Елизавета Солер Дракорианец, запечатленный в сердце

ГЛАВА 1. ПРОЛОГ. ЗЕМЛЯ

ГЛАВА 1. ПРОЛОГ. ЗЕМЛЯ

Амазония пахла сырой землёй и чем-то цветочным — тяжёлым, приторным, как забытые духи.

Я сидела на краю каменной платформы, свесив ноги в пропасть. Внизу, в сельве, орали обезьяны. Их крики не раздражали — они были частью этого утра, частью меня. Я привыкла к ним за последние полтора года. Привыкла к тому, что просыпаюсь до рассвета. Привыкла к тому, что рядом никого нет.

Солнце только показалось из-за горизонта. Первый луч коснулся верхушки деревьев, скользнул по листьям, зажёг капли росы на паутине. Я подставила лицо теплу и закрыла глаза.

Полтора года. Восемнадцать месяцев. Пятьсот сорок восемь дней.

Я считала их сначала по дням, потом по неделям, потом перестала. Время загустело, превратилось в смолу джунглей. Я чувствовала его тяжесть на плечах каждое утро, когда разлепляла веки до рассвета. Руки покрылись мозолями от рукояти меча в зале, а во рту вечно стоял привкус пыли с раскопок. Это был не день сурка — это была кома. Из которой не было выхода.

После похорон я завесила зеркало в прихожей плотной тканью. Та, кто смотрела оттуда — с запавшими глазами, пепельной кожей и обвисшим, безвольным хвостом, — была ходячим мертвецом. Оболочкой. Призраком, который забыл, что умер. Мои мышцы атрофировались от горя; даже кончик хвоста едва вздрагивал, реагируя на боль.

Зато в спортзале я стала своей. Тхэквондо — ещё при жизни Игоря. А когда его не стало, я тренировалась до кровавых мозолей, до трещин в костяшках. Мастер говорил: «Ты себя убиваешь». Я не слышала. В тишине я слышала голос мужа и смех сына. Красный пояс с чёрными нашивками. Он сказал, что никогда не видел такой воли. Я молчала.

Я повернула голову налево — и воздух кончился.

Он сидел на соседнем камне. Мой Игорь. Глаза закрыты, на лице — та самая улыбка, от которой у меня когда-то подкосились колени в египетской пустыне. Солнце целовало его черты, ветер перебирал пшеничные волосы — мягкие, непослушные, пахнущие диким мёдом и раскалённым песком пустыни. Мой свет. Мой тихий зверь. Я протянула руку — медленно, как лунатик, — и коснулась его щеки. Кожа была тёплой. Пальцы ощутили щетину. Живой. Я подалась вперёд, втягивая носом его запах, готовая упасть в пропасть этого тепла... А потом мираж рассеялся. Рука схватила пустоту. Ветер ударил в лицо холодом. Я осталась сидеть на камне с протянутой рукой и застывшей на губах улыбкой идиотки.

Мой свет. Мой тихий зверь.

Я протянула руку — медленно, как во сне, — и коснулась его лица. Кожа была тёплой. Живой.

А потом мираж рассеялся. Как дым. Как поцелуй дуновения.

Его нет.

Я осталась сидеть на камне, с протянутой рукой и застывшей на губах улыбкой. Ветер высушил слёзы, которые я даже не заметила. Полтора года. Я думала, что научилась не плакать. Ошиблась.

В кармане куртки лежал блокнот. Тот самый, в котором я записывала находки на раскопах. Я достала его, раскрыла на последней странице — и замерла.

Символы. Дважды луна. Трижды солнце. Один раз треугольник с пятью звёздами.

Я не помнила, когда их нарисовала. Не помнила, откуда они взялись. Но я знала их. Видела раньше — на стенах храмов, которым было больше лет, чем человеческой истории. В чужих культурах, разделённых океанами и тысячелетиями. Один и тот же знак. Одна и та же рука.

Я смотрела на них, и внутри что-то сжалось. Кровь в венах вдруг стала горячей, тяжелой, забила в висках. Не страх. Не надежда. Инстинкт. Древний код, который проснулся и требовал подчинения. Что-то глубоко в костях сказало: Пора.

Я не знала, что это значит. Но я знала, что должна ехать.

Сегодня ровно полтора года со дня их смерти.

Я стояла у подножия пирамиды. Серый камень, покрытый лианами, почти сливался с джунглями. Я шла к ней, и каждый шаг отдавался в висках.

Внутри было темно и сыро. Пахло пылью и чем-то древним — тяжёлым, как сама смерть. Я нашла третий зал. Стены были покрыты резьбой — драконы, звёзды, женщины с крыльями.

Я достала блокнот. Сверила символы. Дважды на луну. Трижды на солнце. Один раз на треугольник с пятью звёздами.

Стена вспыхнула ослепительным огнём.

Меня подбросило, замотало, бросило вниз.

Удар. Боль. Темнота.

ГЛАВА 2. КРЕЙСЕР «СОКРУШИТЕЛЬ»

ГЛАВА 2. КРЕЙСЕР «СОКРУШИТЕЛЬ»

Крейсер пах озоном и горячим металлом. Этот запах впитался в стены, в переборки, в одежду, в кожу. Нигс уже не замечал его — как не замечают собственное дыхание. Но когда он возвращался из рейда и ступал на борт, этот запах бил в нос, как напоминание: ты дома. Ты жив. Ты снова в клетке.

Он стоял у иллюминатора, вцепившись пальцами в холодный металл подлокотника. За стеклом медленно вращался шар — мутно-зелёный, с прожилками болотистых рек и пятнами бурых лесов. Когда-то здесь жили. Дышали. Любили. Теперь — только тишина, нарушаемая шорохом хитиновых лап.

Нигс знал этот запах. Даже через фильтры шлема. Запах планеты, которую уже не спасти.

Он видел такие планеты раньше. Десятки. Сотни. Каждая — своя, непохожая. Но запах один и тот же. Сладковатый, приторный, как разлагающееся мясо. Как горелая плоть. Как что-то, что умерло давно и мучительно.

— Капитан.

Тарк подошёл с планшетом. Молодой — лет двадцати пяти, не больше. Светлые волосы, коротко стриженные, аккуратный пробор. Форма сидела на нём идеально — он следил за этим. Нигс знал его три года. Хороший помощник. Собранный, въедливый, не задаёт лишних вопросов. Но иногда — слишком правильный. Слишком гладкий. Как будто боится показать, что у него есть чувства.

— Сканеры показывают активность, — сказал Тарк, не глядя на планету. — Много. Вся планета кишит.

— Есть живые?

— Нет. Аливиты погибли все.

Нигс помолчал. Он знал, что услышит дальше. Знал ответ, который должен дать. И всё равно медлил — на одно короткое, почти незаметное дыхание. Как будто это дыхание могло что-то изменить.

— Тогда пора отправлять им «подарочки», — сказал он наконец. — Выжечь нижний слой атмосферы дотла. Пусть ни одна личинка не выживет.

Он говорил ровно. Спокойно. Как человек, который отдаёт приказ убрать мусор. Но пальцы, лежавшие на поручне, сжались так, что металл прогнулся. Он не смотрел на Тарка. Смотрел на планету. На мутно-зелёный шар, который когда-то был чьим-то домом.

Тарк кивнул. Записал что-то в планшет. Не спросил, почему капитан медлит. Не спросил, почему его пальцы дрожат. Тарк знал: если капитан молчит — значит, думает. А если думает — значит, не всё так просто.

Нигс отвернулся от иллюминатора. Прошёл к столу. Сел. Провёл рукой по лицу — устало, тяжело. Он не спал третьи сутки. Сначала — бой на границе. Потом — переход через аномалию. Потом — этот сектор, мёртвая планета, арахниды. Он не помнил, когда последний раз нормально ел. Когда последний раз закрывал глаза, не думая о том, что увидит во сне.

Он видел это однажды. На станции Антарес. Тогда он был моложе. Зеленее. Думал, что готов ко всему.

Он ошибался.

Станция Антарес была гражданской. Не военной. Там жили семьи — женщины, дети, старики. Когда арахниды прорвались через защитный периметр, Нигс был в составе спасательной группы. Они успели вытащить многих. Но не всех.

Он до сих пор помнил женщину. Молодую — лет тридцати. Светлые волосы собраны в хвост. Она сидела на полу, прижавшись спиной к стене, и держала на руках ребёнка. Девочка. Лет пяти. Она не плакала — просто смотрела на мать широко открытыми глазами.

Нигс подошёл. Протянул руку. Сказал: «Идём. Я выведу вас».

Женщина подняла на него глаза. И он увидел. В её взгляде не было страха. Не было надежды. Только пустота. Абсолютная, ледяная, мёртвая пустота.

— Поздно, — сказала она. — Мы уже мертвы.

Сейчас, стоя у иллюминатора над новой планетой, Нигс почувствовал, как костяшки пальцев побелели, впиваясь в холодный поручень. Тот же запах. Та же пустота. История повторялась.

Он не понял. Тогда — не понял. Потом, через три дня, когда личинки вырвались из её тела, — понял. И из тела ребёнка тоже. Их не успели спасти. Их нельзя было спасти. Арахниды откладывают яйца в живых. И носитель умирает — медленно, мучительно, в конвульсиях, — когда личинки выходят наружу.

После того рейда Нигс не спал неделю. Стоял под душем, сжимая кулаки, пока горячая вода не становилась ледяной. А потом всё равно просыпался в поту с криком, который давил подушкой. Он не рассказывал об этом никому. Даже Лэрасу. Особенно Лэрасу.

Этого не забыть. Это въедается в душу, как кислота. И с каждым годом — только глубже.

И в этот момент система запиликала.

Звук был резким, неожиданным — как удар током. Нигс вздрогнул. Резко обернулся к экрану сканирования.

На голографической карте вспыхнула ярко-синяя точка. Она пульсировала — медленно, ритмично, как живое сердце. Среди красной мёртвой россыпи арахнидов — одна-единственная синяя искра. Яркая. Чистая. Живая.

— Что это? — Нигс подался вперёд.

Тарк увеличил изображение. На экране появились контуры — размытые, но узнаваемые. Человеческая фигура. Женская. Свёрнутая калачиком. Как будто спит.

— Биосигнатура, — сказал Тарк, и в его голосе впервые за сегодня прозвучало что-то похожее на удивление. — Женщина.

— Не может быть.

— Разведка ошиблась, — Тарк развернул экран. — Смотри.

Среди красной мёртвой россыпи арахнидов горела одна-единственная синяя искра. Яркая. Чистая. Живая.

— Она не заражена, — сказал Тарк тихо. — Арахниды не добрались до неё.

Нигс смотрел на эту синюю точку. И где-то в глубине его существа, там, где спала Кровь дракона, что-то шевельнулось. Потянулось. Открыло глаза.

Он не знал, кто эта женщина. Откуда взялась на мёртвой планете. Как выжила среди тысяч тварей. Но Кровь дракона — та самая, что молчала три года после Леи, — вдруг отозвалась. Не агрессивно. Не голодно. Тепло. Как будто нашла что-то, что искала очень долго.

Он не понял, что это значит. Но понял другое. Он не отдаст её. Никому.

— Спасательную группу живо! — рявкнул Нигс. Голос был резким, как удар хлыста. — Отряд «Сокрушитель», полная боевая готовность! Мы должны спасти хотя бы её.

Он вышел из рубки, на ходу застёгивая «Драконий покров». Броня послушно обтекала тело, синхронизируясь с нервной системой. Тёплая, живая, вторая кожа. Он надевал её тысячи раз. Но сегодня — чувствовал иначе. Как будто броня ждала этого. Как будто знала, что сегодня всё изменится.

В коридоре пахло озоном и горячим металлом. Кто-то из десантников точил нож — противный скрежет металла о камень врезался в уши, как заноза. Нигс не сделал замечание. Пусть. Перед боем каждый сходит с ума по-своему. Кто-то точит нож. Кто-то молится. Кто-то молчит.

Он шёл по коридору, и десантники расступались. Не из страха — из уважения. Нигс был капитаном. Альфой. Грозой арахнидов. Живой легендой, о которой шептались в казармах. Но сегодня он чувствовал себя не легендой. Сегодня он чувствовал себя человеком, который не знает, что его ждёт внизу.

«Кто ты?» — подумал он, глядя на мигающую синюю точку на планшете.

Ответа не было. Только тихое, едва уловимое эхо в глубине сознания. Как будто кто-то, очень далёкий, очень древний, услышал его вопрос. И — улыбнулся.

ГЛАВА 3. СПУСК

ГЛАВА 3. СПУСК

Шаттл вошёл в атмосферу, и обшивка застонала.

Нигс стоял у иллюминатора, вцепившись в поручень. Внизу, сквозь мутную пелену облаков, проступала планета — серая, покрытая пятнами бурой растительности. Где-то там, среди этих лесов, горела одна-единственная синяя точка. Живая. Чужая. Невозможная.

— Они её заметили? — спросил он, не оборачиваясь.

Тарк сидел у сканера. Его пальцы бегали по сенсорной панели — быстро, точно. Он не смотрел на капитана. Смотрел на экран.

— Удивительно, но нет. Более того… они бегут оттуда.

— В смысле — бегут?

— В прямом. — Тарк развернул экран. — Смотри.

На голографической карте пульсировали красные точки — тысячи, десятки тысяч. Арахниды. Они покрывали планету, как сыпь. Но вокруг одной точки — той самой, синей, — было пусто. Красные точки не приближались к ней. Они уходили. Растекались в стороны, как будто их что-то гнало.

— Они её чувствуют, — сказал Нигс тихо. — Они знают, что она там.

— И боятся, — добавил Тарк. — Арахниды не боятся ничего. Но они боятся её.

Нигс молчал. Смотрел на экран. На синюю точку, которая пульсировала в центре мёртвой россыпи. Она не двигалась. Не пыталась бежать. Просто была. Как будто ждала.

— Что-то здесь не так, — сказал он наконец. — Что-то, чего мы не понимаем.

Он оттолкнулся от поручня. Прошёл в отсек, где сидели десантники. Двенадцать человек. Лучшие. Отряд «Сокрушитель» — те, кто ходил с ним в самое пекло. Они не разговаривали. Проверяли оружие, броню, снаряжение. Молча. Каждый знал, что делать.

Лэрас сидел в углу. В белом медицинском плаще поверх лёгкого скафандра. Он не проверял оружие — он его не носил. Он проверял аптечку. Медленно, тщательно, как будто от этого зависела чья-то жизнь. Может, и зависела.

— Ты уверен, что хочешь спуститься? — спросил Нигс.

Лэрас поднял на него глаза. Ореховые. Спокойные. С лёгкой усмешкой, которая всегда бесила Нигса — потому что она означала, что Лэрас знает что-то, чего не знает он.

— Я врач, — сказал Лэрас. — Если там кто-то живой, я нужен. Или ты хочешь, чтобы она умерла, пока ты будешь геройствовать?

Нигс не ответил. Отвернулся. Лэрас был прав. Он всегда был прав. Это тоже бесило.

— Приготовиться к высадке, — сказал Нигс. — Через пять минут.

Шаттл сел на плато — ровную каменную площадку в сотне метров от пещеры. Аппарель опустилась с шипением, выпуская облачко перегретого пара. Нигс вышел первым.

Воздух ударил в ноздри — даже через фильтры шлема. Сладковатый. Приторный. Как разлагающееся мясо. Как горелая плоть. Он знал этот запах. Знал слишком хорошо.

Внизу, у подножия скалы, копошились арахниды. Тысячи. Они неслись прочь — катились по равнине грязной волной, давили друг друга, карабкались по спинам сородичей, бросали раненых. Их конечности скрежетали по камням, оставляя глубокие борозды. Они бежали. От одной беззащитной женщины.

Но не это было самым страшным.

Над пещерой кружил вихрь. Колодец из чистой энергии — мерцающий, переливающийся всеми оттенками синего и фиолетового. Из него били молнии — тонкие, как иглы, ослепительно-белые. Они пронзали воздух с жутким свистом и вонзались в арахнидов. Те превращались в прах. Мгновенно. Бесследно.

Среди тварей были и другие. Синие. Не тёмно-серые, как все привыкли, а ярко-синие, с переливающейся чешуёй. Дезинсекторы — элита арахнидов. Они не бежали. Они бросались на вихрь. Прямо в молнии. Прямо в смерть.

— Что они делают? — прошептал Тарк, побледнев.

— Ищут что-то, — медленно произнёс Нигс. — Или кого-то. Там, за этой завесой, находится нечто, что им нужно. Жизненно необходимо. Но то же самое нечто пугает их до такого животного ужаса, что они бросаются в пламя.

— Они идут на верную смерть, — закончил Тарк.

Нигс не ответил. Смотрел на вихрь. На молнии. На арахнидов, которые умирали тысячами — и всё равно лезли. Что там, за завесой? Что может быть настолько страшным, чтобы арахниды бежали, — и настолько нужным, чтобы они умирали?

— Выгружаемся, — сказал он. — Всех уничтожить. Ни одна тварь не должна выжить.

Десант выпрыгнул из шаттла. Десять фигур в «Драконьем покрове», чёрные, хищные. Оружие на изготовку. Датчики сканируют местность на километр вокруг.

Нигс повёл их в бой.

Арахниды не сопротивлялись. Они просто бежали, подставляя спины под пули. Нигс вжал приклад пулемёта в плечо. «Драконий покров» глухо завибрировал — система активной компенсации отдачи работала на пределе. Первая очередь ударила в спину ближайшему штурмовику. Отдача толкнула в грудь, коротко и сильно, словно кто-то ударил кулаком по броне.

Хитин брызнул осколками. Чёрная слизь забрызгала камни.

Десантники косили их сотнями. Крупнокалиберные пулемёты плевались лардумовыми сердечниками. Каждый выстрел разрывал броню, каждая пуля оставляла фонтан чёрной слизи. Грохот стоял такой, что закладывало уши даже через шлемофон. Воздух пах озоном, кордитом и сладковатой гнилью арахнидской крови.

Под бронёй стало душно. По спине текла струйка пота. Нигс стиснул челюсти и продолжал стрелять.

Серые штурмовики падали как подкошенные.

Синие дезинсекторы оказались умнее. Они заметили десант почти сразу. Синхронно развернулись — десять тварей, покрытых чешуёй, — и бросились в атаку.

Нигс впервые видел их так близко. Туловище паука — размером с легковой транспорт, покрытое хитиновыми пластинами. Но вместо головы… половина человеческого торса. Дракорианца, понял Нигс с тошнотворным холодком. Руки — две мощные конечности с клешнями, способные разрубить броню «Драконьего покрова» как бумагу. Лица — белые, как мрамор. Глаза закрыты всегда, у всех особей этого вида.

Но сейчас всё было по-другому. Их кожа имела грязно-зелёный оттенок трупа, пролежавшего в воде неделю. А запах ударил в ноздри даже сквозь фильтры шлема.

— Меня сейчас вырвет! — прохрипел один из солдат. — Что это за вонь?!

Нигс тоже чувствовал. Сладковатый, приторный запах разлагающегося мяса с примесью горелой плоти, озона и… страха.

— Терпи! — рявкнул капитан. — Их осталось мало. Перебьём — и на шаттл!

Один из десантников, новичок, слишком увлёкся стрельбой. Синий дезинсектор двигался бесшумно, скользя по камням, как призрак. Клешня уже занеслась для удара. Нигс хотел закричать, но не успел. Новичок каким-то чудом откатился — инстинкты сработали быстрее разума, — лезвие лишь чиркнуло по броне. Искры брызнули, и по металлу прошла вибрация — короткая, резкая, как зубная боль. Тарк выстрелил. Длинная очередь — прямо в голову твари. Дезинсектор дёрнулся — пули ушли в сторону, срывая куски чешуи, но не пробивая броню. Тарк выстрелил снова — в основание клешни. Тварь взвизгнула пронзительно, как кипящий чайник, — конечность повисла на сухожилиях. Второй выстрел — в сочленение челюстей. Огромные челюсти с противным хрустом отвалились и забились в пыли. Третий — в нижнюю часть туловища.

Дезинсектор рухнул.

А потом случилось нечто, от чего у Нигса кровь застыла в жилах. Та часть тела, которая была «человеческой» — торс с руками и головой, — отделилась от паучьего туловища. Она жила своей жизнью. Она дышала. Хрипела.

Нигс замер. Посмотрел на существо. И что-то внутри него оборвалось. Память швырнула его назад, на другую планету, в другой рейд. Он уже видел такое однажды. Там был дракорианец. Друг. Который прикрывал отход группы ценой своей жизни, пока арахниды прорывались через периметр. Страж тогда стоял точно так же — между смертью и теми, кого нужно забрать.

— Скажи, кто ты, — сказал Нигс хрипло, подходя ближе. Скрывшись от запаха. — И я убью тебя. Откажешься — оставлю здесь. Будешь умирать долго.

Существо содрогнулось. Синие, потрескавшиеся губы зашевелились. — Мы… ошиблись… Неверные расчёты… Ошибка…

— Кто ошибся? В чём?

— Система Унтера… Планета Я46… Остановить распространение… Гнездо…

Тарк побледнел так, что даже сквозь смуглую кожу проступила бледность.

— Система Унтера? Планета Я46? Но она же непригодна для жизни. Звезда погасла три тысячи лет назад.

— Защити… — прохрипело существо. — Спаси дитя изначальных… Дитя — ключ к победе…

Его тело выгнулось в последней судороге. Глаза закатились. Плоть начала разлагаться с неестественной быстротой. Через минуту — только горстка пепла и чёрная вонючая лужа.

Нигс поднялся. Смотрел на пепел. На лужу. На то, что осталось от существа, которое когда-то было дракорианцем.

— Изначальные? — повернулся он к отряду. — Это кто?

— На лекциях в академии надо было слушать, капитан, — раздался спокойный голос.

Нигс обернулся. К ним подошёл Лэрас — доктор крейсера «Сокрушитель». Невысокий, щуплый, с вечно взъерошенными рыжими волосами и внимательными зелёными глазами. Он не носил боевой брони — только лёгкий скафандр и белый медицинский плащ. Но держался так, словно пули и клешни были ему нипочём.

— Ну, просвети меня, гениальный выпускник, — сказал Нигс.

Лэрас подошёл к пеплу, склонился, изучил останки. Выпрямился, снял очки, протёр о край плаща.

— Изначальные — те, кто зародил жизнь на наших планетах. Они использовали свою ДНК как основу для создания наших предков. Можно сказать… наши боги.

— И где они сейчас? — спросил Нигс. — Если такие всемогущие, почему не придут и не разберутся с этой заразой?

— Никто не знает, — пожал плечами Лэрас. — Они исчезли десятки тысяч лет назад.

— Что, так взяли и исчезли? Даже записки не оставили?

— Не оставили. — В голосе Лэраса прозвучала обида. — Только несколько полуразрушенных храмов и обрывки легенд.

— Какие-то неправильные боги, — проворчал Нигс. — Ладно, пошли.

Десант двинулся к пещере. Арахниды рассеялись, уползая в холмы. Небо над пещерой продолжало полыхать — вихрь никуда не делся, но молнии стали реже, гул — тише. Буря успокаивалась.

Они подошли к завесе. Мерцающая, полупрозрачная, похожая на северное сияние, запертое в тесном пространстве. Нигс остановился в трёх метрах.

— У кого есть идеи, как пройти?

И в этот момент над ними раздался голос. Громогласный. Древний. Такой глубокий, что звучал не снаружи, а внутри черепа.

— Кто такой? Как смеешь беспокоить спящую?

Нигс вздрогнул. Тарк побледнел ещё сильнее. Лэрас, наоборот, застыл с восторженным благоговением на лице.

— Это ещё кто? — огляделся Нигс. — Сначала изначальные, теперь спящая. У вас тут день загадок?

— Кто такой? — снова прогремел голос.

Молния ударила под ноги капитана. Земля вздыбилась, камни брызнули в стороны.

— Твою мать! — Нигс отскочил. — Ты меня чуть не поджарил!

Тишина. И ощущение, что кто-то огромный и древний смотрит на него сверху вниз.

Нигс выдохнул, выпрямился.

— Меня зовут Фареман Нигс. Я капитан звёздного десанта отряда «Сокрушитель». За этой преградой — выжившая. Женщина. Мы пришли её спасти.

Молчание. Долгое.

— Спасти, говоришь… А достоин ли ты, Фареман Нигс?

— Не знаю, — честно ответил капитан. — Но девушку в беде не брошу. Она одна на мёртвой, кишащей тварями планете. Если не спасём — умрёт. Мы с добрыми намерениями.

— С благими намерениями… — Голос почти засмеялся. Устало. — Что ж, ты можешь войти. Забрать спящую. Но помни: ты обязан оберегать её. Пока не освоится в вашем мире.

— В каком смысле — освоится?

— Дитя пришло издалека. Из земель, куда вам путь закрыт.

Лэрас охнул. Лицо его побледнело.

— Запретные земли… — прошептал он. — Она из запретного мира?

— Да.

— Мы путешествуем между системами через червоточины, — объяснил Лэрас дрожащим голосом. — Портал, оставленный изначальными. Но есть системы, запечатанные неизвестными нам кодами. Запретные. Никто никогда не был там. И никто оттуда никогда не приходил.

— Как же она оказалась здесь? — нахмурился Тарк.

— Аварийная система переброса, — ответил голос. — Дитя набрало комбинацию экстренного переброса. Случайно. Или не случайно.

Нигс стоял, переваривая услышанное.

— Готов ли ты, Фареман Нигс? — голос звучал спокойно, но слышалась сталь. — Взять ответственность за чужую жизнь? Это дитя невероятно важно. Если войдёшь — станешь её хранителем. Обратного пути не будет.

— А если откажусь? — голос дрогнул.

— Погружу дитя в стазис. Законсервирую пещеру. И буду ждать нового кандидата.

— И долго?

— Столько, сколько потребуется. Год. Десять лет. Век. А может, тысячу.

Нигс закрыл глаза.

Он думал, что навсегда останется один.

Но сейчас судьба предлагала другой путь. Не любовь. Подопечная. Та, о ком можно заботиться. Кто заполнит тишину в пустом отсеке.

— Не могу уйти, — выдохнул он, открывая глаза. — Бросить на произвол судьбы — не смогу. Пусть будет утешение. Подопечная, которую буду оберегать.

Он шагнул к завесе.

— Открывай проход. Я иду к ней.

— Запомни, Фареман Нигс. Ты сделал выбор. Она — твоё будущее. Береги её.

Завеса разошлась с шорохом, похожим на вздох.

Нигс стоял на пороге. Смотрел в темноту. Внутри было тихо. Только где-то в глубине — далеко, как эхо в пустом храме, — билось что-то. Медленно. Ритмично. Как сердце.

Он шагнул внутрь.

ГЛАВА 4. СПЯЩАЯ

ГЛАВА 4. СПЯЩАЯ

Пещера была храмом.