Елизавета Юрьевна Шишкина Не убий

Глава 1. Утро на острове

Монастырь Святой Бригитты стоял на скале у самого края мира, и казалось, что он вырос из камня, а не был построен руками человека.

Остров назывался Инишмор, что по-гэльски означало «большой остров», хотя был он маленьким: три мили в длину, миля в ширину, скалы, вереск и чайки, которые кричали над морем так, будто оплакивали кого-то, кого уже давно нет. Монастырю было четыреста лет, и за это время он пережил штормы, голод, чуму и ещё триста зим, о которых никто не помнил, потому что память у людей короткая, а у камней длинная, но камни молчат.

Маргарет проснулась до рассвета, как просыпалась всегда, потому что тело привыкло к этому за двадцать лет, и она уже не помнила, что когда-то могла спать до солнца. Она лежала в маленькой келье, где были только кровать, стол, стул и распятие на стене, и смотрела в окно, узкое, как бойница, за которым было серое море, и море было серым всегда, даже летом, даже когда солнце.

Она встала, надела тёмное простое платье до щиколоток, повязала платок и посмотрела на распятие, и на мгновение ей показалось, что деревянный Христос смотрит на неё с укором, но она перекрестилась и сказала тихо:

— Господи, спасибо за этот день.

Голос молчал. Он всегда молчал по утрам, и она не знала почему. Может быть, спал. Может быть, ждал.

Она вышла в коридор, где каменный пол был холодным, и шаги её гулко отдавались в тишине, и она шла тихо, как мышь, потому что её и так никто не замечал. В часовне уже горели свечи, и Мать Ансельма стояла на коленях перед алтарём, и её спина была прямой, как доска, и она никогда не горбилась, даже в шестьдесят.

Маргарет встала рядом, опустилась на колени, сложила руки и закрыла глаза, и молитва шла легко, потому что слова сами находили дорогу, и она любила эти слова, как камни в стене, твёрдые и надёжные.

Когда она открыла глаза, рядом уже стояла Шарлотта.

Сестра Шарлотта была высокой, с прямыми плечами и подбородком, выставленным вперёд, и она всегда смотрела так, будто проверяла, достаточно ли ты стараешься. Она была правой рукой Матери Ансельмы, и всё в монастыре держалось на ней: еда, работа, распорядок, тишина.

— Доброе утро, сестра, — сказала Маргарет.

Шарлотта кивнула коротко, как отрезала.

— Ты опоздала на минуту, — сказала она. — В следующий раз вставай раньше.

Маргарет опустила глаза.

— Прости, сестра.

Шарлотта не ответила. Она уже шла к алтарю, и её шаги были громкими, потому что она не старалась быть тихой: зачем, если она Шарлотта и ей можно.

Маргарет посмотрела ей вслед, и в груди что-то шевельнулось, тёплое и знакомое, и она подумала, что Шарлотта хорошая, просто строгая, просто защищает их всех.

Голос молчал, но где-то глубоко, на самом дне, что-то шепнуло, и это было так тихо, что Маргарет не услышала.

После молитвы была трапеза.

Трапезная была большой, с длинным столом и деревянными лавками, и в ней пахло хлебом и овсянкой, и сестра Агата стояла у плиты, как стояла всегда, и готовила для всех. Она была доброй и мягкой, с ямочками на щеках, и когда она улыбнулась Маргарет, улыбка её была такой тёплой, что становилось легче дышать.

— Доброе утро, сестра, — сказала Агата. — Ты сегодня рано.

— Шарлотта сказала, что я опоздала, — тихо ответила Маргарет.

Агата засмеялась тихо и тепло.

— Шарлотта всегда так говорит. Не обращай внимания. Садись, я тебе побольше каши положу.

Маргарет села, и Агата поставила перед ней миску, и каша была горячей, и пар шёл над ней, и Маргарет обхватила миску руками и почувствовала тепло, живое и настоящее.

За столом уже сидели остальные.

Сестра Беатрис была молчаливой, с тёмными кругами под глазами, и она смотрела в стену и что-то шептала, и никто не обращал на неё внимания, потому что Беатрис всегда была такой. Сестра Кэтрин была юной, румяной, с растрёпанными волосами, и она что-то рисовала пальцем на столе, и когда увидела Маргарет, улыбнулась и сказала:

— Сестра Маргарет! Ты видела, какие сегодня чайки? Они летали так низко, я думала, они сядут на окно.

— Чайки — вестницы Божьи, — сказала Мать Ансельма, садясь во главе стола. — Они приносят нам вести с большой земли.

— А какие вести? — спросила Кэтрин.

— Разные, — сказала Мать Ансельма. — Иногда добрые. Иногда не очень.

Она посмотрела на Маргарет, и смотрела долго, и Маргарет опустила глаза, потому что не выдержала этого взгляда.

Сестра Дороти сидела напротив и читала книгу, маленькую и потрёпанную, с латинским названием, и она всегда читала за едой, и Шарлотта делала ей замечания, а Дороти не реагировала.

— Что ты читаешь? — спросила Маргарет.

Дороти подняла глаза, умные и ироничные.

— Трактат о демонологии, — сказала она. — Хочешь послушать?

— Дороти, — сказала Шарлотта. — Прекрати.

Дороти пожала плечами, закрыла книгу, но не убрала её.

Сестра Элеонор сидела в углу, тихая и незаметная, и Маргарет иногда забывала, что она здесь, потому что Элеонор всегда сидела в углу, ела медленно, смотрела в миску и не поднимала глаз.

Маргарет смотрела на них всех и чувствовала, как в груди теплеет, и думала, что это её семья, что это её сёстры, что она их любит.

Голос молчал, но где-то глубоко, на самом дне, что-то улыбнулось.

После трапезы была работа.

Маргарет помогала в саду, где росли розы, вереск и чахлые кусты крыжовника, и Кэтрин копала землю, а Маргарет собирала сухие листья, и в какой-то момент Кэтрин спросила:

— Сестра Маргарет, а ты помнишь свою маму?

Маргарет замерла, и рука с листом повисла в воздухе.

— Помню, — сказала она тихо.

— А какая она была?

Маргарет молчала долго, а потом сказала:

— Она была красивая. У неё были длинные волосы и глаза, как у меня.

— А почему ты здесь? Почему она тебя отдала?

Маргарет посмотрела на розы, которые уже не цвели и стояли голые, с шипами, и сказала:

— Она сказала, что так будет лучше. Что здесь я буду ближе к Богу.

Кэтрин кивнула, потому что была юной и верила в Бога и в добро, и сказала:

— Наверное, она тебя любила.

Маргарет улыбнулась слабо.

— Наверное.

Она не сказала, что мать била её, что запирала в тёмной комнате, что говорила, что она грешна и должна страдать. Она не сказала, что мать уехала и никогда не вернулась. Она не сказала, что иногда ночью она всё ещё слышит её голос.

Но это был не голос матери. Это был другой голос. Тот, что жил внутри.

Он молчал. Пока.

Вечером снова была молитва.

Свечи, тени на стенах, шёпот, и Мать Ансельма читала Писание ровным спокойным голосом.

— Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

Маргарет закрыла глаза и захотела быть чистой, захотела узреть Бога, захотела, чтобы голос внутри неё замолчал. Но голос не молчал. Он ждал.

— Ты чиста, — сказал он. — Ты всегда была чиста. Это они. Они грешны.

Маргарет открыла глаза, и никто не смотрел на неё, потому что все молились, и она снова закрыла глаза и сделала вид, что не слышит.

Ночью она лежала в келье и смотрела в потолок, где была трещина, похожая на реку, и голос молчал, но она знала, что он вернётся.

Она закрыла глаза и уснула.

Глава 2. Семь сестёр

Маргарет любила утро, но не потому, что оно было красивым, ведь серое небо, серое море и серые камни трудно назвать красивыми. Она любила его за тишину, потому что в утренние часы, до первой молитвы, монастырь принадлежал ей одной, и она ходила по коридорам, слушала, как ветер бьётся в окна, и чувствовала, что здесь она в безопасности и что здесь её никто не тронет.

В это утро она вышла в сад, где розы стояли мокрые от росы, и Кэтрин уже копошилась в земле, потому что всегда вставала раньше всех.

— Сестра Кэтрин, — позвала Маргарет. — Ты почему не на молитве?

Кэтрин обернулась, и лицо у неё было чумазое, а волосы выбились из-под платка.

— Я молюсь здесь, — сказала она. — Бог же не только в часовне, правда?

Маргарет улыбнулась, потому что Кэтрин была самой младшей, ей было двадцать два, и она пришла в монастырь год назад, сбежав от жениха, который её бил, и об этом знали только Мать Ансельма и Маргарет, потому что Кэтрин доверилась ей одной.

— Правда, — сказала Маргарет. — Но Шарлотта будет ругаться.

— Шарлотта всегда ругается, — фыркнула Кэтрин. — Она как чайка: кричит, кричит, а потом улетает.

Маргарет засмеялась тихо, чтобы не услышали.

За завтраком Шарлотта действительно ругалась.

— Кэтрин, ты опять не была на молитве, — сказала она, ставя перед ней миску. — Это непослушание.

— Я молилась в саду, — сказала Кэтрин.

— Устав един для всех, — отрезала Шарлотта. — Если ты не можешь соблюдать устав, может, тебе не место в монастыре?

Кэтрин вспыхнула, и Агата положила руку ей на плечо.

— Шарлотта, — сказала она мягко. — Она ребёнок. Дай ей время.

— Она не ребёнок, — сказала Шарлотта. — Ей двадцать два. В её возрасте я уже десять лет была послушницей.

Мать Ансельма подняла руку, и все замолчали.

— Достаточно, — сказала она. — Шарлотта, сядь. Кэтрин, в следующий раз молись в часовне. Агата, каша сегодня отличная.

Шарлотта села, но её глаза остались холодными.

Маргарет смотрела на неё и думала, почему она такая и почему всегда злится, и голос внутри молчал, но где-то на дне что-то шепнуло, что Шарлотта несчастна, что она тоже страдает и что Маргарет должна ей помочь.

Маргарет опустила глаза, потому что не понимала, что это значит. Пока.

После завтрака Дороти позвала Маргарет в библиотеку.

Библиотека была любимым местом Маргарет, потому что там пахло пылью и воском, и там было тихо, и там можно было спрятаться от всех. Дороти сидела за столом, разложив перед собой старые рукописи, и когда Маргарет вошла, она подняла глаза и сказала:

— Посмотри. Это дневник одной из первых сестёр, той, что основала монастырь.

Маргарет села рядом, и Дороти, которая читала на латыни, на гэльском и на французском и знала историю монастыря лучше, чем Мать Ансельма, сказала:

— Она пишет о голосах. О том, что слышала их. Что они говорили ей, что делать.

Маргарет замерла.

— Голосах?

— Да, — сказала Дороти и подняла глаза. — Она называла их ангелами. А ты? Ты когда-нибудь слышишь голоса, сестра?

Маргарет покачала головой, слишком быстро.

— Нет, — сказала она. — Никогда.

Дороти кивнула, но её глаза остались задумчивыми.

Вечером Маргарет пошла в часовню, где уже была Беатрис, которая стояла на коленях перед алтарём и что-то шептала, и Маргарет хотела уйти, но Беатрис обернулась.

— Сестра Маргарет, — сказала она странным голосом, будто говорила не с Маргарет, а с кем-то другим. — Ты слышишь их?

Маргарет замерла.

— Кого?

— Ангелов, — Беатрис улыбнулась. — Они поют. Разве ты не слышишь? Они поют так красиво.

Маргарет прислушалась, но была тишина, только ветер и чайки.

— Нет, — сказала она. — Я ничего не слышу.

Беатрис кивнула, и улыбка не сошла с её лица.

— Услышишь, — сказала она. — Они приходят ко всем. Рано или поздно.

Она отвернулась и снова начала шептать, и Маргарет вышла из часовни, и сердце билось быстро, и она подумала, что Беатрис просто сумасшедшая, но голос внутри неё молчал, и это было хуже всего.

Ночью Маргарет не спала. Она лежала в келье и смотрела в потолок, где трещина изгибалась, как река, и голос молчал, но она чувствовала его, потому что он был рядом и ждал.

— Ты слышишь их? — спросила Беатрис.

— Ты когда-нибудь слышишь голоса? — спросила Дороти.

Маргарет закрыла глаза, потому что не хотела думать об этом, хотела спать, хотела, чтобы всё было как раньше, но голос внутри неё улыбнулся и сказал:

— Скоро. Скоро ты всё поймёшь.

Маргарет открыла глаза, и в комнате было темно, только свеча горела на столе, и она села и посмотрела на распятие.

— Господи, — прошептала она. — Что со мной?

Ответа не было. Только голос. Только шёпот. Только тишина.

Глава 3. Голос

Это случилось в четверг.

Маргарет мыла пол в часовне, и вода была холодной, тряпка тяжёлой, колени ныли, и она работала молча, как всегда, потому что сёстры не любили болтать во время работы, особенно Шарлотта. Шарлотта мыла скамьи быстро и резко, будто наказывала дерево, и Маргарет смотрела на её спину и думала, почему она такая злая и что с ней случилось.

Голос появился внезапно. Не шёпот, не мысль, а голос, ясный, тихий и спокойный, как будто кто-то стоял рядом и говорил ей на ухо.

— Она грешна.

Маргарет вздрогнула, и тряпка выпала из рук, и вода плеснула на пол.

— Сестра Маргарет? — Шарлотта обернулась. — Что с тобой?

— Ничего, — быстро сказала Маргарет. — Просто холодная вода.

Шарлотта прищурилась, но ничего не сказала, отвернулась и продолжила мыть, а Маргарет снова взяла тряпку, и руки дрожали, и она подумала, что устала, просто устала.

Голос молчал, но она чувствовала его, потому что он был рядом и смотрел.

Ночью она не спала. Она лежала в келье и смотрела в потолок, где трещина изгибалась, как река, и считала чаек: одну, две, три, а потом сбилась.

Голос вернулся.

— Ты не устала, — сказал он. — Ты просто слышишь меня. Наконец-то.

Маргарет зажмурилась и подумала, что это искушение, что это дьявол и что она должна молиться. Она села, взяла чётки и начала шептать:

— Отче наш, Иже еси на небесех...

— Зачем ты молишься? — спросил голос. — Я здесь. Я всегда был здесь. Я ждал тебя.

Маргарет сжала чётки сильнее, до боли.

— Да святится имя Твое...

— Ты не хочешь меня слушать, — сказал голос. — Но ты будешь. Потому что я единственный, кто тебя любит.

Маргарет открыла глаза, и в комнате было темно, только свеча, только тени, только тишина.

— Кто ты? — прошептала она.

Голос улыбнулся, и она не видела улыбку, но чувствовала её.

— Я тот, кто знает тебя. Тот, кто видел, как ты страдала. Тот, кто хочет, чтобы ты была счастлива.

Маргарет покачала головой, и слёзы потекли по щекам.

— Ты не Бог, — сказала она. — Бог не говорит так.

— А как говорит Бог? — голос был ласковым и терпеливым. — Он говорит через Писание, через молитву, через людей. А я говорю через тебя. Разве это не чудо?

Маргарет не ответила. Она легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза, и голос молчал, но она знала, что он не ушёл.

Утром она пошла к Матери Ансельме.

Настоятельница сидела в своей келье, которая была маленькой, но не такой, как у других, потому что у неё был стол, кресло и икона на стене, и она читала, а когда увидела Маргарет, отложила книгу.

— Что случилось, дочь моя?

Маргарет опустилась на колени и сложила руки, как на исповеди.

— Матушка, — сказала она. — Я слышу голос.

Мать Ансельма не изменилась в лице, и смотрела спокойно.

— Какой голос?

— Он говорит со мной. Ночью. И днём. Он... — Маргарет запнулась. — Он говорит, что любит меня. Что хочет, чтобы я была счастлива.

Мать Ансельма молчала долго, а потом сказала:

— Это искушение. Дьявол приходит ко всем. Он принимает разные формы. Он ласковый. Он обещает покой. Но он лжёт.

— Что мне делать?

— Молись. Постись. Игнорируй его. Он уйдёт.

Маргарет кивнула, но в груди что-то сжалось, потому что она подумала, что он не уйдёт, что он никогда не уйдёт.

Мать Ансельма посмотрела на неё внимательно.

— Маргарет, — сказала она. — Ты помнишь свою мать?

Маргарет замерла.

— Помню.

— Она тоже слышала голоса. Она тоже думала, что они от Бога. Но они были не от Бога. Они были от дьявола. И она... — Мать Ансельма замолчала. — Она не справилась.

Маргарет смотрела на неё широко раскрытыми глазами.

— Что с ней случилось?

— Она умерла, — сказала Мать Ансельма. — В лечебнице. Для душевнобольных.

Маргарет не помнила этого, потому что ей сказали, что мать уехала и что она не вернётся.

— Почему вы не сказали мне?

— Ты была ребёнком. Мы хотели тебя защитить.

Мать Ансельма встала, подошла к Маргарет и положила руку ей на голову.

— Ты не она, — сказала она. — Ты сильнее. Ты справишься. Молись. И не слушай голос.

Маргарет кивнула, но когда она вышла из кельи, голос уже ждал её.

— Она лжёт, — сказал он. — Твоя мать не была сумасшедшей. Она была святой. И ты святая. Ты просто ещё не знаешь.

Вечером Маргарет не пошла на молитву.

Она сказала, что плохо себя чувствует, и Шарлотта посмотрела на неё с подозрением, но ничего не сказала. Маргарет лежала в келье и смотрела в потолок, где трещина изгибалась, как река, и голос был рядом, и он не говорил, он просто был, и это было спокойно, уютно, как будто кто-то держал её за руку.

— Ты не дьявол, — прошептала Маргарет.

— Нет, — сказал голос. — Я твой ангел. Я всегда был с тобой. С самого детства. Я видел, как тебя били. Я видел, как ты плакала. Я хотел тебе помочь. Но ты не слышала меня. Теперь слышишь.

Маргарет закрыла глаза, и слёзы потекли по щекам.

— Почему сейчас?

— Потому что пришло время. Потому что ты готова.

— К чему?

Голос улыбнулся.

— К правде.

Маргарет открыла глаза, и в комнате было темно, свеча погасла, и только звёзды за окном, только чайки, только море.

Она села и посмотрела на распятие.

— Господи, — прошептала она. — Если это Ты, скажи мне. Если это не Ты, защити меня.

Ответа не было. Только голос. Только шёпот. Только тишина.

— Скоро, — сказал он. — Скоро ты всё поймёшь. Скоро ты увидишь, кто грешен. И ты очистишь их.

Маргарет не ответила. Она легла и закрыла глаза, и впервые за много лет ей было спокойно.

Глава 4. Находка

Утро началось как обычно, и Маргарет проснулась до рассвета, надела платье, повязала платок, посмотрела на распятие и перекрестилась.

— Господи, спасибо за этот день.

Голос молчал, как молчал всегда по утрам, но сегодня молчание было другим, плотным, как будто кто-то стоял за дверью и ждал. Маргарет вышла в коридор, где каменный пол был холодным, и шаги её гулко отдавались в тишине, и она шла тихо, но сегодня тишина была слишком тихой: ни ветра, ни чаек, ни скрипа половиц.

Она вошла в часовню, где горели свечи, и Мать Ансельма стояла на коленях перед алтарём, и спина её была прямой, как доска. Маргарет встала рядом, опустилась на колени, сложила руки и закрыла глаза, и молитва шла легко, потому что слова сами находили дорогу.

Потом она открыла глаза и увидела.

Сестра Элеонор лежала на полу перед алтарём, на спине, руки сложены на груди, глаза открыты, и она смотрела в потолок, как будто молилась, как будто спала, как будто всё ещё была здесь. Но она не дышала.

Маргарет закричала.

Крик разбудил всех.

Первой прибежала Шарлотта, за ней Агата, Кэтрин и Дороти, а Беатрис пришла последней и стояла в дверях и улыбалась, и никто не обратил на неё внимания. Шарлотта опустилась на колени рядом с телом, проверила пульс и посмотрела на Мать Ансельму.

— Она мертва, — сказала она.

Мать Ансельма стояла и смотрела, и лицо у неё было каменным.

— Как? — прошептала Кэтрин. — Как это случилось?

— Ни следов, ни крови, — сказала Шарлотта. — Она просто остановилась.

Агата заплакала, и Кэтрин обняла её, а Дороти стояла молча и смотрела на тело, а потом на Маргарет, и смотрела долго.

Маргарет стояла в стороне и дрожала, потому что не помнила, как Элеонор оказалась здесь, не помнила, как сама оказалась в часовне, не помнила ничего.

— Ты не убивала, — сказал голос. — Ты освободила её. Она была грешна. Теперь она с Богом.

Маргарет зажала уши руками, но голос был внутри, и его нельзя было заглушить.

Мать Ансельма распорядилась перенести тело в подвал.

— Мы не можем вызвать полицию, — сказала она. — Шторм. Лодка не придёт ещё три дня.

— Но кто-то же её убил! — сказала Шарлотта.

— Мы не знаем, что это убийство, — сказала Мать Ансельма. — Может, сердце. Может, Бог забрал её.

— Бог не забирает людей так, — сказала Дороти. — Без причины. Без болезни. Без боли.

Мать Ансельма посмотрела на неё холодно.

— Мы не знаем причин Божьих, — сказала она. — Мы можем только молиться.

Они перенесли тело, и Маргарет помогала, и она держала Элеонор за ноги, и ноги были холодные, тяжёлые, как камень, и она смотрела на лицо Элеонор, на открытые глаза и сложенные руки, и думала, что та выглядит спокойной, как будто действительно спит.

— Она счастлива, — сказал голос. — Она больше не страдает. Ты помогла ей.

Маргарет сглотнула, и во рту было сухо, и она не помнила, как это сделала, но где-то глубоко, на самом дне, что-то знало.

Вечером они собрались в трапезной, и никто не ел, потому что Агата приготовила суп, но он остыл, и ложки лежали нетронутые.

— Кто-то из нас, — сказала Шарлотта. — Это кто-то из нас.

— Почему ты так думаешь? — спросила Кэтрин.

— Потому что сюда никто не может попасть. Остров. Шторм. Ворота заперты. Мы одни.

— Может, это был несчастный случай, — сказала Агата. — Может, она просто умерла.

— Люди не умирают просто так, — сказала Дороти. — Особенно в двадцать пять.

Беатрис сидела в углу, что-то шептала и улыбалась.

— Беатрис, — резко сказала Шарлотта. — Ты что-то знаешь?

Беатрис подняла глаза, ясные и спокойные.

— Ангелы, — сказала она. — Они поют. Они забрали её.

— Что? — Шарлотта встала. — Что ты сказала?

— Ангелы, — повторила Беатрис. — Они приходили к ней ночью. Они пели. Она ушла с ними.

— Ты сумасшедшая, — сказала Шарлотта. — Ты просто сумасшедшая.

Беатрис улыбнулась и снова начала шептать.

Мать Ансельма подняла руку.

— Достаточно, — сказала она. — Мы все напуганы. Мы все устали. Идите спать. Утром всё будет ясно.

Маргарет встала, потому что хотела уйти, но Дороти схватила её за руку.

— Сестра Маргарет, — сказала она тихо. — Ты была в часовне первой. Ты нашла её.

— Да, — сказала Маргарет, и голос дрожал.

— Ты что-нибудь видела? Что-нибудь странное?

Маргарет покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Ничего.

Дороти смотрела на неё долго, а потом отпустила руку.

— Ладно, — сказала она. — Иди спать.

Маргарет ушла, и она чувствовала на себе взгляд Дороти, и взгляд Беатрис, и взгляд Матери Ансельмы, но не обернулась.

Ночью она лежала в келье и смотрела в потолок, где трещина изгибалась, как река, и голос был рядом, и он не говорил, он просто был.

— Я не помню, — прошептала Маргарет. — Я не помню, как это случилось.

— И не нужно, — сказал голос. — Ты сделала то, что должна была. Ты освободила её. Теперь она счастлива. Теперь она с Богом.

— Но я не хотела...

— Хотела, — сказал голос. — Ты просто не знала. Теперь знаешь. И ты будешь делать это снова. Потому что они все грешны. Все до одной.

Маргарет закрыла глаза, и слёзы потекли по щекам.

— Я не хочу, — прошептала она.

— Ты хочешь, — сказал голос. — Ты хочешь, чтобы они были счастливы. Чтобы они не страдали. Ты хочешь, чтобы они были с тобой. Навсегда.

Маргарет не ответила. Она просто лежала и слушала, и где-то глубоко, на самом дне, что-то соглашалось.

Утром тело Элеонор исчезло.

Шарлотта спустилась в подвал и вернулась бледная.

— Её нет, — сказала она. — Тела нет.

— Как нет? — спросила Кэтрин.

— Нет. Просто нет. Пусто.

Все переглянулись, и Мать Ансельма закрыла глаза, и Дороти смотрела на Маргарет, и Беатрис улыбалась.

Маргарет стояла, смотрела в пол и чувствовала, как что-то внутри неё улыбается. Она не помнила, но тело было внутри неё, и оно было тёплым.

Глава 5. Первый страх

Прошло три дня.

Тело Элеонор так и не нашли, и Шарлотта обыскала весь монастырь: подвал, кладовые, башню, даже старый колодец за садом, но ничего не нашла, потому что тело исчезло, а люди и тела не исчезают просто так.

— Люди не исчезают, — сказала она за завтраком. — Тела не исчезают. Это невозможно.

— Бог может всё, — тихо сказала Агата.

— Бог не крадёт тела, — отрезала Шарлотта.

Мать Ансельма молчала, и она ела медленно, смотрела в тарелку, и Маргарет наблюдала за ней и видела, что настоятельница знает больше, чем говорит, потому что она сжимала ложку слишком сильно, не поднимала глаз и ждала.

— Мы должны молиться, — сказала Мать Ансельма наконец. — Это испытание. Бог проверяет нашу веру.

— А если это не Бог? — спросила Дороти. — Если это кто-то из нас?

Все замолчали, и ложки замерли в воздухе.

— Дороти, — сказала Шарлотта. — Прекрати.