Елена Скугарь Кот маленькой ведьмы

Пролог

Семь месяцев назад

Елена Соболева знала, что умирает, уже девятнадцать дней.

И знала точную дату, с которой начался обратный отсчёт. Она вообще привыкла доверять цифрам больше, чем предчувствиям: двадцать лет проектирования корпусов для артефактов, где ошибка на десятую долю миллиметра означала взрыв на испытательном стенде, приучили её к тому, что цифры не врут. Врут люди.

Сначала весы в ванной сбросили три кило за ночь. Она списала на стресс. Через неделю утренний кофе стал горячей водой без вкуса и запаха. Ещё через три дня правая рука отказалась сжиматься в кулак — пальцы, словно чужие, сгибались с задержкой на полтакта. А когда она проснулась в звенящей, ватной тишине и поняла, что не слышит собственного дыхания, — тогда и достала лупу.

У основания ногтей, там, где пластина уходит под кожу, темнели микроскопические полосы. Как окалина на меди после перегрева.

Она видела такое раньше. Давно. На безнадёжных, которых привозили в лабораторию прямо с фронта — солдаты и офицеры, слишком долго пробывшие в зоне действия вражеских артефактов. Из них вытянули столько энергии, что восстановить резерв было уже невозможно.

Теперь этим безнадёжным была она сама.

Елена отложила лупу и села на край ванны. В голове было пусто и холодно.

Она начала вспоминать.

Три месяца назад Егор притащил со старого рынка подвеску — крупный синий камень в серебряной, потемневшей от времени оправе. «Смотри, мам, какой красивый. Дёшево отдали, почти даром».

Подвеска лежала в маленькой коробочке на бархатной подушечке и мягко переливалась на свету. Мальчишка сиял — нечасто ему удавалось порадовать её такими находками. Она надела подвеску при нём, чтобы сыну было приятно.

Она надела её при нём. Чтобы порадовать сына. Камень лёг в ямку между ключицами неприятно тяжёлым холодом. Через четыре дня она, морщась от непонятного дискомфорта, тихо сняла подвеску и убрала в шкатулку.

Она не ощутила магии — ни покалывания, ни того ледяного сквознячка в пальцах, которым обычно отзывались заряженные вещи. Она не была одарённой, ноно двадцать лет работы рядом с артефактами научили её чуять опасность кожей.

В этот раз она ошиблась.

Когда болезнь стала очевидной, она прошла три круга ада. Сначала — врачи. Полное обследование, анализы, консультации. Никто ничего не находил: организм угасал, но причина не поддавалась диагностике. Врачи разводили руками и прописывали витамины. Потом — целители. Те хотя бы чувствовали отток энергии, но не видели источника. Один старый маг с окраины, к которому она попала по знакомству, долго водил руками над её грудью, а потом сказал: «На вас что-то висит. Но я не вижу — что».

Только тогда она вспомнила про подвеску. И пошла к ведьме из лаборатории, с которой они когда-то калибровали защитные контуры.

Ведьма рассматривала подвеску две секунды, даже не вынимая из коробки. Захлопнула крышку и вернула, брезгливо вытирая ладонь о халат, будто испачкалась.

— Убери. И вымой руки. — Она помолчала, и сочувствие в её голосе смешалось с досадой. — Поздно спохватилась, Лена. Оно на тебе.

— Что «оно»?

— Проклятие. Из тех, что не снимают. Перешло, пока ты камень на себе таскала. Теперь хоть выброси — легче не станет.

Дальше были девятнадцать дней войны, которую Елена вела в одиночку и по правилам, потому что других не знала. Архивы. Каталоги. Звонки коллегам — тем, кто ещё помнил её по большим проектам. Столичный ковен, куда её даже не пустили и вежливо выставили.

Везде — одна и та же стена, о которую разбивались все вопросы. Никто не знал. Или знал и молчал так дружно, что молчание само становилось ответом.

Времени почти не осталось. Она перестала выходить из дома — сил хватало только на то, чтобы дойти до кухни и обратно. Шкатулку с подвеской она снова убрала в шкаф ещё после визита к ведьме, решив при первой возможности отнести в полицию. Но возможности всё не было.

Сыну она такое доверить не могла. Не потому, что не доверяла, просто защищать его молча было привычнее, чем пугать правдой.

Она всегда справлялась сама.

Вчера ночью, разбирая старые бумаги в третий раз, она наткнулась на имя, которое искала, сама того не зная.

Виктор Воронов.

Они работали вместе давно, в столице, над защитными накопителями, которые должны были ловить чужую энергию и гасить, не пропуская к носителю.

Война закончилась и проект закрыли как бесперспективный. Воронов с женой уехал в какой-то Затон. Потом кто-то обмолвился, что он погиб — глупо, на собственном эксперименте.

Они не дружили. Но Воронов был единственным, кто понимал обе стороны: и инженерию, и магию. И у его жены наверняка остались дневники или архивы.

Елена выписала все адреса лавок, которые нашла. Она перебрала старые снимки, которые он ей когда-то присылал. Пыталась позвонить, но телефон Воронова был отключён

Елена не собиралась умирать раньше срока в душной московской квартире, зная, что не перебрала всех вариантов.

Билет на поезд в Затон был куплен на завтра. На холодильнике осталась записка: «Уехала по работе на пару дней, деньги в ящике, не забудь поесть» — ровным, спокойным почерком. Она не умела прощаться и не хотела пугать Егора раньше времени.

Билет она взяла на завтра. Собрала сумку. Оставила Егору записку на холодильнике — «Уехала по работе на пару дней, деньги в ящике, не забудь поесть». Обычную., такую, чтобы он не встревожился.

Она не собиралась умирать раньше срока.

Судьба, как выяснилось, придерживалась другого расписания.

Елена как раз застёгивала сумку в прихожей, когда услышала тихий металлический щелчок, будто кто-то попросил замок открыться, и замок послушался. Дверь распахнулась сама.

На пороге стояла женщина. Немолодая, в тёмном пальто, с лицом гладким и собранным, как у человека, который пришёл по делу и не привык, чтобы дело затягивалось.

— Подвеску, — сказала она без «здравствуйте». Голос ровный, деловой. — Синий камень в серебряной оправе. Отдайте, и я уйду. Вам она уже без надобности.

— Кто вы?

— Тот, кто заберёт своё. — Женщина шагнула в прихожую, и воздух в квартире изменился, стал плотным, вязким, как перед грозой. — Не усложняйте, Елена Аркадьевна. Вам и так мало времени осталось. Подумайте о сыне.

Она знала имя. Отчество. Значит, следила. Значит, все девятнадцать дней Елена копала не в пустоту — за стеной кто-то стоял и слушал, как она стучится.

— Она в сейфе, — солгала Елена и медленно отступила к комнате, где на письменном столе, под стопкой бумаг, лежал браслет.

Единственный уцелевший прототип накопителя, который они с Виктором так и не довели до ума. Он должен был поглощать чужую энергию, но испытаниях он трижды из пяти шёл вразнос.

Но других инструментов у неё не было.

Женщина шла за ней, не торопясь. Ей некуда было спешить. Она была уверена — так уверена, как бывают уверены только те, кто делал это не раз.

Елена сунула руку под бумаги. Пальцы, непослушные, чужие, нащупали холодный металл. Застёжка не поддавалась.

Женщина подняла ладонь — спокойно, буднично, будто собиралась поправить прическу. На кончиках её пальцев появился мягкий опалесцирующий свет, тёмный по краям.

По-своему это было даже красиво

— Что там у вас? Артефакт? – она покачала головой, – Глупо. Вы даже не одарённая.

— Зато инженер, — ответила Елена и защёлкнула браслет на запястье.

Пальцы вдавили утопленную кнопку активации.

А дальше мир беззвучно взорвался.

Белый свет сорвался с руки женщины за мгновенье превратившись в тьму и расплескался коконом, ударившись в защиту – браслет все-таки сработал. Накопитель не отразил удар — он вцепился в него, жадно втянул, как воронка втягивает воду. На долю секунды Елена увидела, как чужая сила сплетается, скручивается стараясь пробиться и рвется раз за разом. Металл накопителя раскаляется, обжигая кожу и по-прежнему неумолимо тянет энергию в себя.

Проклятие, незаметно сидевшее в ней два месяца, вдруг встрепенулось и потянулось серебристыми тонкими нитями на свет. Елена даже успела ощутить искорку надежды, что все может закончиться хорошо.

Прототип не был рассчитан на два потока разом.

Что-то щёлкнуло — глубоко, не в комнате, а будто в самой ткани мира. Запахло озоном и горелым металлом. Белый свет схлопнулся внутрь, в одну слепящую точку и погас.

В квартире стало очень тихо.

Женщина в тёмном пальто медленно опустила руку. На том месте, где стояла Елена Соболева, оседало на пол что-то серое и лёгкое, как зола прогоревшего костра. Оплавленный браслет с лопнувшим замком лежал около ножки стола.

Подвески на полу не было. И самой Елены — не было. Ни живой, ни мёртвой.

Женщина замерла.

Что-то было не так.

Она проделывала это шесть раз и каждый раз знала, что будет дальше: мертвое тело без видимых причин смерти, привязанная и послушная душа, ушедшая по тонкой нити— туда, где её примет второй камень и её, хозяйки, кровь. Всё чисто, всё по расчёту.

Сейчас нити не было.

Она потянулась чувством туда, где должна была уходить добыча, — и не нашла ничего. Ни следа, ни направления. Будто душа не ушла по проложенному руслу, а плеснула через край, растеклась, ушла в живой мир там, продолжила жить сама по себе, ничья. Без привязки.

По спине женщины прополз холодок, какого она не знала много лет.

Она быстро нагнулась, разгребла золу пальцами. Перетрясла сложенные на диване сумки. Синий камень нашёлся в шкатулке, его она сунула в карман. Обугленный браслет пнула под стол. Провела ладонью по воздуху, стирая запах, гася следы. Торопливо, небрежно, не так, как делала обычно.

Ей нужно было домой. Немедленно.

Пока второй камень ещё держал зов, пока ритуал можно было замкнуть, — она успеет. Должна успеть.

Иначе то, что должно было стать её послушным стражем, останется где-то там, без хозяина, без поводка и без её ведома начнёт кормиться само.

Она не знала — пока ещё не знала, — что уже опоздала. Что через час, в её собственном доме, второй камень расколется во время ритуала и зов, отправленный в пустоту, вернётся и вопьётся в неё саму.

Женщина затворила за собой дверь. Замок щёлкнул так же послушно, как открывал.

В опустевшей квартире оседала серая пыль. Тикали часы на кухне. На холодильнике держалась магнитом записка обычным ровным почерком:

«Уехала по работе на пару дней. Деньги в ящике. Не забудь поесть».

Егор вернётся через два часа.

Он найдёт открытую дверь, запах озона и горелого металла и оплавленный браслет на полу.

Матери он не найдёт.

Глава 1

Не люблю я пафосные вступления. «Меня зовут…» и прочая человеческая суета. Поэтому скажу просто: я Моррис. Кот. Призрак. Последнее — не жалоба, а констатация факта. Да, полупрозрачный, да, невидимый для обычных людей, но всё ещё при деле.

Дело у меня одно, и сейчас оно сидит на подоконнике в бабушкиной лавке, греет пятки о батарею и делает вид, что читает. На самом деле витает в облаках — я хвостом чувствую.

Хвост у меня, к слову, всё ещё есть, хоть и полупрозрачный.

Знакомьтесь: Агата Воронова, семнадцати лет. Моя работа — следить, чтобы она не спалила дом, не поверила в очередную «магию для чайников» и не угробила себя из-за врождённого благородства. Работа несложная, но нервная.

В лавке пахнет шалфеем, пылью и Wi-Fi роутером, который бабушка спрятала за банками с травами — «чтоб не портил энергетику».

Ага, как же.

Роутер греется, а банки с травами - того и гляди загорятся.

Про энергетику я тактично молчу.

Стеллажи уставлены склянками, под потолком висят пучки полыни, а на прилавке соседствуют старинные медные весы и современный кассовый аппарат, который периодически глючит.

Видимо, не выносит техника магического фона.

Рядом с Агатой стоит горшок с розмарином, который она опять забыла полить. Земля потрескалась, но я не напоминаю. Из принципа. Пусть учится ответственности, а то привыкла, что бабушка всё исправит.

Но размарин жалко.

— Опять ты тут, — пробурчала она, не поднимая глаз от книги. Пальцы машинально теребят уголок страницы; Верный признак, что мыслями она где-то в другом месте.

— А где мне быть? На форуме «Права призраков Подмосковья»?

Она фыркает и тут же прячется за книжкой, но уголок рта предательски дёргается.

Из подсобки доносится тихий звон стекла: бабушка Лидия колдует над настойками. У неё такой характер, что даже пауки в углах ведут себя прилично. Пауков, кстати, нет — но если бы завелись, ходили бы строем.

Из-за двери раздается тихое:

— Агата. Не отвлекайся.

Агата вздрогнула, покосилась надверь и сделала вид, что углубилась в чтение. Вот это, если хотите знать, и есть магия рода: слышать через стену то, что внучка старательно не делает.

Лидия Воронова — ведьма старой закалки. Никаких ароматических свечей «на успех», никаких мантр «как покорить мир за тридцать дней». Только чёткие принципы: «Не можешь удержать защиту — не лезь в круг», и «Агата, убери телефон, когда я с тобой говорю».

Вороновы — ведьмы потомственные, их род здесь с основания города, ещё когда на месте мостовой были болота, а вместо фонарей — факелы. Шурш мне рассказывал, он тут у нас самый старый, ему четыреста лет, характер, соответственно, имеет такой, что хоть святых выноси. Но чего вы хотите? Попробуй тут не испортиться за четыре века

Я с удовольствием зевнул и потянулся.

Так, что-то я задумался.

— А что ты читаешь? — решил я поддержать беседу.

— «Основы энергетических потоков», — вздохнула с тоской Агата. — Скучнее только инструкция к микроволновке.

Которую, к слову, Лидия отказывается покупать: пища должна готовиться на живом огне.

— Зато полезнее. - возразил я, — В прошлый раз твоя «интуитивная магия» чуть дом не спалила.

Она вспыхнула:

— Это был эксперимент! С полынью! Я не знала, что фен нельзя…

Из-за шкафа проскрипело — сухо, довольно, с оттенком мстительного удовольствия:

— А окна кто открыл? Я. И дыма почти не было. И хоть бы кто спасибо сказал. А ты, Моррис, опять за своё — критикуешь, а сам в тот вечер на шкафу сидел и усы мыл, пока полдома дымилось.

— Я контролировал ситуацию, — отрезал я с достоинством. — Усы тут ни при чём, они всегда в идеальном состоянии, и это не обсуждается.

Шурш. Наш хранитель.

Сегодня, судя по интонации, в образе обиженного дедка — хотя дедок он такой же, как я болонка. Но объяснять, что такое эгрегор четырёхсот лет от роду, дольше, чем терпеть его характер.

Агата раздраженно сдула волосы, упавшие на лицо и хмуро смотрела в окно.

— Знаешь, что самое паршивое? — сказала вдруг она, не мне даже, а стеклу. — Читаю эти умные книжки, пытаюсь разобраться, как всё устроено, а потом смотрю на бабушку и думаю: а вдруг она тоже не всё понимает? ? Просто делает вид, что понимает.

О. Прогресс.

— Наконец-то. А я думал, ты до тридцати будешь молиться на «древнюю мудрость предков».

— Ты циник.

— Я кот. Это одно и то же.

Она засмеялась — впервые за день по-настоящему. И тут же осеклась, и с опаской снова покосилась на дверь в подсобку.

День тянулся, как очередь в поликлинике. Я как раз дремал на прилавке, размышляя о тщете бытия, когда звякнул входной колокольчик.

Старый, бронзовый, с вязью по ободу — не магический, просто красивый. Звякнул знакомо и вопросительно: «Ну, кто там?»

Я приоткрыл один глаз, хотя и так знал, кто вошёл. Запах старого табака, сырой земли и ещё чего-то неуловимо-человеческого — так пахнут старики, которые много ходят пешком и не жалуются на погоду.

Савельич. Семён Савельевич, бывший военный фельдшер, а ныне просто пенсионер и завсегдатай. Он захаживает к Лидии каждые две недели, и всегда за одним и тем же: травами от поясницы, настойкой для сна и пакетиком сушёной мяты и мелиссы «для внучки, пусть хоть чай пьёт, а не эту химию».

— Доброго дня, Лидия Петровна, — прогудел Савельич от двери, притопывая ногами, чтобы стряхнуть несуществующую грязь. Привычка у него такая: даже летом, даже в сухую погоду — притопнет, посмотрит на ботинки, будто проверяет, не прилипло ли что.

— Здравствуйте, Семён Савельич, — отозвалась Лидия, выходя к прилавку . В ее руках была ступка, и она с силой растирала там что-то едко-зелёное; запах прошиб даже меня, а я, напоминаю, призрак.

Агата тем временем сползла с подоконника и спрятала книгу за спину. Я прыгнул на прилавок и уселся рядом с кассовым аппаратом. Отсюда было отлично видно всю лавку.

— Опять полынь? — поинтересовался Савельич, кивая на ступку.

— Нет, — Лидия наконец оторвалась от работы и смерила его взглядом. — Вы мазь-то мою использовали?

— Использовал, — Савельич с готовностью задрал полу плаща, демонстрируя поясницу, обмотанную старым шерстяным шарфом. — Третий день уже. Отпускает.

— Отпускает его, — фыркнул я с прилавка. — Конечно, отпускает. Лидия на эту мазь сил положила, а он — «использовал». Хотя бы «спасибо» сказал.

Савельич, как назло, именно это и сделал:

— Спасибо вам, Лидия Петровна. Руки у вас золотые.

Лидия хмыкнула и, кажется, даже чуть порозовела. . Её редко благодарят, ничего при этом не выпрашивая.

— Чай будете? — спросила она, уже поворачиваясь к старому электрическому чайнику. Чай Лидия заваривала особый, не из лавки, а из собственных запасов: с мятой, зверобоем и каплей мёда.

— Если не помешаю, — просиял Савельич.

— Помешаете, — сообщил я в пространство, поудобнее устраиваясь на прилавке.

Пространство меня, как всегда, проигнорировало.

Пока закипал чайник, Савельич, кряхтя, устроился на стуле для посетителей, с протёртой до дыр обивкой, который Лидия всё грозилась выбросить, но так и не собралась. Стул этот помнил, кажется, ещё деда Воронова.

— Как город? — спросила Лидия, расставляя чашки. — Всё шумите?

— А когда мы не шумим? — Савельич принял чашку и с удовольствием вдохнул пар. — На прошлой неделе у храма опять цирк устроили. Молодые ведьмы из ковена экспериментировали. Слышали ? Хорошо хоть в соцсетях не транслировали.

— Нет, — покачала головой Лидия. — Но эксперимнтировать на улице ... плохая идея. Тем более рядом с храмом.

— Вот и я так думаю, — поддакнул Савельич. — Ваша-то как? — он кивнул на Агату, которая снова уселась на подоконник и листала учебник.

— Учится, — отрезала Лидия таким тоном, что любому стало бы ясно: расспросы о внучке она готова пресечь на корню.

Но Савельич — старый друг, ему можно.

— Всё читаешь? , — Савельич отставил кружку и посмотрел на Агату, — Молодец. Мой внук в твои годы только комиксы листал.

— Я не просто читаю, — Агата хмурится, но тут же смягчается, будто сама испугалась, что прозвучало слишком резко. — Пытаюсь понять логику.

— Какую логику?

— Почему одно работает, а другое нет. В травах, в заклинаниях… — она запнулась, поймав строгий взгляд Лидии.

— Потому что у всего есть закон, — сухо говорит бабушка. — Если ты его не знаешь — сиди и учи. А не экспериментируй.

— Это был один раз! — возмутилась Агата, но уже без огня.

— Один раз — это на один раз больше, чем нужно, — парирует Лидия, и Савельич прячет улыбку в усы.

— А вы на свой век поменьше оглядывайтесь, Лидия Петровна. Дети — как трава. Дайте корням силы — сами дорогу найдут.

Ага, Агате волю дай — она полгорода перекопает в поисках истины. Ещё и меня к этому делу припашет.

— Трава, — Лиидя снова взялась за ступку. — Виктор тоже дорогу сам искал. И нашёл.

Агата коротко глянула на бабушку и уткнулась в книгу так, будто там вдруг стало интересно. Имя деда повисло в воздухе.

Я позвал подмогу:

— Эй, Шурш! Что молчишь? Обычно ты первый про семейные драмы рассказываешь.

Шурш, который до этого делал вид, что спит, тут же скрипнул откуда-то из-под пола:

— Вот не надо только меня в это впутывать. Я ему говорил: «Не лезь в это дело, с экспериментами своими..». Так нет же — «я маг, я всё рассчитал». Вот тебе и расчёт.

— Ты говорил ему это после того, как он забор сжёг, — напомнил я.

— Неважно. Главное — я предупреждал.

Савельич поспешил сменить тему:

— А мята у вас есть? Внучка просила.

— Есть, — Лидия поднялась, радуясь возможности отвлечься. — Сейчас соберу.

Пока она шуршала пакетами, Савельич допил чай и осмотрелся.

— А кот-то ваш… он всё тут? Ну, в смысле, призрак ведь? — спросил он с любопытством, но без страха, как человек, который в жизни видал всякое и уже не удивляется.

Я мысленно закатил глаза. «Кот-то ваш» звучало так, будто я часть интерьера.

Лидия обернулась и посмотрела на меня.

— Сидит, — сказала она.

— А куда я денусь-то…

Савельич, разумеется, меня не услышал. Но когда он вставал и забирал свой пакет с мятой, то неожиданно протянул руку. Я дёрнулся, но поздно.

Его пальцы прошли сквозь меня, как сквозь туман.

— И правда, призрак, — сказал он без страха, спокойно, как человек, повидавший всякое. — А всё равно кажется, что тёплый.

Я фыркнул и отвернулся. Люди. Вечно они придумывают то, чего нет.

Когда за ним закрылась дверь и колокольчик звякнул на прощание, Лидия вернулась к столу и, глядя на пустую чашку Савельича, задумчиво сказала:

— Хороший человек. Жаль, что один.

— А ты? — спросил я взглядом и с удовольствием потянулся.

Но Лидия только покачала головой, взяла ступку и снова принялась растирать травы. Движения у неё точные, экономные, будто она не просто толкла сухие листья, а раскладывала по полочкам собственные мысли.

Я переместился на подоконник, подставляя бок вечернему солнцу, которое пробивалось сквозь осеннюю листву уличного парка и рисовало на полу жёлтые квадраты.

Вечером мы идём домой. Вернее, они идут, а я просто жду их на кухне — мне не нужно открывать двери.

Дом Вороновых — двухэтажный, серо-голубой, с зелёными ставнями и кованым навесом над крыльцом. На ночь ставни закрывают, и в резных прорезях загорается синий свет — охранные контуры.

Лавка примыкает к дому, но вход у неё отдельный, так что им нужно пройтись до крыльца, минуя узкий проход, где по утрам всегда лежит длинная тень от навеса.

На кухне тепло. Татьяна уже дома, возится у плиты.

Пахнет печёным и мятным чаем.

Агата садится за стол, и мать ставит перед ней тарелку, не спрашивая, голодна ли. Это у них такой ритуал.

— Как книга? — спрашивает Агата, и её рука тянется к сахарнице, чтобы добавить в чай две ложки, хотя бабушка всегда говорит, что одну достаточно. — Та, что привезли из области?

— Сказки семнадцатого века, — Татьяна помешивает что-то в кастрюле, и ложка тихо стучит о край. — Так забавно читать… Герои там всегда знают, кто враг, а кто друг. Прямо как по этикеткам: на одном написано «злодей», на другом — «герой», и ни тебе двусмысленности, ни тебе подвоха.

— А в жизни не так, — вздыхает Агата.

— Не так, — согласилась мать. — Хотя иногда хочется, чтобы было проще. Посмотрел на человека — и сразу понятно, стоит ли доверять.

— А в жизни враг улыбается и просит чаю, — тихо сказала Агата, глядя в свою кружку. — А потом исчезает, и ты даже не знаешь, с чем остался — с чашкой или с проклятием.

Татьяна вздрогнула. Ложка звякнула о край кастрюли.

— Агата…

— Шучу, — она улыбнулась, но улыбка вышла кривоватой. — Просто мысли вслух.

Я запрыгнул на стул и посмотрел на Агату

— Ты думай что говоришь.

Татьяна вздрагивает, хотя не слышит меня, и крепче сжимает ложку, а Агата молча кивает.

Ночью она снова сидит над конспектами. Я устраиваюсь на подоконнике, наблюдая за пустынной улицей, где жёлтые фонари рисуют на асфальте неровные круги, а тишина такая плотная, что слышно, как где-то далеко лает собака. Шурш тихо скрипит балками где-то в стенах — проверяет контуры перед сном, перебирает невидимые нити защиты и время от времени недовольно цокает.

— Не спишь? — спрашивает Агата, не отрываясь от записей. Карандаш в её пальцах двигается быстро, уверенно, оставляя на бумаге строчки, похожие на заклинание.

— Я призрак. Я вообще редко сплю.

Я перебрался к ней на кровать и заглянул через плечо.

Страница была расчерчена карандашом: стрелки, кружочки, сноски на полях — «вяз 2 ч + шалфей 1 ч = эффект А. Проверить, конфликтует ли с фазой луны». Выглядит как трактат семнадцатого века. а не записи современной ведьмы.

Вся в бабушку.

— Моррис… — Агата смотрела в тёмное окно, где за стеклом отражалась её собственная бледная фигура. — Сегодня, когда мы закрывались, я видела кого-то странного.

— Кого именно? — Я прикрыл глаза, устраиваясь поудобнее. — Если нашего соседа дядю Толю с вечным вопросом про приворотное зелье, то я уже в курсе.