Элина Кова Моя по праву стали

Глава 1. Ржавчина на его стали

Астрид знала о голоде всё.

В своей прошлой жизни — до серого дыма этого длинного дома — она узнала, каково это: смотреть, как твой младший братишка обгладывает сырые рыбьи кости, потому что мука закончилась еще месяц назад. Их отец, Бьёрн-Неудачник, проиграл их землю, лодку и остатки чести проезжему торговцу в кости. Мать высохла от кашля, став прозрачной, как первый лед. Они выжили только благодаря тому, что Астрид научилась улыбаться так, будто у нее есть надежда. Улыбкой светлого цветка, который каким-то чудом вырос на выгоревшем пепелище. Но цветы не живут там, где правит волчья стая.

Ее продали ярлу Эйвинду за три мешка ячменя и старую корову этим утром. Корова стоила дороже невесты. Когда мать повязывала ей на голову ленту, руки старухи тряслись не от старости, а от облегчения: одним ртом меньше. «Будь хорошей женой, цветочек», — прошептала она, толкая дочь к жениху. В этом шепоте была мольба спасти семью ценой дочери.

Теперь же этот цветок стоял посреди зала ярла Эйвинда, пытаясь стать невидимым. Вокруг были мокрые псы, кислый эль и прелое сено. Дым от очага ел глаза, заставляя Астрид постоянно щуриться. Она стояла в свадебной рубахе из грубого небеленого льна. Ткань была тяжелой и влажной — ее ткали всю прошлую неделю, чтобы успеть к полнолунию, и она еще не успела просохнуть до конца.

На фоне закопченных бревенчатых стен и покрытых шрамами лиц местных воинов сама Астрид казалась чужеродным элементом, случайно залетевшим сюда лепестком южного цветка. Хрупкая и нежная, словно выточенная из молодого льда, она выглядела так, словно северное солнце никогда не касалось ее кожи. Ее кожа была тонкой и светлой, почти молочной, туго натянутой на хрупких ключицах. Густая коса цвета выбеленного льна падала ниже поясницы тяжелым шелковым полотном — роскошь, которой не было ни у одной женщины в этом зале. А глаза... Огромные, лучезарно-голубые, они занимали половину бледного лица и сейчас были полны животного ужаса. Рядом с ней возвышался Торстейн.

Он был соткан из другой материи. Из камня, железа и непроглядной северной ночи. Его волосы, длинные и темные, как вороново крыло, были небрежно стянуты кожаным шнуром на затылке, но влажные пряди все равно падали на лицо, скрывая единственный зрячий глаз. Второй закрывало бельмо — молочно-белое пятно, след старой битвы, делавшее его лицо похожим на маску языческого идола. Черты его были резкими, грубо высеченными: тяжелая челюсть, нос, который ломали минимум трижды, и сеть шрамов, белевших на смуглой коже при свете огня. Он двигался как дикий зверь — плавно, хищно, заполняя собой всё пространство даже когда стоял неподвижно. От него исходил запах застарелого пота, выделанной кожи и холодной стали.

— Пейте! — взревел старый Свейн со своего почетного места, стуча кружкой по столу. — Пейте за моего сына! Наконец-то этот волчонок нашел себе нору. Жаль только, что нора досталась ему вместе с облезлой мышью.

По залу прокатился угодливый смех хирдманов. Торстейн даже не дрогнул. Он молча взял со стола рог с медом, поднес было к губам, но вдруг перехватил взгляд отца. Свейн ухмылялся, глядя прямо на Астрид. В этой улыбке читалось обещание: «Она твоя жена только на словах, щенок. После первой ночи я ее все равно заберу».

У Торстейна свело скулы. Он слишком хорошо знал цену отцовской «заботы». Десять лет назад, когда он вернулся из первого похода без добычи, потеряв щит, Свейн лично вбивал уважение к дисциплине ногами. Железный сапог конунга ломал ребра медленно, методично, пока десятилетний мальчишка не начал захлебываться собственной кровью во дворе. С тех пор Торстейн предпочитал спать с ножом под подушкой, а слово «отец» вызывало у него лишь желание проверить заточку топора. Кровь за кровь. Боль за боль.

Торстейн поставил рог обратно так резко, что мед выплеснулся на грязные доски.

— Мы уходим, — его голос прозвучал низко, перекрывая пьяный гул. Это был не рык зверя, а скрежет камня о камень. Не терпящим возражений тоном он бросил старейшине: — Брачный договор скреплен кровью. Остальное — формальности для бондов.

Астрид почувствовала, как внутри всё оборвалось в ледяную пустоту. Она ждала пиршества, песен, хотя бы одной ночи передышки. Но муж уже поднимался, нависая над столом черной скалой.

Дорога до их усадьбы заняла меньше часа сквозь метель. Здесь не было ни факелов, ни слуг. Только ветер, воющий в стропилах, и абсолютная темнота.

Тяжелая дубовая дверь закрылась за ними, отсекая рев бури. Усадьба была сложена из бревен, промазанных смолой; железной утварью здесь владел хозяин — дом казался чужим и опасным логовом.

Торстейн шагнул внутрь первым. Скрипнула кожаная перевязь, когда он сбросил тяжелый меховой плащ прямо на пол. В очаге робко затрещало пламя, выхватывая из мрака его силуэт. Шрамы на лице казались черными трещинами на граните.

— Раздевайся, — приказал он, поворачиваясь к ней спиной и подбрасывая поленья в огонь.

Его прямота ударила под дых. Без предисловий, без ласкового слова, которое иногда дарили друг другу молодожены в деревне ее родителей. Просто приказ.

Пальцы Астрид, покрасневшие от холода, путались в завязках сорочки. Льняная ткань упала к ее ногам бесформенной лужицей. Она осталась стоять нагой, инстинктивно пытаясь прикрыть руками грудь и низ живота, хотя понимала тщетность этого жеста. Ей казалось, что если она сожмется достаточно сильно, то сможет стать невидимой.

Скрипнули половицы. Он подошел. От него исходил жар, способный расплавить снег. Торстейн остановился в шаге от нее, рассматривая. Его взгляд был тяжелым, оценивающим, словно он прикидывал вес купленного на торге скота.

— Подними руки.

Она сглотнула вязкий ком страха, но послушалась.

Он обошел ее кругом. Огромная ладонь — загрубевшая, покрытая мозолями от рукояти меча — легла ей на затылок. Пальцы сжались, жестко фиксируя голову, лишая возможности отвернуться.

— Смотри на меня, — прорычал он.

Астрид подняла ресницы. Ее макушка едва доставала ему до ключиц. Она утонула в его единственном зрячем глазу. Там не было нежности. Там была глухая, непробиваемая стена власти. Он изучал ее лицо, задержавшись взглядом на искусанных от волнения губах, спустился ниже, к тонкой шее, где отчаянно билась синяя жилка.

— Боишься? — спросил он тихо. Это был не вопрос сочувствия. Он проверял границы своей собственности.

Ее губы пересохли.

— Да, — выдохнула она честно. Ложь между ними началась бы с первого вздоха, и она не собиралась начинать брак с обмана.

Уголок его рта дернулся в подобии усмешки. Рука на ее затылке надавила сильнее, принуждая запрокинуть голову, открывая беззащитное горло.

— Правильно делаешь.

Второй рукой он рванул шнуровку своих штанов.

То, что началось дальше, не имело ничего общего с девичьими грезами. В этом не было игры или соблазнения. Это было первобытное присвоение. Он поднял ее на руки так легко, словно она весила не больше пушинки, и опустил на широкую низкую лавку, покрытую жесткой медвежьей шкурой. Холод меха обжег лопатки.

Торстейн накрыл ее своим телом, тяжелое колено вклинилось между ее бедер, раздвигая их без сопротивления. Астрид зажмурилась, ожидая боли, которая разорвет ее пополам. Но вместо этого почувствовала тяжесть. Давление огромного мужского тела прижало ее к лавке надежнее любых цепей. Мир снаружи хотел ее поглотить — холод, голод, похотливый старик-отец, война. А здесь, под весом этого пугающего человека, ей впервые за долгие месяцы стало... безопасно. Боль придет позже, сейчас же было только ощущение сокрушительной мощи, которой она не могла не подчиниться.

Он вошел в нее одним резким, неотвратимым движением. Астрид вскрикнула, впиваясь ногтями в литые мышцы его спины, но не оттолкнула. Звук потонул в треске поленьев.

Движения Торстейна были сначала рваными, почти грубыми — он брал свое, клеймил, доказывал отцу через расстояние, что эта женщина теперь принадлежит только ему, помечена его семенем. Каждое движение тяжелого мужского бедра вбивало ее в шкуры, выбивая воздух из легких. Но затем ритм начал меняться. Грубость никуда не делась, однако к ней добавилось нечто иное — хищная внимательность. Он услышал, как изменился ее вдох, почувствовал, как перестало каменеть ее тело. Его рука легла на ее горло — не сжимая, а лишь давая почувствовать биение пульса под пальцами, синхронизируясь с ним.

Когда мир вокруг рассыпался белой вспышкой, Астрид закричала — громко, неприлично, содрогаясь под ним всем своим хрупким существом. И услышала в ответ низкий, вибрирующий грудной рык, который вырвался из самой глубины его груди в момент освобождения. Он упал на локти рядом, подмяв ее под себя своим весом, но тут же перенес массу тела вбок, чтобы не раздавить.

Они лежали в тишине, прерываемой лишь воем ветра в трубе и их тяжелым дыханием. Жар очага наконец добрался до замерзших костей Астрид.

Торстейн повернул голову. На фоне рыжего огня его профиль выглядел высеченным из старого дерева.

— Старик попытается забрать тебя, — произнес он в потолок. Голос после рычания звучал хрипло. — Как только узнает, что ты понесла. Или решит, что твой брат может претендовать на мой надел.

Астрид смотрела на его шрам, перечеркивающий бровь.

— Я знаю, — прошептала она. Страх никуда не ушел, он свернулся змеей внизу живота, но теперь поверх него проступило другое чувство. Собственничество мужа пугало, но оно же становилось ее единственным щитом.

— Завтра начнешь учиться держать нож, — внезапно сказал он, протягивая руку и большим пальцем стирая испарину с ее виска. Жест получился почти собственническим, лишенным всякой ласки, но удивительно интимным. — Если хочешь выжить, пока я буду вырезать опухоль по имени Свейн.

Глава 2. Огонь не прощает слабости

Астрид проснулась от тишины.

В деревне ее отца утро всегда начиналось с гомона: мычала недоеная корова, ругались на заднем дворе куры, мать кашляла у печи. Здесь же стояла глухая, ватная пустота, которую нарушал лишь свист ветра в щелях между брёвнами и редкий треск остывающего очага. Постель рядом была ледяной. Огромная медвежья шкура хранила только примятую форму его тела, но сам Торстейн исчез вместе с первыми лучами солнца.

Холод пробирал до костей. Тонкая рубаха не спасала от сквозняка, тянувшего по земляному полу. Астрид села, обхватив колени руками, и впервые позволила себе осмотреться при дневном свете. Их спальня оказалась крошечной каморкой за очагом — темной, закопчённой, пропахшей мужским потом и железом. На стенах висели связки сушеных трав, тускло поблескивали лезвия топоров. Никакой резьбы, никаких ярких тканей, которые были даже у их нищего соседа-бонда. Только функциональность выживания.

Дверь со скрипом отворилась, впуская облако морозного пара. Вошёл не Торстейн. Сгорбленный седой старик в залатанной тунике молча поставил на сундук у стены деревянное ведро с водой и кусок серого мыла. Он мазнул по ней безразличным взглядом, кивнул на дверь во двор и вышел, оставив Астрид одну с запахом дыма и сырости.

Она поняла это без слов. «Твой дом. Твоя забота».

Астрид заставила себя встать. Ноги подкашивались после ночи, мышцы ныли тупой болью. Она плеснула в лицо ледяную воду из ведра, вздрогнув от холода, и вышла в главный зал усадьбы.

Огромное пространство давило сводчатым потолком. Посреди зала зиял черный провал очага, над которым на цепях висел почерневший котел. Пол был покрыт грязной соломой, перемешанной с костями и объедками вчерашнего пира. У дальней стены спали прямо на лавках несколько хирдманов, завернувшись в вонючие шкуры. Один из них открыл мутный глаз, посмотрел на тонкую фигурку хозяйки и презрительно сплюнул в огонь.

У Астрид пересохло во рту. Ей нужно было приготовить еду. Дома она толкла ячмень в ступе или перебирала горох, но здесь... Перед ней лежала груда мороженой свинины, мешок неочищенного лука, от которого слезились глаза, и бочонок прогорклого масла. Огромный чугунный котел, который она вряд ли смогла бы сдвинуть с места, стоял неподалеку.

Она решила начать с простого — сварить густую похлебку, как делала мать. Астрид схватила первое попавшееся полено, чтобы подтянуть тяжелую треногу ближе к огню. Деревяшка выскользнула из ослабевших пальцев и с грохотом покатилась по камням. Хирдман на лавке снова выругался.

Собравшись с духом, она взяла нож. Лезвие оказалось шириной в две ее ладони и тяжелым, как боевое оружие. Пока она пыталась расколоть мёрзлую ногу вепря, нож соскальзывал с кости, раз за разом оставляя на указательном пальце глубокие порезы. Кровь капала в солому, смешиваясь с грязью. Мясо не поддавалось. Когда ей наконец удалось отколоть жалкий кусок плоти, он упал мимо котла, ударившись о камень с мокрым чавканьем.

Разозлившись на собственную никчемность, Астрид схватила ковш, зачерпнула воды из ведра и залила дрова. Огонь сердито зашипел, выбросив столб черного едкого дыма, а затем окончательно умер, погребенный под сырыми дровами.

— Бестолочь, — раздался голос прямо над ухом.

Астрид подпрыгнула, роняя пустой ковш. Торстейн стоял за спиной совершенно бесшумно. От него пахло снегом, конским потом и кровью. Его кожаный доспех был расстегнут на груди, открывая широкую полосу бледной кожи, исполосованной старыми белыми шрамами.

Он опустил взгляд на ее руки. Лицо воина осталось непроницаемым, но единственный зрячий глаз потемнел.

На ее дрожащих пальцах чернела грязь, сукровица из порезанного пальца стекала по запястью, а перед очагом валялась загубленная нога вепря и лужа грязной воды.

Торстейн медленно выдохнул через нос. Это был звук сдерживаемой ярости, похожий на скрежет точильного камня.

— Ты залила последние сухие дрова? — спросил он тихо, обманчиво спокойно.

Астрид вжала голову в плечи, ожидая удара. Так поступал отец, когда мать приносила ему холодную еду. Но вместо пощечины огромная ладонь мужа жестко, почти болезненно сжала ее подбородок, заставляя поднять голову и смотреть ему в глаза.

— Посмотри на меня, — приказал он.

Его пальцы стискивали челюсть так, что зубы едва не хрустели.

— Я взял тебя не для того, чтобы ты украшала скамью своим страхом. Мне нужен наследник, которому не придется жрать древесную кору. А какой сын родится от женщины, которая сама подыхает с голоду?

Он отпустил ее так же резко, оттолкнув от себя. Астрид пошатнулась, едва удержавшись на ногах.

Торстейн шагнул к котлу. Не глядя на нее, он сбросил испорченное мясо на утоптанный пол — прямиком под ноги спящим воинам. Затем присел на корточки перед мертвым очагом.

— Сюда смотри, — бросил он через плечо.

Астрид замерла, боясь дышать. Мужчина, способный одним ударом сломать хребет медведю, сейчас делал то, что считалось позором для любого свободного человека. Он начал раздувать угли сам. Широкая спина напряглась, рельеф мышц перекатывался под кожей при каждом резком выдохе. Он втягивал воздух сквозь сжатые зубы, посылая струи кислорода в золу. Через минуту редкие искры затлели, **поймав** бересту, и пламя начало жадно лизать новое дерево, которое он подкладывал сухими, точными движениями.

Закончив, он поднялся. Обернулся. В его взгляде больше не было спокойствия — там плескалось холодное бешенство пополам с чем-то похожим на горькое разочарование.

— Женщина, которая не может добыть огонь, недостойна глотка воды, — процедил он. — Если сегодня вечером в этом котле не будет мяса, я привяжу тебя к столбу в центре зала. Голую. И каждый воин моего дома сможет посмотреть, стоит ли брать в жены дочь труса, неспособную сварить элем.

Он запахнул кожаный жилет, развернулся и тяжелой походкой направился к выходу, перешагивая через спящих людей. Дверь хлопнула, отрезая звуки метели.

Астрид осталась стоять посреди разгромленной кухни. Слезы унижения обожгли горло, но замерзнуть они не успели. Страх оказался сильнее. Страх перед тем, что он действительно вернется вечером и выполнит обещание. Она посмотрела на свои окровавленные руки, на треснувшее лезвие ножа, на мертвую свинью на полу.

Затем перевела взгляд на кресало и кремень, висящие на крюке у двери. Кусок металла показался ей таким же тяжелым, как судьба, рухнувшая на плечи.

Торстейн

Глава 3. Кровь на сосне

Запах горелого мяса, кажется, навсегда въелся в ее волосы и кожу. Астрид сидела на низкой скамье у стены, обхватив колени руками, и смотрела на дверь. Утренний приказ Торстейна звенел в ушах ледяным эхом. Страх перед публичным унижением оказался лучшим учителем, чем любая ласка. Она знала: если он вернется к закату и не учует запаха жареной свинины, он сдержит слово.

Она снова попыталась развести огонь. Пальцы, сбитые в кровь утром, саднило, но теперь движения стали чуть более осмысленными. Она больше не пыталась рубить тушу — она срезала мясо тонкими полосками с костей охотничьим ножом мужа, который еле могла поднять двумя руками.

Солнце начало клониться к верхушкам черных елей, окрашивая снег за окном в цвет запёкшейся крови, когда тяжелые ворота усадьбы содрогнулись от удара снаружи. Это был не вежливый стук просящего ночлега странника, а глухой, требовательный удар кулаком по окованному дереву.

Хирдманы, дремавшие у очага, лениво подняли головы. Старший из них, одноглазый Свейн-младший (тезка отца Торстейна), сплюнул в огонь:

— Кого там тролли несут?

Но прежде чем кто-то успел подойти к двери, створки распахнулись настежь, едва не слетев с петель. Внутрь ввалились шестеро мужчин. Они пахли конским потом, дешевым элем и чужбиной. На их кожаных куртках виднелись нашивки цвета выгоревшей охры — цвета дружины старого Свейна.

Вперед вышел человек с гнилыми зубами и шрамом через всю лысину. Он обвел зал мутным взглядом, задержавшись на съёжившейся Астрид дольше положенного.

— Ярл дома? — голос визитёра был хриплым от мороза и наглости. — Конунг Свейн прислал нас напомнить своему сыну о сыновьем долге. И проверить, ту ли женщину он греет в своей постели. Говорят, твоя птичка слишком тощая для наших северных зим. Может, поделимся теплом по-родственному?

Мужики загоготали. Двое из них двинулись прямо к Астрид, протягивая грязные руки. Один уже схватил ее за косу, заставляя вскрикнуть от боли и запрокинуть голову.

Время для нее остановилось.

То, что произошло дальше, заняло меньше десяти ударов сердца, но отпечаталось в памяти кровавым кошмаром.

Дверь во внутренние покои, где Торстейн правил лезвие своего топора, даже не скрипнула. Просто тень слева от входа вдруг обрела плотность.

Торстейн не стал тратить время на крик или угрозы. Его первый удар был прикладом секиры в лицо тому, кто держал Астрид за волосы. Звук ломающейся переносицы хрустнул как сухая ветка. Бандит рухнул назад, заливаясь кровью.

Второй даже не успел понять, что вожак мертв. Топор вошёл ему под ключицу, пробив плохую кольчугу так же легко, как нож входит в масло. Хрип оборвался бульканьем.

Остальные замерли лишь на секунду. Но этой секунды хватило.

Это была не битва. Это было истребление. Торстейн двигался между ними, используя тесноту зала как оружие. Он подставил подножку одному, впечатав его лицом в край очага — запахло палёным волосом и мясом. Другому он просто сломал шею голыми руками, когда тот попытался замахнуться мечом. Лысый со шрамом выхватил клинок, но острие широкого скрамасакса Торстейна вошло ему в открытый рот снизу вверх, выйдя через макушку.

Тишина вернулась внезапно, став густой и тяжелой. С потолка медленно падали редкие хлопья сажи. Весь пол у ног Торстейна превратился в скользкое багровое месиво. Он тяжело дышал, грудь вздымалась под промокшей кожей доспеха. С лезвия его топора капала густая кровь.

Он перевел взгляд на свои руки, все еще сжимающие горло мертвеца. Разжал пальцы. Тело мешком упало к его ногам. Только тогда он посмотрел на Астрид.

Она стояла, прижавшись спиной к стене, глядя на него огромными, совершенно сухими глазами. Ужас никуда не ушел, но теперь это был ужас иного рода. Тот, кто только что размозжил череп трем здоровым мужчинам ради того, чтобы до нее не дотронулась грязная рука, смотрел на нее так, словно сам удивлялся собственному безумию.

Кровь стекала с его пальцев на земляной пол.

Астрид сделала шаг вперед. Ноги плохо слушались. Она подошла к нему вплотную, игнорируя липкую лужу под сапогами. Протянула дрожащую руку и коснулась его щеки — той стороны лица, где кожа была гладкой.

— Ты... разорвал их всех, — прошептала она. Ее голос сел от дыма и пережитого страха.

Торстейн перехватил ее запястье. Его хватка была железной, но впервые в ней не было намерения причинить боль или утвердить власть. Он просто нуждался в опоре. Единственный зрячий глаз потемнел почти до черноты, зрачок расширился, поглотив остатки радужки.

— Они посмели дышать твоим воздухом, — прохрипел он, наклоняясь ниже. — Никто. Никогда. Не смеет касаться тебя. Даже смотреть слишком долго. Поняла?

Его губы нашли ее рот жестоко, требовательно, вбивая этот закон поцелуем. Это не было похоже на ночь свадьбы. Там было присвоение собственности. Сейчас это была клеймящая метка. *Моя. Выжившая моя.*

Его руки, все еще липкие от чужой крови, легли на ее бедра, поднимая тяжелую шерстяную юбку грубой рукой. Он прижал ее к бревенчатой стене, впиваясь пальцами в плоть так, что завтра наверняка останутся синяки в форме звериных лап.

Астрид вскинула голову, открывая шею. Поцелуи спускались вниз — жадные, горячие, перемежающиеся рычащими звуками, которые он издавал ей в ключицу. Он кусал ее кожу — не больно, а отчаянно, словно пытался выпить страх из ее жил.

— Я убью любого, — прорычал он, разрывая ворот ее сорочки. Ткань с треском лопнула, обнажая бледное плечо. — За один твой синяк, которого я не бил. За одну слезу, которую пролил не я.

Его нетерпение граничило с безумием. Он не стал раздеваться полностью — просто расстегнул пряжку ремня и рванул завязки штанов. Война всегда делала мужчин животными, и сейчас поле битвы переместилось в их спальню. Он взял ее стоя, прижав к холодной древесине сруба, пока внизу, в зале, остывали шесть трупов. Каждый мощный толчок сопровождался низким стоном, в котором смешивались освобождение от боевого напряжения и абсолютное обладание.

Астрид цеплялась за его плечи, царапая жёсткую кожу ремней. Боль от грубого вторжения смешивалась с оглушительным пониманием: эти шестеро умерли не **защищая** честь ярла. Они умерли потому, что посмотрели на нее. И эта мысль, чудовищная в своей сути, посылала по позвоночнику волны жара, гасящие остатки здравого смысла. Когда мир рассыпался искрами, она вонзила зубы в его плечо, заглушая крик, чувствуя на языке соленый вкус его кожи и железа.

Позже, спустя долгое время, когда дыхание выровнялось, Торстейн медленно отстранился. Он привел в порядок свою одежду, затем аккуратно оправил ее разорванную юбку, стараясь не смотреть ей в глаза.

Без единого слова он развернулся, перешагнул через тело лысого и пошел к колодцу во дворе смывать кровь.

Астрид осталась стоять у стены. Ноги подкосились, и она сползла на пол. До ее ноздрей наконец добрался запах.

Из котла над очагом валил густой черный дым. Похлебка сгорела дотла.

Глава 4. Вес крови

Кровь замерзает быстро.

Астрид узнала об этом утром, когда вышла во двор за водой для котла. Солнце висело над лесом тусклым медным диском, но тени от частокола оставались синими и глубокими. Там, под навесом дровяника, куда слуги уволокли тела вчерашних гостей, снег просел и покрылся бурой ледяной коркой. Ворон уже успел выклевать глаз лысому со шрамом. Птица лениво каркнула при виде Астрид и даже не подумала взлететь.

Её желудок свело спазмом голода, но страх перед Торстейном был сильнее тошноты. Приказ ярла оставался в силе: еда к закату. Смерть шестерых мужчин никак не отменяла законов пустого брюха.Она зачерпнула ведро снега и вернулась в дом.

Внутри пахло иначе. К привычной вони прелой соломы, кислого эля и сырой шерсти примешался резкий, металлический запах свежей смерти, который не могла перебить даже едкая копоть очага. Пол там, где лежали трупы, Свейнмладший засыпал толстым слоем опилок, смешанных с солью, но доски навсегда впитали багровые пятна.

Торстейн сидел на высоком хозяйском кресле. Он не спал. Его единственный зрячий глаз был открыт и неподвижен, уставившись на лезвие боевого топора, которое он правил точильным камнем. Звук «вжиквжик» действовал на нервы, как скрежет железа по стеклу. Движения его рук были механическими, выверенными, но плечи казались высеченными из гранита от напряжения. На скуле наливался тёмным цветом свежий кровоподтёк — память о том, что ктото всётаки попытался достать до него мечом.