже.

Я разворачиваюсь. Иду к пункту досмотра. Не оборачиваюсь. Потому что если обернусь — я не уйду.

В самолёте я сижу у окна. Я смотрю в иллюминатор, на Марокко, которое уходит вниз. Красные крыши, золотые пески, минареты. Всё, что я люблю. Всё, что я оставляю.

Я прижимаю к груди Коран¹, который дала мама. И улыбаюсь, вытирая слёзы.

Впереди — Ницца. Впереди — университет, о котором я мечтала. Впереди — всё, чего я хочу.

И я готова.

---

Примечания автора:

¹ Коран — священная книга мусульман, текст которой, по убеждению последователей ислама, был ниспослан пророку Мухаммеду через ангела Джибриля. Является основным источником религиозного и правового учения в исламе.

² Université Lumière — вымышленное название частного университета в Ницце (Франция), используемое в рамках художественного произведения. Название не имеет отношения к реально существующим учебным заведениям.

³ Французский язык — один из официальных языков Франции. В тексте используется для передачи культурного контекста и атмосферы.

«Bonjour, ma belle!» — с французского: «Здравствуй, моя красавица!». Фраза попугая в сцене прощания.

«Ma petite étoile» — с французского: «Моя маленькая звезда». Ласковое обращение бабушки к внучке.

Дуа — в исламе личная мольба верующего к Богу, неформальная молитва, в отличие от обязательной молитвы (намаза). Может произноситься на любом языке в любое время.

Нашиды — исламские духовные песнопения, исполняемые без музыкальных инструментов. Часто содержат религиозные и нравственные наставления.

Глава 2. Дана. Два мира. Один мяч. Три секунды

Самолёт идёт на посадку, и я смотрю в иллюминатор. Подо мной — Ницца. Бирюзовое море, жёлтые крыши, зелень пальм вдоль набережной. Солнце заливает всё вокруг, и мне кажется, что даже воздух здесь светится по-особенному. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу и улыбаюсь.

Я здесь.

Марокко осталось позади. Мама, папа, бабушка, Адам, близнецы — они там, за тысячи километров отсюда. Я сжимаю в руке Коран в зелёном переплёте и чувствую, как от него исходит тепло. Я не боюсь. Я просто чувствую, что это начало.

Самолёт касается посадочной полосы. Лёгкий толчок, шум колёс, и мы катимся к терминалу. Я встаю, беру рюкзак, поправляю платок и выхожу в проход.

Внутри аэропорта прохладно, пахнет кофе и дорогой. Голоса вокруг звучат на французском — красивом, певучем, том самом, который я знала с детства. Я достаю телефон и набираю Софи.

Она отвечает после первого же гудка.

— Ты где?! — орёт она в трубку так, что я отодвигаю телефон от уха.

— Выхожу, — смеюсь я.

Мы с Софи знакомы уже пять лет. Это целая жизнь, если считать по-человечески. Мы познакомились на дурацком форуме для подростков, которые готовились к поступлению за границу. Я тогда сидела в Касабланке, злая на весь мир, потому что мама сказала, что я слишком много времени провожу за компьютером. Софи сидела в Париже, в своей комнате с обоями в цветочек, и, как она потом призналась, искала единомышленников, потому что в её школе все девочки думали только о мальчиках и о том, какой лак для ногтей сейчас в тренде.

Мы сцепились в комментариях под постом о том, можно ли считать домашних животных членами семьи. Я написала, что кошка — это не член семьи, это отдельный человек, который живёт с тобой по своему усмотрению. Софи ответила: «Ты явно никогда не любила кошку по-настоящему». Я ответила: «Ты явно никогда не видела, как кошка смотрит на тебя, когда ты не даёшь ей свой ужин». Она засмеялась в голос, хотя мы были по разные стороны экрана. Она сказала: «Ты странная. Мне это нравится».

С тех пор мы не расставались. Мы переписывались каждый день, созванивались по ночам, поддерживали друг друга в самые тёмные моменты. Когда у меня умерла бабушка, Софи звонила мне каждый день в течение месяца и просто молчала в трубку, потому что знала — я не хочу говорить, но мне нужно, чтобы кто-то был рядом. Когда её родители чуть не развелись, я сидела до четырёх утра с телефоном в руках, слушая её слёзы и пытаясь придумать слова утешения. Мы знали друг о друге всё — и одновременно ничего. И вот теперь я здесь, в её городе, и мы наконец встретимся.

Я поднимаю голову и вижу её. Маленькая, с копной русых волос, растрёпанных и блестящих на свету. В джинсах с дырками на коленях, в клетчатой рубашке, завязанной узлом на талии, в кроссовках, которые на пару размеров больше. В руках у неё телефон, на плече — сумка с кошачьей мордой. Она выглядит так, будто её выдул ветер.

Я делаю шаг вперёд — и она бежит ко мне. Бежит через весь зал прилёта, перепрыгивая через чужие чемоданы и сумки, и я не выдерживаю — я тоже бегу.

Мы сталкиваемся посередине. Она обхватывает меня за шею, я обнимаю её за плечи, и мы просто стоим. Смеёмся. Дышим друг другом. Телефон выпадает у меня из руки. Её сумка падает на пол. Мой чемодан откатывается куда-то в сторону. Нам плевать.

— Боже, ты здесь, — говорит она в моё плечо.

— Я здесь, — отвечаю я.

Она отстраняется, смотрит на меня с головы до ног, улыбается во весь рот. Глаза блестят. Она пахнет ванилью и цветами.

— Ты такая же, как на видео, — говорю я.

— Я на видео круче, — заявляет она, поднимая вверх указательный палец.

Она подхватывает мой чемодан и тянет меня к выходу.

— Я сняла нам отель, — говорит она. — Самый милый в центре. Маленький, с балконом и цветами. Как из французского кино. Я всё спланировала.

— Конечно, ты всё спланировала, — говорю я.

— А ты что думала? — она улыбается. — У нас был план, Дана. С самого начала.

Она права. У нас был план. Мы выбрали этот университет ещё в старшей школе, когда только начали говорить о поступлении. Это был не просто выбор — это была мечта, которая стала целью.

Она тянет меня к такси. Я сажусь, и мы выезжаем на набережную. Я смотрю в окно, и ветер касается моего лица.

— Ты помнишь, как мы решили поступать сюда? — спрашиваю я.

— Конечно, — говорит она. — Ты сидела у себя в Касабланке, я — в Париже. Ты сказала: «Софи, я нашла его». И прислала ссылку.

— Я не говорила «я нашла его», — смеюсь я.

— Говорила, — настаивает она. — Ты сказала: «Это он. Это наш университет».

— Это был единственный вариант, — говорю я. — Я тогда сразу поняла.

Я вспоминаю тот день. Как я сидела за столом, открыла сайт Université Lumière и поняла, что это то самое место. Не потому что он был красивым. А потому что он предлагал то, что нам было нужно: сильную программу по международному праву и образованию, лучший арт-дизайн в регионе, историю, атмосферу, престиж. Это был университет, который выиграл несколько премий в области архитектуры и устойчивого развития. О нём писали в журналах. Там учились студенты со всей Европы. Он был мощным, сильным, настоящим.