Елизавета Мальчикова Зов гнили

Большие тайны маленькой деревни.

В глазах помутнело, и сознание обволокло удушливой, чёрной дымкой. Я попытался встать, но лишь сильнее закружилась голова, и мир поплыл, грозясь опрокинуться. Сквозь гул в ушах, откуда-то из бесконечной дали, до меня донеслось одно-единственное слово, брошенное с хрипом: — Живой?..

Ясность возвращалась мучительно медленно. Я выныривал из вязкой темноты лишь на короткие мгновения, хватая ртом воздух, а затем снова погружался в бездну, где не существовало ни лиц, ни времени, ни голосов.

Внезапно пелена спала. Я резко открыл глаза, и мир обрёл пугающую, кристальную чёткость. Я лежал на жёсткой лавке в чужой горнице. Ладонь сама собой опустилась на левое предплечье. Рука была искусно перевязана чистой, яркой корпией. Боль осталась, но она была глухой, терпимой.

В ложницу тихо вошла Дзера. В руках она держала глиняную миску, от которой поднимался пар и исходил густой, сытный аромат каши.

— Сколько я спал? — мой голос прозвучал чужим, хриплым карканьем.

— Несколько часов, — тихо ответила она. Девушка села рядом на край лавки и поставила миску на сундук.

Её хрупкая ладонь, прохладная и нежная, коснулась моего лба. Она задержалась там всего на несколько секунд, проверяя жар, но это прикосновение отозвалось глубоко в моей истерзанной душе. А затем её рука опустилась на ткань фартука. И отчего-то мне до боли в груди захотелось вернуть это мимолётное, успокаивающее касание.

— Поешь. Потом я осмотрю рану, — сказала она, намеренно не поднимая глаз с моих рук и избегая взгляда на мою обнаженную грудь.

Вопрос жёг меня изнутри. — Твоя мать она — начал я, собирая слова в кучу.

Дзера резко остановила меня. Она не закричала, не отстранилась. Её голос был тихим, как шелест осенних листьев, но в нём звенела сталь: — Не надо.

— Дзера, послушай — я попытался приподняться на локте, но она уже встала.

Девушка направилась к выходу быстрыми, лёгкими шагами. В дверном проёме она задержалась лишь на секунду. Обернувшись, она посмотрела на меня с холодной решимостью. — Уходи, — сказала она, и это был далеко не совет.

Но я не уйду. Это стало делом чести.

Ранним утром, когда туман ещё цеплялся за верхушки сосен, я отправился на поиски ответов. Выйдя из избы, вдали, у кромки леса, я разглядел хрупкую фигуру Дзеры. Она шла со стороны чащи — чёрные волосы растрёпаны ветром, а подол и края кафтана в грязи.

Она решительно двигалась к своей избе, но я преградил ей путь, бесшумно ступив из тени. — Куда путь держишь, красавица? — мой голос прозвучал глухо, я схватил её за запястье. Под её ногтями блеснула свежая кровь.

Она резко обернулась, словно её ударили. Взгляд карих глаз вспыхнул гневом. Оскалившись, она вырвала свою руку из моей хватки. — Не твоё дело! — выплюнула она.

Я обогнал её одним шагом, снова встав между ней и дверью её дома. — Что здесь творится, Дзера? — напирал я, чувствуя, что правда где-то рядом, скрытая за стеной её страха.

— Уходи, — повторила она устало, глядя мне прямо в глаза. — Деревня больше не нуждается в твоих услугах.

— С чего бы? — усмехнулся я, но улыбка вышла кривой. — Кикимора нашлась вдруг? А может, и вовсе никакой болотной твари нет?

— Упрямый, — тяжело вздохнула она.

Её взгляд скользнул по моему лицу, застыл в нерешительности. Я видел борьбу в её глазах: желание довериться и смертельный страх перед тем, кому нельзя доверять. Я подошёл вплотную, так что мог чувствовать тепло её тела, и прошептал: — Ты должна мне всё рассказать. Обещаю, я защищу тебя.

Она горько покачала головой, и крупная слеза скатилась по её щеке, оставляя чистую дорожку на испачканной грязью коже. — Никто не сможет защитить меня... от...

Внезапно она сделала то, чего я никак не ожидал. Она подалась вперёд и коснулась моих губ своими. Поцелуй был нежным, почти робким, полным горечи и отчаяния. Моя рука невольно зарылась в её пушистые, пахнущие лесом волосы. Но этот запах... он изменился. Под ароматом диких трав пробивалась тяжёлая, сладковатая нота — запах стоячей воды и гниющего ила.

Я резко отстранился. Она тут же качнулась ко мне, ища продолжения, но я мягко, но непреклонно упёрся ладонью в её плечо, удерживая на расстоянии.

Дзера замерла. Несколько мгновений она смотрела на меня с обидой, а затем в её карих глазах блеснул странный, нечеловеческий огонёк.

— Разве ты не этого хотел, охотник? — выдохнула она, и уголки её губ поползли вверх в хищной усмешке.

Но маска спала так же быстро, как и появилась. Она осеклась, осознав, что выдала себя. Резко развернувшись на пятках, она зашагала прочь, обратно в глубины чащи, не оборачиваясь, оставив меня стоять посреди улицы с привкусом тины на губах и холодным ужасом в сердце.

Кажется, я всё понял...

Стремительно, не разбирая дороги, я двинулся к дому старейшины. Обогнув деревню по дуге, чтобы не встречаться с её обитателями, я подошёл к массивной двери и с силой толкнул её. Она поддалась с протяжным скрипом.

В избе стояла абсолютная, звенящая тишина. Густая и неестественная, она давила на уши. Я переступил порог, и моя рука сама легла на рукоять меча, наполовину вытянув клинок из ножен. В нос тут же ударил запах. Тот самый запах — металлическо-сладковатый, густой и тяжёлый. Запах свежей, только что пролитой крови. Его ни с чем не перепутаешь.

Я сделал ещё два осторожных шага вперёд, и мои сапоги коснулись чего-то липкого. В центре горницы, раскинув руки, на деревянном полу лежало тело старейшины. Его седая борода слиплась от крови, а на месте горла зияла чудовищная рваная рана. Он был истерзан, словно дикий зверь рвал его на части. Жизнь уже покинула это тело, оставив лишь пустую оболочку в быстро остывающей луже.

Я резко обернулся на шорох за спиной. Из темноты дальнего угла на меня надвигалась тень. Это был Эгор. Его бледное лицо перекошено в жуткой гримасе, в которой смешались первобытный страх и дикая, неконтролируемая ярость. В руках он сжимал клинок, и костяшки его пальцев побелели от напряжения.

Он не нападал. Он просто шёл на меня, и монотонно, глядя куда-то в пустоту, повторял одну и ту же фразу, с каждым словом повышая голос до крика:

— Никто не должен знать... Никто не должен знать... НИКТО НЕ ДОЛЖЕН ЗНАТЬ!

Гримуар ведьмы.

Часть два.

Чёрная лиса.

Я веду пером по шершавой бумаге, выводя каждую букву медленно и аккуратно: «Засушить, собранный на новую луну, в тёмном месте чертополох и развесить над дверью избы в день Купало»

Я повторяю эти слова про себя, словно молитву, пытаясь вспомнить все действия в точности. В прошлом году окуривание не помогло. Ничего не помогает. Я всё так же вижу их... Чертей. Они приходят ко мне во снах — липкие, шепчущие твари, зовущие меня по имени голосом, похожим на скрежет когтей по стеклу. А иногда я вижу их и наяву, в тенях у печи или за окном в непроглядной ночи. И тогда я будто сплю с открытыми глазами, а моё тело живёт своей жизнью.

Внутри меня заточена ещё одна я. Моя тёмная, мрачная сторона души. Как бы я ни старалась запереть её крепче, она с каждым днём становится всё сильнее. Она царапается изнутри, желая выйти наружу, чтобы танцевать под луной и пить чужую боль. Мама говорит, что это пройдёт, когда мне исполнится шестнадцать лет. Тогда ведьмы перестают расти, и метка окончательно ложится на душу. Надо лишь выбрать сторону.

Я свой выбор сделала. Но она — нет.

— Дзерасса! Выходи скорее, скоро будет дождь.

Я вздрагиваю, услышав мамин голос с улицы. Сердце колотится где-то в горле. Я быстро, почти судорожно, прячу гримуар в старый сундук и запираю его на маленький, холодный ключик. Хватаю плетёную корзинку и выбегаю из избы, на ходу вытирая о подол вспотевшие ладони.

Мама идёт впереди медленно, её осанка пряма, как у княгини. Она лишь изредка оглядывается на меня. Её медные волосы, в которых уже проблескивает первая седина, аккуратно убраны в высокую кичку, увенчанную двумя небольшими рожками. Солнце, похожее на раскалённый диск, уже коснулось туманного леса, окрашивая всё вокруг в багровые тона.

Я иду за ней, выискивая глазами морошку. В моей корзинке уже лежит добрая охапка трав — душица, зверобой, полынь... Но вот чертополоха, как назло, не найти. Мама отходит немного в сторону, к старой берёзе, а я опускаю корзину на сырой берег у болотца и вглядываюсь в переплетение веток.

Лес будто дышит. В нём всё было живо. Я закрываю глаза и раскидываю руки в стороны, позволяя себе раствориться в этом моменте. Я вдыхаю густой аромат ила и прелой листвы. Запах сырой травы смешивается с тиной, и я наполняю лёгкие этим терпким, земным духом.

Внезапно по пальцам пробегает дрожь.

Я в ужасе распахиваю глаза, боясь опять провалиться в то страшное небытие. Но вместо темноты меня пронзает до боли неприятная ломота в костях. Меня будто скручивают изнутри чьи-то невидимые, безжалостные руки. Я судорожно хватаю ртом воздух и с диким ужасом замечаю, как на моих пальцах стремительно вырастают чёрные когти, а кожа на руках покрывается густой черно-рыжей шерстью.

Паника захлёстывает с головой. Я отшатываюсь назад, запинаюсь за собственную корзину и теряю равновесие. Но тело действует само. Вместо того чтобы упасть, я пружинисто отталкиваюсь и одним мощным прыжком оказываюсь на толстой ветке дерева. Уже на четырёх лапах.

Страх парализует моё новое лисье тело. Я замираю, не в силах пошевелиться. До моих ушей доносится тихий хруст ветки под чьей-то ногой.

Инстинкт оказывается сильнее ужаса. Я срываюсь с места и прыгаю вниз, приземляясь мягко и бесшумно.

— Это я, милая. Не бойся.

Мама стоит внизу и медленно выставляет обе руки ладонями ко мне навстречу. В её глазах нет испуга, лишь глубокая, всепонимающая печаль.

Я делаю последний прыжок и оказываюсь у неё в объятиях. Она нежно гладит меня по взъерошенной шёрстке, её пальцы путаются в подшёрстке.

— Ты должна научиться контролировать перевоплощение, — тихо говорит она, прижимая меня к себе. — Никто не должен знать об этом.

Сегодня я обрела лисье обличье, может эта новая форма жизни избавит меня от моей тёмной стороны. Как же мне хочется быть обычной девушкой

Завести друзей, влюбиться, но мои единственные друзья – это брат и мама. Я не против. Ведь, очень люблю их, но иногда так хочется ощутить другие чувства, которые мне, увы, не доступны.

Рука замирает над шероховатым листом пергамента. Я перестаю дышать, вслушиваясь в звуки за тонкой стеной.

— Ты должен оберегать и защищать свою сестру, Эгор, — голос матери звучит глухо, но твёрдо.

— Я пытаюсь! Но люди видели... Видели, как она нагая гуляет по болоту! Говорят, Дзерасса была сама не своя, словно одержимая! — Голос брата дрожит от бессильной злости и страха.

— Попросим защиты у старейшины, — мать понижает тон до заговорщического шёпота. — Его бабка-то тоже ведьмой была, он поймёт...

— Она не бесновалась на болотах, мама! — резко перебивает её Эгор. В его тоне слышится усталость человека, который повторяет одно и то же сотый раз. — Она была простой повитухой!

Мать замолкает лишь на мгновение, собираясь с мыслями, а затем её шёпот становится ещё более настойчивым, почти гипнотическим: — Завтра пойдёшь к старейшине и скажешь, что на болотах беснуется Кикимора.

— Мам... — устало выдыхает Эгор, но она продолжает, не слушая возражений.

— Слушай меня внимательно, сын. Завтра придёшь к старейшине и попросишь созвать совет. Ты волхв, тебя обязаны выслушать. Скажешь, что это болотная тварь заставляет нашу девочку ходить в ночь. Скажешь, что боишься за сестру... Всё остальное я сама сделаю.

— И что дальше, мам? Когда никакую Кикимору не найдут? Что мы скажем людям?

— Через две недели Дзерассе шестнадцать, — отрезала мать с непоколебимой уверенностью. — Она справится с собой, я уверена. А до тех пор будем тянуть время.

Я слышу тяжёлый скрип половиц прямо за дверью моей горницы. Сердце ухает куда-то в пятки. Я судорожно натягиваю одеяло до самого подбородка, сворачиваюсь клубком и быстро, стараясь не издать ни звука, зарываюсь лицом в подушку, пряча под ней своего единственного молчаливого слушателя - свой гримуар.

Дверь приоткрывается со старческим вздохом. В щель просачивается тусклый свет лучины. Я зажмуриваюсь, притворяясь спящей, пока материнская фигура стоит на пороге, прислушиваясь к моему дыханию. Наконец, дверь закрывается так же тихо, как и открылась.

Лишь тогда я позволяю себе выдохнуть. Они лгут ради меня. Строят козни, обманывают всю деревню. «Тянуть время». Цена этой отсрочки может оказаться слишком высокой.

Я открываю глаза. Над головой раскинулся купол тёмно-синего, почти чёрного неба, усыпанного холодными, равнодушными звёздами. Они отчаянно моргают, словно подмигивают мне, приглашая в свои безмолвные, вечные объятия.

Рука сжимает что-то мокрое и тяжёлое. Я резко сажусь на холодной, влажной траве и в ужасе смотрю на свою ладонь. Она вся в крови — липкая, тёмная, она отливает чернотой в мертвенном свете луны. Запах железа и сырой земли забивает ноздри.

Что я сделала?

Ужас сковывает меня изнутри, превращая кровь в жилах в лёд. Я снова бродила. Снова была в тёмном обличии. Мой зверь вырвался на свободу, пока я спала, и теперь... теперь случилось что-то непоправимое.

Я поднимаю взгляд от своей руки и осматриваюсь. Вокруг - лишь силуэты деревьев на фоне ночного неба. И где-то там, в темноте, лежит то, что осталось от моей жертвы.

Паника захлёстывает с головой. Я вскакиваю на ноги, готовая бежать куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого места. Но я заставляю себя замереть, потому что эхом до меня доносится мужской голос:

— Давай быстрее, Митрофан, не могла она далеко уйти!

Я бросаюсь наутёк, пытаясь вызвать лисье обличие. Сконцентрировашись, представляю на своём теле чёрно-рыжую шерсть, она лоснится на свету, а острые когти помогут мне защититься.

— Не выходит... Не выходит... — в панике шепчу я.

Глаза лихорадочно шарят по веткам и кустам в поисках убежища. Внезапно босая стопа соскальзывает с мокрой травы, и я, теряя равновесие, больно падаю на спину.

— Вот она, Савелий! Так и знал, что лярва - дочь травницы!

Я судорожно пытаюсь вытереть окровавленные руки о кафтан. С губ срывается единственное, жалкое оправдание: — Я не виновата Не виновата.

Голова Савелия нависает надо мной, его губы искажаются в похотливой ухмылке. Он грубо, одной рукой, скидывает порты. — Руки держи ей!

— Нет! — Я отчаянно размахиваю руками и ногами, пытаясь вырваться.

— Заткнись, ведьмино отродье!

Кулак с хрустом вонзается в мою скулу. Лицо взрывается болью, но я, оглушённая, выкрикиваю лишь громче: — Эгор!

Удар приходится мне в живот, выбивая весь воздух из лёгких. Я задыхаюсь, чувствуя, как грубые пальцы вцепляются в мои бёдра и с силой разводят их в стороны.

Попроси— Голос раздаётся у меня в голове. — Прими нас, и мы поможем.

— Я принимаю вас. — Мой голос хриплый от слёз и крика, и я чувствую их.

По венам разливается безумная яростная сила, которая так долго ждала своего часа. И теперь я больше не бесчувственный зритель, я единое целое со своей тёмной природой.

Мои зубы вонзаются в шею Савелия, я зажимаю челюсть до предела и с удовольствием оттягиваю кожу. Раздаётся оглушительный крик, но я будто упиваюсь им. С силой я отрываю плоть обидчика, он заваливается на траву. Но я не выплёвываю плоть, а с удовольствием жую, оборачиваясь на Митрофана.

— Святой Волос. — Срывается с его губ.

Выплюнув остатки плоти, окровавленные губы растягиваются в хищном оскале.

Митрофан лишь вытягивает руки перед собой в жалкой попытке меня остановить, но я с яростным рыком набрасываюсь на него. Его грузное тело падает на землю. Мой взгляд мгновенно цепляется за кинжал на его ремне. Со звериной скоростью я выхватываю клинок из ножен и бью подонка в грудь. Снова и снова, пока горячая кровь не заливает моё лицо и ночную рубаху.

Я замираю, потому что в ночной тиши на меня смотрит мама. Мимолётная тень стыда пробегает в сознании, но я быстро отмахиваюсь от неё и направляюсь ко второму обидчику. Он уже не орёт во весь голос, а лишь тихо задыхается, захлёбываясь собственной кровью. Резко наклонившись, я приближаю губы к его уху. Я слышу в его горле предсмертные булькающие звуки.

— Тебе страшно? — мой голос звучит хрипло.

— Не надо, дочь.

Мама медленно приближается ко мне, успокаивающе вытянув ладонь вперёд.

Я резко оглядываюсь на неё, и в два шага оказываюсь рядом. Слёзы катятся по моим щекам. Её нежные, заботливые руки с теплом прижимают меня к себе, но в голове я слышу свой собственный, но такой чужой голос: «Она защищает его. Она не защитила нас».

Рука сама заносится для удара. Я успеваю хрипло произнести: «Беги прочь», — и вонзаю кинжал в материнское тело.

Захлёбываясь беззвучными слезами, я вхожу в избу. Эгор сидит на лавке, нервно постукивая серебряной монетой о столешницу. Его взгляд в ужасе мечется с моей окровавленной рубахи на мои руки и обратно.