Элли Баррингтон После девяти

Ледяная мурашка пробежала по спине. Это было не похоже на бережливость — укрыть от пыли. Это походило на ритуал. На сознательное сокрытие.

«Суеверие, — тут же отозвалась в голове заезженная пластинка рационализма. — Старушечье. Боялась сглазить себя или ещё чего».

Но что-то внутри не хотело принимать это простое объяснение. Слишком старательно, слишком… боязливо было сделано.

Алиса подошла к круглому зеркалу, затянутому мешковиной. Рука сама потянулась к краю ткани. Палец коснулся грубой нити…

В этот момент где-то снаружи, совсем близко, хлопнула калитка. Резко, громко, как выстрел в тишине.

Алиса вздрогнула и отпрянула от зеркала, сердце прыгнуло в горло. Она затаила дыхание, прислушалась. Шаги. Твёрдые, неспешные. Не по улице, а прямо по двору. Они приближались к крыльцу.

Петрович? Вернулся? Но зачем?

Шаги встали у двери. Последовала пауза, тягучая и напряжённая. Алиса не двигалась, уставившись на полоску света под внутренней дверью в сени. Там мелькнула тень.

Затем раздался стук. Не в наружную дверь, а прямо в ту, что вела из сеней в горницу. Три отмеренных, чётких удара костяшками пальцев.

Тук. Тук. Тук.

Алиса не ответила. Она инстинктивно прижалась к стене, подальше от прямого взгляда через возможную щель.

— Ангелина Степановна? — донёсся из-за двери голос. Женский, низкий, без особой интонации. — Вы дома?

Голос был чужим. И обращение к умершей бабушке заставило волосы на затылке встать дыбом.

Алиса стиснула зубы, чтобы не издать ни звука.

Последовала ещё одна пауза. Казалось, тот, кто стоит за дверью, тоже прислушивается. Пытается уловить дыхание, шелест одежды.

— Ладно, — наконец сказал голос, уже тише, будто про себя. — Значит, не дома.

Шаги отдалились. Скрипнула наружная дверь, затем захлопнулась.

Алиса выдохнула, не осознавая, что задерживала дыхание. Она подкралась к окну, осторожно отодвинула край тяжёлой шторы. Во дворе, удаляясь к калитке, шла женщина в тёмном платье и фартуке, с платком на голове. Соседка. Она не оглядывалась.

Когда женщина скрылась за плетнём, Алиса отступила от окна. Колени дрожали. Это было не просто странно. Это было жутко. Кто стучит к умершему человеку, как к живому? Кто заходит во двор без спроса? И этот голос… в нём не было ни беспокойства, ни даже обычного человеческого любопытства. Была констатация факта: «не дома».

Она обвела взглядом комнату снова, и теперь всё в ней казалось иным. Не уютным наследием, а набором улик. Завешанные зеркала. Часы, идущие в пустом доме. И тишина за стенами, которая была не мирной, а выжидающей.

Сумрак за окнами сгущался. Синие сумерки быстро пожирали остатки дня. Вспомнились слова Петровича: «Только до темноты».

Алиса решительно потянулась к рюкзаку. Первым делом нужно было свет и тепло. Она нашла в кармане фонарик на телефоне и, высветив себе путь, двинулась в сени, к двери направо. Та вела в небольшую кладовку, где, как и обещал Петрович, аккуратными рядами лежали сухие, колкие поленья. Взяла охапку.

В горнице она открыла дверцу печки — массивной, изразцовой, занимавшей половину стены. Внутри лежала аккуратно сложенная растопка. Кто-то подготовил дом к приезду. И снова — не гостеприимство, а часть того же странного, безличного ритуала.

Она разожгла огонь. Пламя с треском охватило щепки, отбросив на стены живые, прыгающие тени. Они оживили комнату, но сделали её ещё более чужой — теперь призраками казались знакомые предметы.

Тепло начало медленно растекаться по комнате. Алиса села на стул у стола, глядя на пламя. За окном окончательно стемнело. Чёрная, непроглядная темень, без единого огонька в окнах соседей.

И тогда, сквозь тиканье часов и потрескивание поленьев, она услышала новый звук.

Глухой, далёкий. Не с улицы. Он шёл изнутри дома.

Сверху.

С чердака.

Это был скрежет. Короткий, металлический, будто что-то тяжёлое и ржавое с трудом сдвинули с места.

Алиса замолчала, застыв. Звук не повторился.

Но теперь она знала наверняка. Дом не был пустым. Или пустым в том смысле, в каком она надеялась. В нём жили звуки. Жили воспоминания. И, возможно, жило что-то ещё, что пряталось от дневного света за полотном на зеркалах и ждало своего часа за поворотом узкой лестницы в самом верху.

Алиса сидела, вцепившись в подлокотники стула, пока пальцы не задеревенели. Её слух, обострённый до предела, вылавливал только треск поленьев, тиканье часов и собственное неровное дыхание. Игра воображения, — упрямо твердил один внутренний голос, голос здравого смысла из прошлой жизни. Ты устала, напугана, в новом месте. Дом старый, деревянный, он просто оседает. Скрипит.

Другой голос, тонкий и леденящий, шептал: Там кто-то есть. Тот, кто завёл часы. Тот, кто накрыл зеркала.

Чтобы заглушить его, Алиса встала и решительно направилась к печке. Нужно было заняться делом. Она подбросила ещё поленьев, отыскала на помойной горке эмалированный чайник, наполнила его водой из принесённой с собой бутылки и поставила на плиту. Механические действия успокаивали.

Пока вода грелась, она позволила себе осмотреть комнату при свете огня и единственной лампочки. Взгляд снова упал на завешанные зеркала. Суеверие. Должно быть, суеверие. Бабушка всегда была немного… странной. В её городской квартире тоже висели зеркала в рамах, но никогда не на самом видном месте. Алиса вспомнила, как мама, помогая бабушке переезжать в деревню насовсем, тогда сказала с раздражением: «Мама, ну хватит уже этой мистики! XXI век на дворе!»

Что именно имела в виду мама? Бабушка боялась сглаза? Или чего-то другого?

Жажда понять пересилила суеверный страх. Алиса подошла к самому маленькому, овальному зеркалу над комодом. Рушник, закрывавший его, был вышит крестиком — знакомые с детства синие и красные петушки. Она взялась за нижний край ткани. Сердце заколотилось. Это просто стекло. Отражение. Ничего больше.

Она дёрнула рушник вниз.

Ткань соскользнула легко, без сопротивления. В зеркале, покрытом лёгкой дымкой пыли, отразилось её собственное лицо. Бледное, с тёмными кругами под глазами, с непослушной прядью волос, выбившейся из хвоста. Обычное лицо уставшей женщины. Ничего сверхъестественного.

Алиса выдохнула с облегчением, которое тут же сменилось стыдливой досадой. Ну конечно! Какие призраки, какие тайны? Она слетела с катушек от стресса.

Она уже хотела набросить рушник обратно, но её взгляд уловил в отражении что-то ещё. Не за своим плечом — там была лишь стена с ковром. А в самом стекле. В глубине отражения комнаты, в затемнённом углу, куда не доставал свет лампы, мелькнуло пятно. Светлое, неясное. Как будто там стоял кто-то в светлой одежде и тут же отошёл в тень.

Алиса резко обернулась.

Угол был пуст. Там стоял лишь высокий, узкий шкафчик, тоже затянутый паутиной.

«Игра света, — сурово сказала она себе вслух. Голос прозвучал хрипло и неуверенно в тихой комнате. — Тени от огня. Ничего больше».

Но когда она повернулась обратно к зеркалу, чтобы накрыть его, её отражение казалось уже чужим. Глаза смотрели слишком широко, а в уголках губ затаилась не её, чужая усталость — вековая, тяжёлая. Она поспешно натянула рушник на место, поправила его, чтобы он закрывал каждую щёлочку.

Чайник на плите начал потихоньку посвистывать. Алиса отвернулась от зеркал, благодарная за этот бытовой, успокаивающий звук. Она нашла на горке чашку, без разбора насыпала заварки из жестяной банки с бабушкиной пометкой «Для гостей».

Сидеть за столом, спиной к комнате, было невыносимо. Она взяла чашку и пристроилась на широком подоконнике, спиной к холодному стеклу, лицом к комнате. Так она могла всё видеть.

Ночь за окном была абсолютно чёрной. Ни луны, ни звёзд. Как будто деревня утонула в чернильной луже. Ни одного огонька в других домах. Полная иллюминация.

Алиса пила горячий, горьковатый чай, и мысли её метались. Что она здесь делает? Это была ошибка. Бегство. Завтра же нужно… что? Вернуться в город? К чему? К пустой квартире, которую скоро придётся освободить? К резюме, которое никто не читает? К жизни, которая треснула по всем швам?

Здесь, по крайней мере, есть крыша над головой. Крыша, которая скрипит. И часы, которые тикают. И зеркала, которые…

Она не закончила мысль. Взгляд её снова прилип к большому зеркалу в углу, повёрнутому к стене. Почему его не просто занавесили, а развернули? Что в нём такого страшного увидели, что предпочли не смотреть вовсе?

И тут она заметила то, чего не видела раньше. На полу, у самой ножки зеркала, лежал небольшой, тёмный предмет. Не пыльный, не закатившийся. Он лежал там, будто его недавно обронили.

Алиса осторожно спустилась с подоконника, подошла ближе и присела на корточки.

Это была пуговица. Большая, деревянная, с четырьмя дырочками. Мужская. От старой телогрейки или пальто. Она была чистой, без паутины.

Кто её обронил? Петрович, когда «подготовливал» дом? Но он говорил только о дровах и воде. Зачем ему было заходить в горницу и подходить к этому зеркалу?

Алиса подняла пуговицу. Дерево было гладким, отполированным временем и прикосновениями. Она сжала её в ладони.

В этот момент часы на стене громко, с металлическим перезвоном, пробили девять.

Бом… Бом… Бом…

Звук был настолько неожиданным и гулким в тишине, что Алиса вздрогнула и чуть не выронила чашку. Она выпрямилась, сердце бешено колотясь.

Девять ударов. Всё.

И после девяти, будто по сигналу, во дворе хлопнула калитка.

Не её калитка. Соседская. Потом ещё одна. Где-то вдали, на другом конце деревни, скрипнула дверь.

И тишина, абсолютная и мёртвая, воцарившаяся после этого, была страшнее любого звука. Она была настороженной. Выжидающей. Как будто вся деревня, затаив дыхание, замерла в одной и той же позе, повернув головы в одну сторону.

Алиса инстинктивно притушила свет лампы, оставив только отсвет огня в печке. Она прильнула к окну, раздвинула шторы на сантиметр.

Темнота. Ничего.

Но ощущение было таким сильным, что её прошиб холодный пот. Ощущение, что там, в этой чёрной массе, сейчас, в двадцати метрах от неё, кто-то стоит. Много кто. И смотрит. Смотрит на тёмные окна её дома.

Правило Петровича всплыло в памяти, обретая новый, зловещий смысл.

«Только до темноты».

Темнота наступила. Час пробил.

И что бы ни стояло сейчас там, в ночи, оно уже не было просто соседом.

Алиса медленно, чтобы не выдать себя движением, отступила от окна. Она взяла со стола нож для масла, который нашла в ящике, — жалкое, но хоть какое-то оружие. Затем погасила и печь, закрыв заслонку, погрузив комнату в полную, непроглядную тьму.

Она сидела на полу, в углу, между печкой и стеной, сжав в одной руке нож, а в другой — чужую деревянную пуговицу. И слушала.

Тишина снаружи была теперь иной. Не пустой. Насыщенной. В ней было слышно, как кровь стучит в висках. И казалось, что из этой тишины вот-вот родится звук. Шаг на крыльце. Стук в дверь. Шёпот за окном.

Но ничего не происходило.

Только часы, отсчитывая секунды в темноте, тикали снова.

Тик-так. Тик-так.

И Алиса понимала, что это обратный отсчёт. До чего — она не знала.

Глава 4. Слишком добрые соседи.

•

Алиса не помнила, когда уснула. Провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, сидя в углу, под аккомпанемент тикающих часов, и проснулась от того, что всё тело онемело и болело. Свет, холодный и серый, пробивался сквозь щели в ставнях. Утро.

Она осторожно размяла затекшие конечности, прислушалась. Тиканье часов по-прежнему мерно заполняло комнату. Снаружи — тишина, но уже другая, дневная. Не та, насыщенная угрозой ночная тишь, а обычная, деревенская утренняя тишина, в которой уже слышалось далёкое карканье вороны и шелест ветра в голых ветвях яблони.

Нож для масла лежал рядом. Пуговица была зажата так крепко в ладони, что на коже остался красный отпечаток. Алиса разжала пальцы, рассматривая чужую вещь. Ночной ужас отступил, оставив после себя стыд и смутное недоверие к самой себе. Паника. Истерика на пустом месте. Из-за скрипа дерева и выдуманной пуговицы.

Она встала, потянулась, зажгла лампу. Комната в утреннем свете выглядела просто старой и пыльной, а не зловещей. Даже зеркало под рушником казалось теперь просто заботливо укрытой от пыли вещью.

Надо было начинать жить. Первым делом — вода.

Взяв ведро, найденное в сенях, Алиса вышла во двор. Воздух был холодным, колючим, пахло морозной землёй и дымом. Не её дымом — печь она потушила. Чей-то другой, из труб соседних домов. Знак жизни. Обычной, человеческой жизни.

Колодец оказался за домом, под навесом. Журавль скрипел жалобно, когда она опускала ведро в чёрную, холодную глубину. Зачерпнув воды, она с трудом вращала рукоять, и в этот момент увидела её.

На крыльце соседнего дома, того самого, где жил Петрович, стояла женщина. Та самая, что приходила вчера вечером. Она вытряхивала половик. Увидев Алису, женщина замерла на мгновение, а затем лицо её расплылось в широкой, неестественно радушной улыбке.

— Ой, родная, проснулась! — крикнула она, бросая половик и сходя со ступенек к плетню, что разделял их дворы. — Анна я, соседка! Мы вчера-то с тобой и познакомиться нормально не успели!

Алиса медленно поставила полное ведро на землю. Днём Анна была совсем другой. Полная, круглолицая, лет пятидесяти, в ярком клетчатом платке и фартуке с ромашками. Сама доброта. Но вчерашний безэмоциональный голос, спрашивавший бабушку, стоял у неё в ушах.

— Здравствуйте, — осторожно сказала Алиса.

— Да брось ты это «здравствуйте»! — махнула та рукой. — Я тебе, как тёте Анне. Твоя бабушка, царство ей небесное, мне как сестра была. Всё, что нужно — ко мне! Молока? Хлеба? Я только каравай из печи вынула, духовитый!

Улыбка не сходила с её лица. Глаза, маленькие и очень светлые, казалось, тоже улыбались. Но где-то в глубине этих глаз, за слоем нарочитого тепла, было пусто. Как будто смотрели не на Алису, а сквозь неё, на что-то другое.

— Спасибо, — сказала Алиса. — Пока всё есть.

— Ну как есть! Да ты посмотри на себя, птаха, вся измученная! — Анна уже перелезала через низкий плетень с удивительной ловкостью. — Иди ко мне, позавтракаешь. Нехорошо одной-то, в первый день особливо.

Она была уже рядом, и её рука протянулась, чтобы взять Алису под локоть. Прикосновение было тёплым, цепким.

Алиса инстинктивно отшатнулась. Всего на сантиметр, но этого хватило. Улыбка Анны на миг дрогнула, в глазах мелькнуло что-то быстрое, оценивающее. Затем снова нанесённый слой доброты.

— Я… я ещё не умылась, дом не прибрала, — поспешно сказала Алиса, поднимая ведро. — Может, в другой раз. Спасибо большое.

— Ах, деловая какая! — рассмеялась Анна, но смех был слишком громким, будто играла роль в спектакле. — Ну ладно, ладно. Не буду настаивать. Ты знай, где мы. Мы тут все — семья. Помогаем друг дружке. Ты только клич.

Она повернулась и пошла обратно к своему дому, на ходу обернувшись и крикнув:

— И дверь-то на ночь покрепче закрывай, а то ветер у нас бывает, шальной! Всё хлопает!

Алиса стояла с ведром в руках, наблюдая, как Анна скрывается за дверью. Предложение было более чем дружелюбным. Забота — искренней, на первый взгляд. Но что-то било по нервам. Скорость, с которой она перешла от наблюдения к вторжению в личное пространство. Неестественность её оживления. И эта фраза о двери… Та же тема, что у Петровича. «Закрывай».

Она отнесла воду в дом, снова вышла, чтобы осмотреться при свете дня. Деревня просыпалась. Из трубы дома напротив повалил густой дым. На улице появился мужик в телогрейке — повёл корову в сторону выгона. Он кивнул Алисе, лицо серьёзное, но не враждебное. Просто кивок. Ещё одна женщина вышла из калитки через три дома, покосилась в её сторону и быстро зашагала в другую сторону.

Ничего явно страшного. Обычная деревня. Но контраст с ночью был слишком резким. Как будто включается и выключается рубильник.

Возвращаясь в дом, Алиса заметила у своей калитки сверток. Небольшой, в белой ткани. Она наклонилась. Это была половина ещё тёплого, душистого хлеба. И кружка парного молока, прикрытая блюдцем. Рядом лежала записка, аккуратно сложенная треугольником.

«Алисе Викторовне. Добро пожаловать. С уважением, соседи. А.И. Петров».

Тот самый Петрович. Он не просто «ждал». Он оставил хлеб и молоко. Жест деревенской, суровой, но заботы.

Алиса взяла сверток. Хлеб пах невероятно. Настоящий, ржаной, из печи. В горле встал комок. Может, она всё выдумала? Может, они просто замкнутые, странные, но добрые люди? А ночные страхи — плод её усталости и городской паранойи?

Она зашла в дом, поставила молоко на стол, отломила горбушку хлеба. Он был вкусным. Самым вкусным хлебом, что она ела за последние годы.

И пока она ела, сидя за бабушкиным столом, её взгляд снова упал на пуговицу, лежащую рядом на скатерти. А потом на часы. Стрелки показывали десять утра.