Елизавета Девитт Хрусталь и Сталь

Глава 1 — Последняя капля.

Дисклеймер +18

В тексте присутствуют сцены жестокости и эротические эпизоды. Автор не оправдывает действия персонажей и не романтизирует насилие, отражая лишь мрачную реальность вымышленной вселенной.

Наслаждайтесь! :)

Сказки обещали любовь.

Кошмары вели к правде.

Но я до конца не знала:

какая из этих сил первой меня прикончит?

Где та граница, за которой обрывается терпение?

Сколько можно выдержать, прежде чем чудовище внутри прорвется сквозь тонкую ткань кожи и ощерит клыки в злобном оскале? Где она — та последняя капля, после которой чужая воля наконец пойдет у тебя из носа кровью?

Раньше я искренне верила, что мое терпение не знает границ.

Ведь каждая иллириан — это статуэтка из драгоценных камней, бесконечно идеальная служительница веры. Та, что не перестанет улыбаться, если сделать ей больно. Та, чья сила — в мудрости и тихой сдержанности.

Говоря откровенно, я всегда была паршивой иллириан.

Только не подозревала, что окажусь худшей, пытаясь вывернуться на излом, дабы угодить своему господину.

— Больше! Больше света! Ярче, Драгхар тебя раздери! — орал на меня архонт Пустынь, попрекая собственным богом в обители другого, и желваки на его лице страшно дрожали от ярости.

Рагмэйр развалился на горе шелковых подушек, точно ленивый золотой змей в гнезде, свитом из наложниц. Алый халат, едва наброшенный на полуобнаженный торс, открывал взгляду кожу цвета старого пергамента, густо покрытую вязью татуировок.

По бокам от его ложа расположились двое молодых хищников, застывших по обе стороны, — преемники правителя. Им одним из всей знати, как цепным псам, допущенным к столу хозяина, было дозволено следить за священным ритуалом Жатвы Света. Тем, что в доминионе Пустынь низвели до уровня грязного спектакля.

И я танцевала в руинах храма, от которого остался по прихоти архонта лишь голый скелет. Отсутствие крыши над головой открывало бездонное небо, а древние колонны и свет кроваво-алого неба придавали этой ночи мрачный, роковой шарм.

Архонт думал, что я превозносила его. Что каждый изгиб моего тела, каждый поворот запястья служил для того, чтобы ему угодить.

Но на деле я всегда поклонялась только своему богу — Нэ́алиссу. Мои мышцы горели, связки натягивались до предела, превращая тело в живой алтарь, на котором я каждую секунду приносила себя в жертву тому, чьей собственностью я была задолго до первого шага.

А взамен Нэалисс пропускал сквозь меня ту силу, которая каскадами света расплескивалась вокруг от одного моего взмаха руки. Вспышки ярких серебристо-белых лент магии летали в воздухе, как жар-птицы, почти опалявшие кожу и неизменно порождающие мурашки у каждого при виде этого зрелища.

Все переставало существовать во время моего танца.

Весь мир сжимался до ослепительного круга, пока я служила живой призмой, сквозь которую лился божественный свет. Это была концентрация чистой любви, похожей на лезвие ножа в своей неумолимой жестокости. Ведь одних она заставляла молиться и жить, а других — убивать ради этой могущественной силы.

В такие мгновения даже Рагмэйр ше Ранвар забывал о своей презрительной гримасе. Он непроизвольно подавался вперед, и его янтарные глаза, обычно холодные и пустые, начинали жадно блестеть, ловя каждую каплю ослепляющего света.

Меня за этим сиянием почти не было видно. Я растворялась в нем до прозрачности, исчезала между вспышками, ведь была собрана из кусков стекла, звонко позвякивающих от каждого моего движения в такт пульсирующей музыке барабанов.

Каждый мой осколок — как отдельная искра. Чем больше осколков — тем больше света.

Вот я и разбивалась раз за разом, публике на радость, — о собственные границы, о чужие ожидания. Изгибалась в спине, как дешевая циркачка, но в глубине души знала: надлом уже близко.

И я была права.

Мое тело предательски дрогнуло, когда я вновь дошла до крайней грани истощения. Я споткнулась на ровном месте от сильного головокружения, лишь чудом удержав равновесие. И мой магический свет исчез в одно мгновение, словно задутая свеча.

Я тоже хотела исчезнуть, но пришлось стоять там, в сверкающем белом платье, как красивая, но бесполезная статуэтка. Мое лицо было сокрыто под маской из осколков стекла, с края которой вниз ниспадал водопад нитей, пряча губы за сверкающей пеленой.

Никто и никогда не видел моего настоящего лица. Но любой, кто рискнул бы заглянуть в прозрачно-серые глаза, прочел бы там нелицеприятную правду: внутри этой мертвой, идеальной формы жил не свет, а холодная ярость.

Именно она вела мою руку, когда я вытащила стеклянный ритуальный кинжал и обернулась к сияющей сфере, витавшей за моей спиной. В ней пульсировал Концентрат — чистая мощь бога, которую я по крупицам вытягивала из себя во время Жатвы Света.

— Во имя Нэалисса, — беззвучно выдохнула я, до белизны в костяшках сжимая стекло.

А затем безжалостно распорола сияющую оболочку.

Ослепительная субстанция густо, словно расплавленное серебро, потекла в чашу. Это было единственное, ради чего архонт мирился с моей верой. Жидкая, чистая сила — вот цена моего права поклоняться «чужому» богу в его владениях.

И глаза Рагмэйра неизменно вспыхнули лихорадочным золотом. Он поднялся с шелковых подушек, неспешно сокращая расстояние между нами. В сотый раз попирая священный закон о неприкосновенности иллириан, архонт грубо вторгся за завесу стеклянной маски. Его большой палец мазнул по моим губам, пачкая их теплой кровью, которая хлестнула из носа от перенапряжения.

Не отнимая руки, он обдал меня ненавистным перегаром и выдохнул в лицо, точно плюнул в душу:

— Ты уже не сияешь, как прежде. Быстро же ты выдохлась.

Быстро — это три года изматывающей борьбы, в которой мне удалось выжить лишь чудом. Три года я выворачивала себя наизнанку каждый проклятый первый день месяца под алым светом Ржавого Ока. И все еще никак не могла свыкнуться с мыслью, чем мне за это платили.

Я стиснула зубы до скрипа, зная, что последует дальше.

Боль от пощечины была жгучей, но самым страшным было то, с какой тихой обреченностью я ее приняла. Моя голова дернулась, но я даже не пошатнулась — иллириан не имели права на слабость.

Архонт же, утратив ко мне интерес, прошел к алтарю, на котором в чаше пульсировал священный Концентрат. Вековой обычай велел мне лично поровну разделить его для каждого из присутствующих на жатве, но…

Рагмэйр привык никогда и ни с кем не делиться.

С холодным отрешением я наблюдала, как он припал к чаше, вбирая жидкий свет жадными, животными глотками. А после, игнорируя молящие взгляды собственных наложниц и сыновей, он демонстративно вылил себе остатки на голову, лишь бы никому не досталось ни капли.

Мое тело непроизвольно дрогнуло, когда стеклянный сосуд с грохотом разбился о мраморный пол. Осколки разлетелись веером, а человек с улыбкой монстра, в чьих глазах вспыхнула нечеловеческая мощь, лишь развел руки в стороны, подражая великой, но полуразрушенной статуе бога за своей спиной.

— Узрите же мощь! — громогласно проревел он.

Россыпь молний в небе и раскатистый гром на миг осветили руины храма яркими, страшными вспышками. Небеса разверзлись, и хлещущий дождь стал тем эффектным финальным штрихом, который заставил впечатлительных наложниц счастливо заверещать.

Ливень в пустыне — подарок, который жители города Аль-Сама видели здесь не каждый год. Опьяненный же от сил и собственного безумия тиран просто рассмеялся в голос, заглушая раскаты грома.

Но почему он при этом схватил за руку меня, а не кого-то из своих шлюх?

Я — Стекло, избранная иллириан. Та, что могла видеть души людей насквозь и даже заглядывать дальше, в их будущее и прошлое. Та, что изначально была призвана помогать править, лечить души и быть гласом Нэалисса среди народа. Но вместо этого меня тащили по песчаным лестницам в замок, чтобы согреть эго и постель архонта.

И я уже давно не видела смысла кричать, драться и что-то доказывать. Время выбило из меня наивность грубой силой, оставив после себя, вероятно, ту тихую мудрость, которую мне обещали мои наставницы, когда вручали в руки южанина-варвара.

Я ничего не могла поделать со своей участью.

Ничего?..

Мой взгляд отчаянно скользнул за перила песчаного замка и мгновенно разбился о высоту тысячи локтей. Внизу под нами лежал целый город-улей, утонувший в багровом свете Ока и вызванном магией дожде, который щедрой волной омывал узкие улочки.

Но я не могла увидеть потоки воды такими, какими они были на самом деле — мое зрение изменяла маска, которую носили все иллириан. Как и остальные, я смотрела на мир через призму магических линз, превращавших мои обычные серые глаза в сияющее серебро.

Драгоценные камни служили идеальным проводником для магических сил, поэтому их часто использовали в создании высших артефактов. Маска делала мир вокруг ярче реального, возводя мои магические способности в абсолют, но…

Я ненавиделамаску за то, что она лишала меня чего-то настоящего, человеческого.

Я любилаее за то, что она единственная защищала меня своими острыми гранями от лап зверя.

Но сколько ни отворачивай лицо, сколько ни упирайся в стальную грудь руками — исход неизменен. Архонт каждый раз тщетно желал содрать с меня всё до костей.

Вру, не всё. Только то, под чем не будет уродливого и неприглядного. Мои чувства ему точно были ни к чему.

Рагмэйр, как всегда, плавился от подаренных сил, как от лучшего из дурманов. Он не замечал моего кипящего омерзения, не чувствовал, как я содрогаюсь от прикосновений его подрагивающих пальцев. Не слышал и моих слов:

— Нет. Хватит. Я сказала — прекратите.

Для него мой голос — пустой, фоновый звук. Архонт лишь мерзко ухмылялся, обнажая острый оскал. Народ пустынь специально затачивал зубы под клыки, дабы рвать глотки врагам в ближнем бою и без зазубренных сабель.

— Вновь вернемся к старой игре, малышка? Я не против, — промурлыкал монстр. Его хриплый голос заполнял спальню, пока он следовал за мной по пятам. Шаг в шаг. И каждый из них неумолимо приближал нас к неизбежному.

Я отступала к дверям покоев, до боли стиснув зубы. Мой взгляд то и дело соскальзывал к огромным песочным часам в углу: я слышала, как за стеклом утекает время, отсчитывая секунды до моего провала.

Или до моей победы?..

Рагмэйр позволял мне это отступление намеренно, лениво смакуя предвкушение охоты. Хотя на его лбу уже выступила заметная испарина. Только забавляясь видом моих побелевших от ярости кулаков, он подарил мне свою «милость»:

— Даю тебе последний шанс: беги, глупая.

Приказ архонта — закон, подчинение которому было вшито в меня клятвой. Потому мое тело послушно развернулось и сорвалось в стремительный бег, не спрашивая моего разрешения.

Я неслась сквозь бесконечные покои, таща за собой шлейф белых, тяжелых тканей, что тянулись по полу и мешали набрать нужную скорость. Но больше всего меня раздражал тонкий, предательский звон стеклянных нитей-осколков маски, которые выдавали каждый мой шаг и заставляли припоминать всех проклятых богов по пути.

Ведь мой не мог помочь мне там, где в него не верили.

И, преодолевая один пост стражей за другим, я подмечала на их лицах лишь тотальное равнодушие к происходящему, хотя они прекрасно знали: такое издевательство — против правил.

Для южан иллириан, как и храмы Нэалисса, никогда не были благословением. Мы были обязательством. Навязанным долгом, который последние сто лет императорский род силой навязывал каждому из восьми архонтов континента.

На собственной шкуре я познала горькую истину: вера по приказу, как и любовь по принуждению, никогда не вызывает ничего иного, кроме отторжения.

Поэтому я всегда была сама за себя.

Всё, что мне оставалось, — это красть у судьбы секунды. Выигрывать время. Еще чуть-чуть. Еще немного... Я чувствовала: развязка уже близко.

И мои ноги неслись вовсю. На поворотах я цеплялась за песчаные камни так резко, что пальцы горели от содранной кожи. Сердце колотилось в срыве от нарастающей паники и ясного, как удар плетью, осознания: я снова стала жертвой. Загнанным зверем, которому не оставалось ничего, кроме жалкой попытки забиться в угол на одном из балконов. Словно там можно было укрыться от хищника, владеющего целой пустыней. Но, поднимая глаза к багровому небу, я по-прежнему спрашивала себя мысленно:

— Ну и где та граница, за которой обрывается терпение?

Оказалось, она была ближе, чем мне казалось. Я вцепилась руками в нее — в холодные перила балкона — и молча считала вдохи и выдохи, пока по носу стеклянной маски катились бесконечные капли.

Слезы или дождь — не имело никакого значения. Ведь дверь, конечно же, вскоре беззвучно раскрылась, а бежать изначально не было никакого смысла.

Я обернулась, стараясь сохранить последние крупицы достоинства перед тем, кто стал архонтом Пустынь совсем неслучайно. Рагмэйр обладал сильным, гибким телом воина и полным отсутствием морали — идеальное сочетание, позволявшее ему без тени сомнения ломать чужие жизни.

Мою он тоже почти стер в порошок. Но сейчас от его пугающего величия не осталось и следа. Он пьяно привалился к косяку, по его лбу градом катилась испарина, а взгляд никак не мог сфокусироваться на мне. Его самоуверенная игра в кошки-мышки, та щедрая фора, которую он дал мне ради забавы, внезапно обернулась против него самого.

Тяжело, со свистом втягивая воздух, он выдавил лишь один задушенный вопрос:

— Что со мной… иллириан?..

Моя улыбка под стеклянной завесой была тонкой, как лезвие. Каждый кристалл на маске дрожал от гнева и задушенного смеха.

— Теперь я даю вам последний шанс, господин, — почти ласково произнесла я. — Разрешите мне уехать в другой доминион, и я помогу. Объясню, что происходит. Быть может, я даже… спасу вас.

Его рывок ко мне был предсказуем, но все равно обрушился на меня неожиданно, как еще один удар молнии в небесах. Я очнулась лишь со звуком грома, когда его руки сомкнулись на моей шее до хруста позвонков.

Глаза архонта горели. В затуманенных от боли и безумия зрачках читалось желание когтями вспороть не только кожу, но и мою душу.

— А ты… осмелела, — хрипло выдавил он, впечатывая меня спиной в холодный камень перил. — Забыла, что любой твой вдох принадлежит мне?

Воздуха катастрофически не хватало не только моим легким: в каждом рычащем слове архонта что-то трескалось, ломалось. И вряд ли это была гордость.

— Я отпущу тебя… лишь … когда сдохнешь, — прошипел Рагмэйр, и на обычный крик его уже не хватало, только на последний приказ: — И это… случится сейчас… если ты не ответишь… что… со… мной?

Я вытянулась в дрожащую струнку под его властной хваткой, поднялась на носки, ловя каждую крошку кислорода, но даже так не смогла — и, если честно, не хотела — перестать нагло усмехаться ему в лицо. Ведь я видела, как таяла при этом вся напускная храбрость мужчины, тонко чувствующего всю жуткую степень моего отчаяния.

Его приказ уже не имел значения, но он не мог позволить мне оставить правду скрытой, как лезвие в ножнах, которое пронзило его задолго до этого момента.

— Я отравила вас, архонт, — почти нежно выдохнула я, чувствуя, как горячее железо его пальцев на шее превращалось в ослабевающий обруч. — Теперь сыграем вместе: кто первым дойдет до грани?

Лицо Рагмэйра исказилось судорогой. Он зашипел сквозь стиснутые зубы. Свет божественной силы в его глазах гас стремительно, сменившись чистой, животной болью. Он резко отшвырнул меня в сторону, ведь больше не мог держаться сам.

Я ударилась о стену, но устояла, а архонт, пошатнувшись, обеими руками вцепился в перила — только бы не рухнуть на ослабевших ногах. На лице мужчины проступил панический ужас, заставивший его схватиться за горло, которое не могло больше произнести ни звука, а только отчаянно хрипеть.

Я отпрянула от него, не чувствуя ни капли жалости, и рванула к дверям. Распахнув их настежь, чтобы звук эхом разнесся по коридору, я наполнила голос нарочито испуганной дрожью, играя роль хрупкой святой, застигнутой кошмаром:

— Стража! Архонту плохо! С-скорее!

Вихрь гвардейцев едва не впечатал меня в дверной проем, когда они ринулись на зов. Но они опоздали. Стоило им показаться на пороге, как их правитель, с глазами, зажмуренными от невыносимой агонии, безвольно перевалился через перила.

Пальцы судорожно вцепились в губы, скрывая мой всхлип. Роль испуганной иллириан нужно было играть до конца, хотя в тот миг грань между притворством и реальностью окончательно стерлась.

В конце концов, я действительно не могла поверить в увиденное: мои цепи, мой ночной кошмар, душивший меня годами, так легко сорвался — или прыгнул? — в объятия Бездны.

Никто так и не понял, что произошло. Никто не узнал, что последняя капля моего терпения сорвалась с кончика ритуального ножа, отравившего священный Концентрат сил Нэалисса, которым архонт Пустынь привык никогда и ни с кем не делиться.

Теперь он лежал распластанный внизу, а внутри меня что-то, годами стоявшее на коленях, наконец поднялось во весь рост и уже не спешило опускать глаза.

Глава 2 — Суд трех жриц.

— Неслыханно.

— Скандально!

Хором возмущались произошедшему две жрицы Нэалисса — Рубин и Сапфир. Их маски, выточенные из драгоценных камней, и изысканные платья тускло мерцали совершенно неуместным блеском в этой сырой мгле. Они прибыли из доминиона Эфира, из величественной столицы Каэр-Сидри, и теперь не стесняясь брезгливо морщили носы от удушливого смрада темницы.

Проведя в камере месяц, я уже не жаловалась ни на что.

Да что там, я даже дышала через раз не из-за вони, а от парализующего ужаса. Ведь моя голова была зажата в тисках третьей жрицы, что стояла за спиной и медленно вскрывала мой череп магией.

— Ожидаемо, — коротко хмыкнула Бриллиант.

Ее пальцы по самые фаланги утонули в моей голове, выуживая оттуда деталь за деталью, секунду за секундой той роковой ночи. Она перебирала мои воспоминания с таким безразличием, словно листала скучную книгу.

То, как глупый архонт испил до дна Концентрат Нэалисса. То, как приставал ко мне и устроил эти глупые кошки-мышки. А я, кроткая и послушная, исполняла каждый его каприз. Даже бесстыдно заигрывала с ним на балконе, а потом…

Потом ему внезапно стало плохо. Он не выдержал давления поглощенных сил и почти сгорел. Я, напуганная до дрожи, позвала на помощь, но было поздно: из-за ужасной случайности он на глазах у всех перевалился через перила и сорвался вниз.

Не было никакого яда на лезвии стеклянного кинжала. Не было никакой ссоры. Не было.

Я целый месяц выплавляла эти воспоминания из собственного мозга, день за днем, ночь за ночью. И теперь я была кристально твердо убеждена: я не сделала ничего дурного. Я не могла. И в этом лично убедилась та, что когда-то обучала меня всем премудростям иллириан — включая искусство лгать даже самой себе.

И все же все внутри замерло от ужаса. Я до дрожи боялась, что Бриллиант меня раскусит: чтение воспоминаний было ее особым даром Нэалисса — невероятно редким талантом, который встречался у одной из тысячи.

Передо мной стояла наставница сотен прислужниц, аббатиса главного храма в Каэр-Сидри и мой личный пример для подражания — одна из трех иллириан императора. И она, о Нэалисс, я была готова поспорить на собственную душу, призрачно улыбнулась мне из-под тонкой завесы алмазной маски.

Мне оставалось лишь гадать: раскусила она мою ложь или нет? И если да, то позволит ли ей остаться незамеченной или сразу предаст меня суду? Понять это было невозможно, потому что в следующее мгновение Бриллиант резко, без тени жалости, выдернула из моего разума раскаленные добела щипцы-пальцы.

Глухой стон боли захлебнулся где-то внутри, так и не сорвавшись с губ, но тело меня предало: голова бессильно рухнула на грудь, шея не держала, мир поплыл. Какое-то время я собирала осколки сознания по частям, пока ее голос — тихий, но до костей пробирающий властью, — доносился до меня словно сквозь толщу воды:

— Стекло невиновна. Этот пьяница высосал все из Концентрата, как последний осел, за что и поплатился.

— Попрошу не говорить так о моем покойном отце! — прорычал новый архонт Кайсар ше Ранвар, стоя у ворот клетки.

Наследник, который благодаря кровавой резне отвоевал себе трон отца среди других бастардов, весь месяц держал меня на голодном пайке и грозил повесить за убийство отца. Только более разумные советники, привыкшие тушить импульсивные пожары династии горячих наследников Пустынных архонтов, сумели убедить его дождаться суда Трех Жриц.

А теперь Сапфир, самая холодная и чопорная из жриц, удостоила нового архонта оценивающим взглядом и, даже не повышая голоса, произнесла приказ, сухо и вкрадчиво, как щелчок кнута:

— Выйди, щенок.

И новый правитель Пустыни захлопнул пасть, как послушный песик. Скулы у него заходили ходуном от ярости, пальцы сжались в кулаки, но он все равно развернулся и вышел.

Не потому, что вдруг воспылал уважением к посланницам императора, просто даром Сапфир было внушение. И этот дар, отточенный до холодного синего блеска ее глаз, не оставлял ему выбора.

Я боялась ее даже больше Бриллиант. Но, несмотря на состояние, я заставила себя поднять голову, чтобы посмотреть на унижение того, кто месяц держал меня на цепи, а теперь вылетел за дверь по одному-единственному слову жрицы.

Ему повезло, что огненная Рубин не поджарила его за тот дерзкий взгляд через плечо. Ведь она — карающая рука императора. Жестокий палач, способный одним усилием воли превратить кровь в жилах преступника в клокочущую магму.

Они были лучшими из лучших.

Теоретически такими могли стать и простые прислужницы Нэалисса, если им удавалось не выгореть дотла от бесконечных ритуалов уже к тридцати годам. Но таких можно было пересчитать по пальцам одной руки, и каждая из них ценилась на вес золота.

Неудивительно, что император держал самых сильных жриц при себе. А тех, кого было не так жалко, он отправлял на службу своим наместникам. Восьми архонтам, правящим в разных доминионах континента.

Я же решила стать вопиющим исключением из правил, приобретя статус иллириан в двадцать один год, а не в сорок три — средний возраст прохождения Испытания, после которого только начиналось настоящее становление жриц при дворах архонтов. Из-за собственной дурости я нагло переплюнула всех, доказав три года назад главное: во мне жила не искра, а бушевал целый пожар сил Нэалисса.

Дар предвидения проснулся во мне рано, а мои нити заклятий были крепки, как сталь, но… Я все равно морально не была готова к тому, чтобы стать иллириан архонта Пустынь. Опытный тиран сломал меня, как забавную игрушку с характером, а потом пересобрал заново — только уже острыми гранями стекла наружу.

Именно эта закалка и вызвала ухмылку у той, что нарочно бросила меня в пасть монстру с одним-единственным вопросом: насколько хватит моего юношеского максимализма?

Теперь Бриллиант не видела перед собой больше той дерзкой зазнобы, что нарушала правила, держала нос гордо задранным вверх и верила, что ей все по плечу. Она сдохла где-то под плитами жестокой реальности.

Вместо нее на стуле сидела другая: та, что не замечала, как белое платье гниет от тюремной сырости, не морщилась от смрада отхожей ямы и плевала на пульсирующую боль в местах, где цепи вгрызались в мясо. Я просто молчала и слушала, глядя на происходящее осколками режущих глаз.

— Тебе нельзя здесь оставаться, — вынесла за всех вердикт жрица, неспешно обходя мой стул по кругу.

Мой взгляд против воли зацепился за складки ее сверкающей юбки. Там, на поясе, висел бриллиантовый кинжал. И даже в моем дрянном состоянии это вызвало вспышку тревоги: ритуальный инструмент нельзя было носить как украшение.

Оттого, несмотря на радостную весть об освобождении, по спине пробежал холодок. Особенно когда Бриллиант встала в один ряд с другими и сложила пальцы в символ Нэалисса — идеальный ромб, заученный каждой из нас до судороги в мышцах.

— Ты отправишься в доминион Гор. Официально — как иллириан, фактически — как цепной пес для дочери покойного архонта.

Бриллиант сделала паузу, обменявшись со жрицами молниеносными взглядами. В этом секундном контакте я успела прочесть холодное недоумение Сапфир и вспышку гнева Рубин: они явно не договаривались об этом решении заранее. Но Бриллиант была главной, и ее воля взяла верх.

— В течение двух лет новый архонт Гор отклонил двенадцать наших невест, всякий раз находя предлог для расторжения помолвки. Твоя задача — сделать тринадцатую попытку последней. Нам нужен союз Севера и Юга любой ценой. Вопросы?