Елизавета Киселёва Ангел-хранитель

— Тогда нужно прямо спросить твоего отца.

Хасуми покачала головой. Руки сжались в кулаки у бёдер.

— Он не выложит всё на блюдечке с золотой каёмочкой! — Голос дрогнул, но не сорвался. — Иначе зачем все эти игры в шпионов? Он мог бы прийти сюда сам.

Каждое слово было направлено не против Санго, а против самой ситуации — против молчания, которое больше нельзя было принять за случайность.

Хасуми повернулась к Кайто. Теперь её взгляд был прямым и требовательным.

— Кайто, ты поможешь мне. Узнай всё об этой женщине. Найди её, если сможешь. Тогда…

Она замолчала. На мгновение опустила глаза на кулон, словно оценивала не только то, что собиралась предложить, но и цену этого предложения.

— Тогда Санго отдаст тебе кулон.

Кайто не ответил сразу. Его пальцы, лежавшие на колене, едва заметно согнулись. Он не стал обещать, что найдёт женщину, — лишь коротко кивнул.

— Хорошо. Теперь у меня есть новые зацепки. Я постараюсь выяснить, что можно узнать о хозяйке кулона.

Санго подняла руку и сжала кулон на груди. Костяшки побелели.

— Хасуми! Я не отдам его! Мне плевать, кому он принадлежал… Это же твой подарок.

Последние слова прозвучали тише. Санго не договорила; пальцы оставались сомкнуты на металле.

Хасуми посмотрела на неё мягче, чем прежде. Но решения не изменила.

— Санго, я понимаю. Но я должна выяснить правду.

Не оправдание и не просьба простить. Только признание того, чего она не могла от себя потребовать — отказаться от ответа.

Санго помолчала. Её пальцы медленно ослабили хватку, хотя кулон она не отпустила. Взгляд перешёл с лица Хасуми на металл у её собственной шеи и вернулся обратно. В этом движении было согласие, но не лёгкое и не радостное.

— Хорошо. Но сначала мы получим информацию. — Она посмотрела на Хасуми. — А что ты будешь делать с ней?

Хасуми не сразу ответила. Благовоние тихо потрескивало в курильнице.

— Не знаю. Это будет зависеть от того, что именно выяснит Кайто.

Санго посмотрела на кулон, затем на Кайто. Волнение отступило; во взгляде снова появилась её привычная точность.

— Кайто, я отдам его тебе. Но сначала хочу знать, зачем господину Такано нужен этот кулон. Уверена, в этой истории больше, чем любовная интрижка.

Это уже не было просьбой. Санго обозначила условие, не отводя взгляда.

Хасуми договорила прежде, чем Кайто успел ответить:

— До конца недели. Ты получишь кулон в воскресенье, если успеешь докопаться до правды. Если нет… — Она выдержала короткую паузу. — Скажи отцу, что Санго его потеряла. Что его украли. Что угодно.

Угроза прозвучала тихо. От этого она казалась только твёрже.

Кайто посмотрел на обеих. На Санго — всё ещё сжавшую кулон в ладони; на Хасуми — стоявшую прямо, хотя её пальцы снова нервно коснулись рукава. Он понял, что их условие требует от него не только искать правду, но и, если потребуется, солгать Такао.

Кайто помолчал. Затем кивнул.

— Хорошо. Я сделаю всё возможное.

Он не обещал найти Селену. Не обещал, что Такао расскажет правду. Только принял условия и ответственность за то, что предпримет дальше.

Тишина в комнате изменилась. В ней больше не было той беспомощной паузы, что возникла после слова «интрижка». Теперь она была наполнена обязательствами, произнесёнными вслух. На шее Санго лежал кулон: сначала подарок, затем загадка, теперь — условие сделки. За окном ветер гнал снег мимо стёкол, а в комнате медленно тлели благовония. Три человека оказались связаны вещью, чужим прошлым и сроком, который нельзя было отодвинуть.

Кайто поднялся с дивана. Спина оставалась прямой, руки — в карманах пальто. Он посмотрел на Хасуми, затем на Санго.

— Госпожа Хасуми, позвольте мне переговорить с вашей матерью. Если ничего не выйдет, я дам вам знать.

Он чуть отвёл взгляд.

— И ещё… Господин Такано не должен знать, что я был у вас и о чём мы говорили. Иначе мы не узнаем всей правды.

Хасуми поднялась следом. У двери положила ладонь на ручку и глубоко вдохнула.

— Хорошо. Попробуй. — Она сглотнула. — Кайто… это очень важно.

Он кивнул, открыл дверь и вышел. Замок щёлкнул. Санго не сводила глаз с Хасуми, пока та ещё немного стояла в прихожей.

Порыв сквозняка шевельнул штору. Хасуми вернулась к дивану и села, наклонившись вперёд. Пальцы запутались в волосах; ногти на миг коснулись кожи головы. Она не плакала. Только смотрела в пол, пока настенные часы отсчитывали секунды. Через пару минут Хасуми поднялась, опёрлась ладонью о стол и ушла в спальню. Вернулась со старым альбомом. На потёртой тканевой обложке темнело пятно от чая — след давнего вечера, которого она не помнила, но почему-то узнавала.

Санго посмотрела на альбом.

— Что это?

Хасуми провела большим пальцем по пятну.

— Надеюсь, он поможет мне вспомнить.

— Можно посмотреть вместе?

— Конечно.

Они сели на пол у низкого столика. На чашке с остывшим чаем виднелась тонкая трещина. Хасуми открыла альбом. Пожелтевшие страницы шуршали под пальцами. На первых снимках она с братом смеялась на ходу; родители стояли под сакурой. Праздники, школа, семейные встречи — обычные мгновения, которые теперь казались принадлежащими кому-то другому.

Санго разглядывала фотографии одну за другой. Отмечала одежду, фон, лица на заднем плане; на одном снимке задержалась на наклоне головы женщины у края кадра. Хасуми листала медленнее. От страниц пахло пылью и чем-то знакомым — прихожей старого дома. Бумага казалась тёплой под пальцами. Минуты шли. Часы тикали, за окном гудел город. В курильнице догорали благовония, и сандаловый запах становился всё слабее.

Санго подняла глаза. Хасуми пропускала снимки, задерживаясь лишь на мгновение, а потом перелистывала дальше.

— Хасуми, ты кого-то ищешь?

Пальцы Хасуми остановились на странице.

— Я думала, найду лицо этой женщины. Или хотя бы доказательство, что кулон был в нашем доме. — Она сглотнула и провела пальцем по фотографии. — Но, похоже, ничего.

На снимке Хасуми сидела на коленях у матери. За их спинами расплывался силуэт — слишком нечёткий, чтобы различить лицо. Хасуми перевернула фотографию. На обороте проступали карандашные цифры и одна буква, стёртая почти до неузнаваемости. Она прищурилась, но разобрать пометку не смогла.

— Видишь что-нибудь? — спросила Санго.

Хасуми покачала головой, не отрывая взгляда от оборота снимка.

— Пока нет.

Она вернула фотографию в альбом и снова посмотрела на размытый силуэт. Санго придвинулась ближе. Часы продолжали тикать.

Кайто закрыл за собой входную дверь. Мороз обжёг лицо и горло. Он не ускорил шаг: пересёк заснеженную дорожку и направился к калитке. Снег хрустел под подошвами. За оградой послышались ещё чьи-то шаги — редкий скрип, потом тишина. Кайто на миг задержался, прислушался и продолжил путь. У машины он перебирал факты, как карточки, стараясь найти между ними связь.

Хитоми Такано. Девичья фамилия — Фудзимото. Мать Хасуми. Жена господина Такано. Продавец на аукционе двадцать лет назад.

Фрагменты сцеплялись, как зубцы замка. Такао узнал фамилию Фудзимото и приказал вернуть кулон до конца недели. Кайто не видел, как он отреагировал на само украшение, но услышал от Санго о его лице, когда она показала кулон. Этого было достаточно, чтобы понять: вещь затронула что-то личное.

Селена. «Моей богине Селене». Гравировка. Ручная работа. Санго предположила, что Селена могла быть любовницей Такао. Версия складывалась, но пока оставалась версией. Кайто открыл калитку и вышел на улицу.

Металл ключа неприятно пристал к коже. Он стряхнул с пальцев снежную крошку, сел в машину и повернул ключ зажигания. Двигатель завёлся не сразу. Пока стартер прокручивал мотор, Кайто снова перебрал известные ему зацепки: фамилию Фудзимото, аукцион в Киото, кулон, имя Селены и приказ Такао. Пять точек, между которыми пока не было дороги. «Я нарушил протокол».

Приказ был прост: вернуть кулон. Не задавать вопросов, не объяснять, не раскрывать, что известно. Кайто пришёл к Санго и Хасуми, рассказал о поручении и признал, что Такао не знает об их разговоре. Если тот узнает, последствия будут серьёзными. Но до воскресенья кулон оставался у Санго. Она согласилась передать его, если Кайто найдёт информацию о Селене и выяснит, зачем украшение нужно Такао. Если не найдёт — Хасуми предложила сказать, что кулон потерян или украден.

Кайто включил обогрев стёкол. По запотевшей поверхности поползла тонкая линия оттаивания, рассекая мутное пятно, словно намечая маршрут.

Санго считала, что за историей кулона скрывается нечто большее, чем любовная интрижка. Кайто пока не мог этого подтвердить. Но его тревожила не только версия о связи Такао с Селеной. Он выехал на улицу, направляясь к дому семьи Такано.

Кайто заглушил двигатель. Машина остановилась у ворот особняка семьи Такано. Тишина салона давила сильнее городского шума. Он посмотрел в зеркало заднего вида, поправил воротник пальто и вышел. Мороз встретил привычной остротой. За воротами не каркали даже вороны; пар от его дыхания повис в воздухе и рассеялся лишь через несколько секунд.

Дом молчал. Только снег скрипел под подошвами, пока Кайто шёл к парадной двери. У крыльца темнели свежие следы шин дорогой машины, уже припорошенные снегом. Такао уехал.

Дверь открылась изнутри. На пороге стояла сама хозяйка дома.

Хитоми была в домашнем кимоно цвета индиго. Руки сложены перед собой. Лицо бледное, глаза красные от недосыпа или слёз. Она ждала его.

— Госпожа Такано, — произнёс Кайто.

— Входи, Кайто-кун, — тихо ответила она. Голос дрожал, слова оставались чёткими.

Хитоми повела его вглубь дома. Кайто держался в двух шагах позади. Они прошли через гостиную, мимо каминной полки с одинокой лампой, и вошли в чайную комнату. Здесь пахло свежим зелёным чаем и тяжёлыми благовониями. Хитоми села на подушку у низкого столика. Кайто опустился напротив, аккуратно подобрав полы пальто.

Хитоми смотрела на руки, лежавшие у неё на коленях. Пальцы перебирали край рукава. Чашка на столе тихо звякнула о дерево, когда она чуть сдвинула её.

— Я слышала ваш разговор с мужем вчера вечером, — сказала она, не поднимая глаз. — И знаю, какой приказ он тебе отдал. Вернуть кулон. Любой ценой. До конца недели.

Кайто молчал.

Хитоми подняла взгляд. В нём была не просьба, а требование.

— Не исполняй его, Кайто. Пожалуйста. Не возвращай этот кулон в дом.

Кайто чуть задержал дыхание. Значит, Хитоми тоже боялась кулона. Но чего именно — ещё предстояло понять.

— Госпожа Такано, — сказал он спокойно. — Это действительно вы продали кулон на аукционе в Киото двадцать лет назад?

Хитоми вздрогнула. Пальцы замерли на ткани.

— Да. Это была я. — Она сглотнула. — Я надеялась, что эта вещь больше никогда не вернётся в наш дом.

— Вы знаете, кому он принадлежал? Как он попал к вам?

Хитоми отвела взгляд к пустой чашке. В комнате слышно было только, как потрескивают угли в камине.

— Это не столь важно, Кайто. Запомни одно: этот кулон не должен вернуться в дом. Никогда.

— Госпожа Такано, — произнёс Кайто прямее. — Вы боитесь Селену?

Рука Хитоми дёрнулась, будто она хотела ухватиться за стол, но замерла в воздухе. Она резко вдохнула.

— Что?! Откуда тебе известно имя этой женщины?

— На кулоне есть гравировка: «Моей богине Селене». Смею предположить, что именно она была его хозяйкой двадцать лет назад.

Хитоми закрыла лицо руками. Плечи затряслись. Это были не рыдания — только дрожь, которую она не могла остановить.

— Это…

— Я должен вернуть кулон, госпожа Такано, — продолжил Кайто. Голос оставался ровным. — Чтобы сделать это безопасно, нужно узнать правду. Кто эта женщина? Вы знаете ответ. Ваша дочь тоже знает — или пытается вспомнить.

Хитоми резко опустила руки. Глаза расширились.

— Нет… нет… нет! Хасуми не может этого знать. Она была ещё совсем малышкой!

— Что случилось двадцать лет назад? Почему это украшение так важно для вашего мужа?

Хитоми смотрела на Кайто так, будто только сейчас увидела его по-настоящему.

— Важно не украшение… Важны воспоминания, которые с ним связаны. А я не хочу их вспоминать.

— Значит, господин Такано хочет вернуть кулон, чтобы спрятать эти воспоминания? — Кайто не отвёл взгляда. — Эта женщина была его любовницей?

— Нет. — Отрицание вырвалось слишком быстро. Хитоми качнула головой. — Селена была женой его близкого друга.

Кайто чуть наклонил голову.

— Была? Они развелись?

Слёзы потекли по щекам Хитоми. Она не стала их вытирать.

— Она погибла. Так её кулон и попал ко мне.

— Зачем вашему мужу вещь погибшей женщины?

Хитоми всхлипнула, один раз, и сжала губы.

— Он не хочет, чтобы память о ней вернулась. Я не смогла избавиться от неё тогда… поэтому он решил её похоронить. Буквально. Метафорически. Любым способом. Но вместе с кулоном вернётся и память. Этого нельзя допустить. Слышишь? Нельзя!

Кайто не перебивал. Слова Хитоми сцеплялись с тем, что он уже знал, как зубцы замка. Жена близкого друга. Смерть. Кулон, который Такао приказал вернуть любой ценой. Но недостающего звена всё ещё не было.

— Эти воспоминания связаны с вашей дочерью? — спросил он. — Хасуми пытается вспомнить женщину. Она говорила о запахе из родного дома…

Хитоми вцепилась в край стола. Костяшки побелели.

— Я прошу тебя. Она не должна её вспомнить!

— Она пока не помнит. Но что будет, если всё-таки вспомнит?

Хитоми не ответила сразу. Чашка чуть дрогнула под её рукой.

— Если она вспомнит… этот дом рухнет.

Последние слова прозвучали почти шёпотом. Ногти Хитоми вдавились в край стола.

Кайто медленно поднялся.

— Благодарю вас, госпожа Такано. Я понял.

Хитоми не ответила. Сидела неподвижно, глядя перед собой. Кайто вышел из чайной комнаты. Его шаги гулко отдавались в коридоре.

Снаружи мороз снова обжёг лицо. Кайто вдохнул, и холод прочистил мысли. Фрагменты мозаики встали на место; узор оказался слишком тёмным, чтобы разглядеть его целиком.

Он направился к машине. Сел, захлопнул дверь. Замок щёлкнул, а в окне дома дрогнула занавеска.

Холод уже не казался привычной остротой. Он залег под рёбрами, тяжелее мороза.

«Это не интрижка. Это преступление. Или трагедия. Разница — в том, кто виноват».

Санго перевернула страницу. На снимке была группа детей у школьных ворот: кто-то держал воздушный шарик, кто-то прятался за спиной учителя.

— Хасуми, — сказала она, не отрывая взгляда от фотографии. — А вы с Юкио всегда дружили?

Хасуми улыбнулась — легко, почти забыто.

— Да… Мы никогда не ссорились. Ни разу.

Санго подняла глаза. На миг в них мелькнула зависть, но тут же исчезла.

— Наверное, здорово иметь младшего брата, — сказала она. — Я всегда мечтала о сестрёнке. Но…

Она осеклась. В комнате шелестели страницы альбома.

Хасуми потянулась к снимкам и перелистнула несколько назад. Остановилась на фотографии: девочка лет восьми ведёт за руку малыша, едва научившегося ходить. Рядом лежит детский велосипед с розовыми крыльями.

— Помню, как учила его кататься, — сказала Хасуми. Голос потеплел. — Ему было три года. Или чуть меньше. Он боялся падать и так крепко цеплялся за мою куртку, что я чувствовала его ногти сквозь ткань. Я говорила: «Не смотри вниз, смотри перед собой». И он смотрел. Не на дорогу, не на педали. Только на меня.

Она коснулась пальцем лица мальчика на снимке.

— Мы были как пара горлиц. Куда я — туда и он. Если я уходила в комнату, он ждал у двери. Если выходила во двор — бежал следом. Мама шутила, что мы сиамские близнецы, только разделённые пятью годами.

Санго смотрела не на фотографию, а на Хасуми. Свет из окна подсвечивал её ресницы.

— Ты, наверное, обрадовалась, когда узнала, что у тебя появится брат?

Улыбка Хасуми дрогнула. Палец замер на снимке.

— Санго… знаешь, я не помню, как родители сообщили мне об этом. Совсем.

Санго нахмурилась.

— Но ты же старше Юкио?

— На пять лет.

— А помнишь, как родители принесли его из роддома? Как он выглядел?

Хасуми закрыла глаза. На подоконнике едва слышно звякнула чайная ложка, оставленная на блюдце. Она открыла глаза, но смотрела уже не на альбом.

— Мне кажется, Юкио был со мной всегда, сколько себя помню… — прошептала она. — Но…

Она набрала воздуха и задержала его на миг.

— Помню, как спросила маму, почему его зовут Юкио. Мне казалось это странным. За окном в саду цвела сакура. Розовые лепестки падали на землю, как снег наоборот. Мама сказала, что он родился зимой, поэтому ему и дали такое имя. Я посмотрела на малыша — красного, сморщенного — и сказала: «Тойя ему подходит больше».

Хасуми улыбнулась, но улыбка быстро погасла.

— Мама рассмеялась и сказала, что я романтик. Что имена выбирают взрослые, а не дети.

Она посмотрела на Санго. В улыбке ещё теплилось что-то детское.

— Если честно, я до сих пор думаю, что это имя ему подходит больше.

Санго чуть подалась вперёд.

— Почему?

Хасуми повела плечом.

— Не знаю… Наверное, слышала, как родители спорили об имени. Они шептались за дверцей шкафа, думая, что я сплю. Тойя казалось мне правильнее. «Персиковая ночь».

Санго кивнула, но взгляд её задержался на лице Хасуми.

— А есть фотография Юкио совсем маленьким? Хочу посмотреть.

Хасуми задумалась. Палец коротко дёрнулся на колене.

— Должна быть. В другом альбоме, с детскими портретами. Сейчас посмотрю.

Она поднялась и на секунду упёрлась ладонью в стену, словно проверяя, стоит ли та на месте. Потом вышла в соседнюю комнату, оставив дверь приоткрытой.

Санго осталась на полу с альбомом на коленях. Из соседней комнаты доносились шорох коробок и скрип половиц. Прошло несколько минут. Часы отмеряли их тихим, ровным тиканием. Санго отложила альбом и подошла к дверному проёму.

Хасуми стояла посреди комнаты спиной к ней, руки опущены. Плечи мелко дрожали, хотя в доме было тепло. В руках она держала пожелтевшую фотографию. На обороте виднелась бледная карандашная пометка — дата или инициалы, разобрать которые Санго не могла. Хасуми смотрела на снимок, не замечая, что большой палец прикрывает часть надписи.

— Хасуми? — позвала Санго.

Хасуми шагнула назад, зацепилась за ковёр и упала на колени. Фотография выскользнула из рук, прошуршала по полу и остановилась у ног Санго. Санго наклонилась за снимком, но замерла. Хасуми была бледна, губы сжаты, взгляд не мог поймать фокус. В отражении её глаз на миг будто проступил сад в цвету.

— Хасуми, что с тобой?

Санго протянула руку, но не коснулась её.

Хасуми подняла голову. Нижняя губа дрогнула. Она облизнула пересохшие губы, словно язык онемел.

— Селена… — выдохнула она.

Санго задержала дыхание. Первый вдох вышел с лёгким хрипом. Она посмотрела на фотографию, потом на Хасуми. На снимке была молодая женщина в светлом платье. Она сидела на краю кровати, держа на руках младенца. За её спиной, в зеркале туалетного столика, отражался мужчина в тёмном костюме. Лицо расплывалось, но осанка была знакомой. Такао. Женщина смотрела прямо в камеру. В её глазах смешались нежность и тревога.

Санго осторожно подняла фотографию. Угол снова опустился, скрыв край платья.

— Кто это?

Хасуми не ответила. Она сидела на полу, глядя сквозь комнату, а губы беззвучно повторяли имя: Селена.