Водитель настраивает радио и прибавляет газу. Позади осталась Гатчина, еще немного, и в надвигающихся сумерках забрезжат огни Волосово, а затем и моя деревня Сорочкино… Нам и ехать-то недолго… А там и до Великого Новгорода недалеко… Сама не замечаю, как засыпаю… Натягиваю воротник свитера до самого носа и проваливаюсь в сон…
Кажется, машина из старенькой иномарки превращается в скоростной самолет. Мимо летят звезды, а я пытаюсь ухватить их огненные хвосты… Тянусь рукой и обжигаю пальцы. Одергиваю ладонь, чувствуя обжигающую боль, а потом… просыпаюсь… От настоящей, рвущей на части боли…
Слышу, как громко кричит моя спутница, как тихонько стонет старичок-водитель. Мои ноги вязнут в грязной снежной каше, а на лицо стекает густая кровь… Ее металлический привкус даже во рту… Я пытаюсь подняться, прищуриваюсь, всматриваясь в темноту ночи, но ни черта не вижу… Воздух полнится запахами гари, горячего металла, влажной земли, бензина… Наверное, смерти? Потому что в этот самый момент водитель замолкает. Я что есть силы бросаюсь к нему. Падаю в снег, вновь пытаюсь подняться… Ползу, цепляя напряженными пальцами почву под ногами. Почти добираюсь до цели, заслышав, как перевернутая набок машина скрипит и качается от порывов ветра… В тот момент, когда я склоняюсь над стариком и хватаю его за плечи, пытаясь оттащить подальше от тлеющей машины, раздается пронзительный взрыв…
Меня отбрасывает в сторону невидимая мощь. И лишь потом наступает темнота… Я все еще цепляюсь за остатки сознания, а потом расслабляюсь и падаю в бездонный колодец бесчувственности… Лечу, как невесомое перышко, касаюсь холодных каменных стен колодца, но тотчас снова отталкиваюсь, пока не падаю на самое дно…
Пытаюсь открыть глаза, но тотчас зажмуриваюсь. Кажется, из глаз текут слезы… Где я вообще? Умерла? На лице маска, в носу какие-то инородные предметы… Господи, где я? И кто все эти люди?
– Пришла в себя, Богдан Андреевич! Дыхание самостоятельное, сатурация снижена, – произносит женщина.
– На свет реагирует, – слышится до боли знакомый голос.
Богдан… мы не виделись сто лет. Целую вечность… Он уехал после летних каникул. Ничего не объяснил мне… Интересно, он знает, что я согласилась выйти за Макса? Неудобно-то как… Надо его на свадьбу пригласить.
– Ммм…
– Лина, это ты? Открой глаза. Если не можешь говорить – попробуй кивнуть.
– Я… Где…я…
– В больнице, ты попала в аварию.
Он вынимает трубки из моего носа и садится на край койки. Богдан… Все тот же… Разве что выглядит как-то по-другому. Раздался в плечах, заматерел. И на висках блестит седина… Как она может появиться в двадцать лет?
– А Макс где? Богдан, прости, что я не позвала тебя на свадьбу. Куда мы ехали? На чем? У Максима нет еще машины и… А Лера с нами была? Не пойму, в какой мы больнице? И почему ты в халате? Тебе же еще год учится? Разрешили практиковать или…
– Лина, ты можешь назвать свою фамилию?
– Ангелина Соболева я. Ты что такое говоришь? – выдыхаю вымученно.
– Сколько тебе лет, Лин? – подозрительно прищуривается он.
– Двадцать. Ты чего, Богдан? Где я? Где мой жених?
Душу разрывают на части рыдания… Я озираюсь по сторонам, ищу глазами кого-то близкого и родного – Макса или подругу Леру. Мы же были на речке, собирали ромашки, пекли картошку, а потом поехали в гости к парню Лерки – Андрею… К чему эти вопросы?
– Какое сейчас время года? – не унимается Резников.
Красивый… До чертиков просто… И смотрит на меня так странно. Неужели злится, что я ему предпочла Макса? Мы же расстались по-хорошему или…
– Июль, Богдан. Какое же еще?
Перевожу взгляд в окно, на черные, качающиеся от ветра верхушки деревьев, засыпанный снегом сквер и вскрикиваю, прижимая ладони к лицу. Что со мной? Где я? Господи… Где мой любимый жених?
– Лина, похоже, у тебя ретроградная амнезия. Хорошо, что ты очутилась здесь, в нашей больнице. И… Настоящее чудо, что ты помнишь меня.
Богдан.
– Там… пи*дец, Богдан Андреевич, – протягивает наш участковый Семен. – Страшная авария прямо под Лугой, а везут к нам.
Воздух в кабинете моментально пропитывается запахами перегара и дешевых сигарет.
– А почему к нам? – уточняю я, устало растирая виски. – Может, ты напутал чего, Борисыч? Вон… отмечал вчера, да и потом…
– Водитель погиб на месте, пассажиры в тяжёлом состоянии. Там следственная бригада на месте аварии. Три дамочки с ним ехали. А куда, чего… У всех питерские прописки вообще.
– Да, может, этот мужик был частником? Набрал пассажиров и повез? Так бывает, чего ты удивляешься?
Сердце больно сжимается при воспоминании о Марине… Наверное, не проходит и дня, когда бы я не думал о ней… И том ублюдке, что оставил ее на дороге умирать… Будь он проклят.
Запускаю ладони в карманы брюк и подхожу к окну. Лучи отражаются от куполов церквушки, ветер качает верхушки деревьев и прохаживается крупной рябью по речной глади. Открываю форточку, вдыхая запахи влажной земли и бензина. Эти люди хотя бы выжили… Их не бросили. Или…
– А кто их нашел? – спрашиваю Семена, не отрывая взгляда от окна.
– Мимо водитель проезжал, помог, скорую вызвал. Прости, Богдан, наверное, тебе все это тяжело… Если хочешь, я отправлю их в Лужскую больницу.
– Не надо. У нас оборудование получше.
– Тогда… Карты посмотришь? Там заключения врача скорой.
Семен прокашливается, аккуратно, как будто извиняясь за сложившуюся ситуацию, кладет документы на краешек стола и уходит.
Лилия Борисова, Анфиса Холодова, Ангелина Милославская…
Вчитываюсь в буквы, не веря своим глазам. Ангелина… Геля… Может, ошибка? Что она делала в машине какого-то незнакомого мужика? Она – жена известного питерского актера, хлыща и… Неважно. Все это в прошлом – наши отношения, юность, первая любовь… Интересно, какой она стала? Закрываю глаза, словно проваливаясь в прошлое… Я, она и ромашковое поле по дороге на студенческую базу. Ее янтарного цвета глаза и каштановые густые волосы, пахнущие свежей травой… Я ее тогда так целовал… Казалось, все звезды планеты взорвались, и наступила невесомость. Я и чувствовал себя пустым, как воздушный шарик… Опустошенным от счастья. Не мог отыскать в себе смелость и сказать, что люблю. А потом стало поздно…
– Богдан Андреевич, больные поступили. Осматривать будете? – в кабинет без стука врывается палатная медсестра Олечка.
– Скажите, а у пострадавших сохранились какие-то личные вещи?
– Да, все есть. Испачканные сумки, сгоревшие документы и разбитые телефоны. Я сейчас все принесу. Вам они так нужны? – морщит нос Оля.
– Да.
Она приносит вещи спустя минуту. Запираю дверь и как вор сую нос в пакет с ее вещами… Куда она ехала? Почему муженек не соизволил отвезти Лину до места? Ее телефон уцелел. Экран покрыт сеткой мелких трещин. Оживляю его касанием пальцев и замираю в нерешительности. Имею ли я права лезть туда? И почему мне кажется, что Лина попала в беду?
На экране отвратительные сообщения от Максима. Угрозы, а потом мольба… Они поссорились? Что могло произойти? Если Милославский угрожает Ангелине расправой, я не имею права выдавать ее. Мне надо сначала разобраться, в какую передрягу она попала?
Открываю галерею с фотографиями. Губы невольно растягиваются в улыбке, когда вижу Линку. Она обнимает девочку, наверное, дочь. Морщусь при виде ее напыщенного индюка, а потом замечаю странное видео…
На нем ее Макс целует и ласкает другую женщину. Даже трахнуть собирается…
Так вот, что случилось? Она его застукала с другой и сбежала, куда глаза глядят? Тогда, зачем ему угрожать жене? Что-то здесь нечисто…
Звоню Семену и прошу его не фиксировать документы Лины в материалах дела.
– Напиши, что она неизвестная пострадавшая.
– Богдан, ты меня под монастырь подводишь. Ну как? Тебе это зачем? А если ее ищут?
– Она в беду попала, Семен. И она… Это не чужой мне человек, понятно?
– Хорошо. Напишу, что доки сгорели при взрыве. Ты припрячь там все, Богдан. И телефон ее выключи, а лучше разбей к хренам…
– Спасибо тебе, Семен Борисыч, спасибо, друг.
Так, что же делать с телефоном? Если Милославский напишет заявление о розыске пропавшей жены, а я не сомневаюсь, что он это сделает, местоположение легко определят. Без раздумий вынимаю аккумулятор и симкарту. Прячу его в ящик стола и иду в реанимационное отделение. Дежурный врач уже оказал помощь двум остальным пострадавшим женщинам. Иду в палату к Геле… Раньше она терпеть не могла, когда ее так называли.
– Как больная? – спрашиваю, вбирая в голос всю твердость, на какую способен.
На самом деле мне хочется обнять ее… Улыбнуться до ушей, утонуть в омуте теплых, карих глаз. Сколько раз я хотел ее увидеть… Но Макс и близко меня к ней не подпускал. Прогнал, когда я явился к ним домой без приглашения. Наверное, он был прав? Я поступил бы так же… Что на меня тогда нашло? Она ведь даже толком не объяснилась… Просто объявила нашей общей компании, что они с Милославским женятся. А мне не удосужилась сказать об этом лично… Помню, как хватал воздух пересохшими губами и делал вид, что радуюсь со всеми…
– Лина? Открой глаза, ты меня видишь?
Она морщится и пытается подняться. Вынимаю канюли из ее ноздрей и внимательно прищуриваюсь. Она стала еще красивее… Даже сейчас, с синяками и повязкой на голове. Те же большущие глаза и маленькие полные губы.
– Я… Где я… И где Макс… Прости, что я не позвал тебя на свадьбу…
Черт… Дело куда хуже, чем кажется. Она помнит события далекого прошлого. Меня молодого и себя… Макса – другого, того, что остался в прошлом. Не изменщика и шантажиста.
– У тебя ретроградная амнезия. Такое бывает после травм головы. Все скоро пройдет.
– Богдан, послушай… Что мне делать сейчас? Я же должна связаться с мужем? Наверняка, он меня ищет? – всхлипывает Лина, крепко сжимая мою кисть.
– Выйдите, пожалуйста, – прошу медсестричку.
– Что случилось? – шепчет Лина, внимательно всматриваясь в мое лицо. Какая же красивая… Больничная рубашка натягивается на ее груди, а соски горошинами проступают через ткань.
Столько лет прошло, черт… А я снова на нее реагирую… Словно их не было. Стерлись, истончились, истлели, оставляя прочной лишь связывающую нас нить. Я долго не мог ее забыть… Все думал, что ее муженек проявит себя раньше, и она снова станет свободной.
– Есть подозрение, что твой муж тебе угрожал. И ты убежала, воспользовавшись услугами частного водителя. Ты ничего не помнишь? По закону я не имею права выдавать человека, находящегося в опасности.
– Что? Разве Макс бы стал? Ты говоришь правду, Богдан? Или все это розыгрыш?
– К сожалению, правду. Лина, тебе тридцать четыре, а не двадцать. И сейчас зима… Весна совсем скоро. Ты помнишь свою дочь?
– Н-нет… Я почему-то помню только тот эпизод. Как мы пекли картошку на берегу Ладожского озера. Я, Макс, Лера и Андрюша, ее парень. И все… Дальше все стерлось. И, как я стала мамой не помню. А у меня есть дочь? Господи…
Лина закрывает лицо ладонями и тихонько надрывно плачет.
Я притягиваю ее к груди и глажу по волосам. Дрожь ее худеньких плеч вмиг передается мне. И состояние беспомощности… Чудовищной неизвестности.
– Лин, серьезных повреждений у тебя нет. Ребра целые. Есть ушибы и травма головы, с этим я разберусь. А потом… Я предлагаю тебе кров и свою защиту. Пока все не устаканится.
– Какое чудо, что я попала сюда, Богдан, – улыбается она сквозь слезы. – Какой ты стал… Красивый, матерый, как предводитель волчьей стаи. Твоя жена не будет против моего пребывания у тебя?
– Ее нет, Лин. Я живу с сыном Юркой, ему десять. А Марина… Она умерла.
Лина.
– Ну, как ты? Получше?
Я ведь оставила его в прошлом… Стерла из памяти словно ребром монеты. Карие глаза, широкие сильные плечи, почти черные, густые волосы… А теперь он снова стал самым близким человеком. Ну, как близким? Пока я лежу в его отделении… Потом я исчезну из его жизни, словно меня и не было. И наша мимолетная близость растворится в тумане Волхова. (Река в Великом Новгороде. Прим.автора)
– Да, спасибо. Ничего не болит. Совсем, – улыбаюсь и отвожу взгляд.
На мне больничная рубашка, нижнее белье и носки, которые принес мне Богдан. Купил в сетевом магазине вместе с зубной щеткой, шампунем и парой маек. Впрок. Чтобы хватило на неделю… Не представляю, что я буду делать потом? Без одежды, паспорта… Памяти, которая, к слову, подкидывает воспоминания из недавнего прошлого. Ужасающе-отвратительные…
– Вижу, что не все так безоблачно, как ты хочешь показать, Лин. Рассказывай, ты что-то вспомнила?
Вспомнила… Как мы целовались под старой акацией. Воздух дребезжал от ароматов сена, полевых цветов и печеной на костре картошке… А мы чувствовали себя самыми богатыми и счастливыми. Вы только подумайте – умудриться получить место в крупном кооперативе по переработке овощей. Тогда туда ехали все – студенты, школьники, мужики с периферии, желающие подзаработать. А лето было самым рыбным сезоном. С раннего утра мы работали, а после обеда были предоставлены самим себе.
И глаза его вспомнила… И мальчишескую улыбку. И поцелуи, дурманящие рассудок. Я тогда дышать не могла… Прижималась к его груди, зарывалась в густые волосы на затылке и… отпускала. Боялась переступить запретную черту, хоть Богдан и хотел… А потом в производственный лагерь приехал Максим…
– Лин, воспринимай меня, как врача. Вернее, и как врача тоже.
– Какие-то вспышки, Богдан. Помню пену на плечах мужа, полотенце вокруг его бедер. Белое… И его лицо. Господи… – закрываю лицо ладонями. – Перекошенное. И он… Он догоняет меня. Бежит по ступенькам вниз.
– Твоему здоровью больше ничего не угрожает. Вечером после смены я заберу тебя домой.
– Вот так вот… заберешь?
– Именно так.
– А одежда? Богдан… Андреевич, я…
– Лин, прекрати, пожалуйста. Какой у тебя размер одежды и обуви? – поднимает бровь Богдан, сверля меня оценивающим взглядом.
– А ты сам не видишь, какая я стала… большая?
– Нет, ничего такого не вижу. Так что? Или ты будешь все время ходить в больничной рубашке? Мне-то все равно, а вот…
– А я не знаю, Богдан. Раньше я носила очень маленький размер… Но сейчас я вижу свое тело в зеркале и понимаю, что…
– Лин, успокойся. Прекрасное у тебя тело. Можно я тебя чуть-чуть… пропальпирую. Исключительно, чтобы понять, какую покупать одежду.
Поднимаюсь с койки, чувствуя, как щеки затапливает предательский румянец. Богдан трогает мои плечи, сжимает в ладонях талию, скользит выше, к груди. Потом спускается к бедрам…
– Ай! Что ты делаешь?
– Ну а как ты хотела? Я не хочу выбрасывать свою, и без того невысокую зарплату, впустую.
– И что? Какой у меня размер?
– Прекрасный, Лин.
– Ты и одеть меня решил? Может, лучше попросить что-то в храме? Зачем ты будешь тратиться? Тем более я скоро уеду…
– Хм… Я простой врач, Лин. Хоть и заведующий отделением. Не бойся, одежду от-кутюр я не потяну. Наверное, ты только к такой привыкла? Ты вспомнила, что твой муж – ведущий актер театра и кино?
– Вспомнила эпизоды из прошлого. Давнего… Да, тогда Макс учился в театральном.
– Смена заканчивается в шесть. Ешь хорошо, ладно? Приду за тобой с нарядами.
Я следую советам доктора Резникова. Смотрю в окно, на подтаявшие от солнца сугробы, ясное небо с плывущими по нему барашками облачков, ем больничную еду, а перед возвращением Богдана принимаю душ.
– Готова? – входит он в палату. – Переодевайся в то, что подойдет. Или понравится… Я помню, что размер обуви у тебя тридцать седьмой.
Возвышается надо мной с пакетами наперевес. Такой взъерошенный, смешной. Взволнованный…
– Спасибо тебе. Я все верну, – выдавливаю хрипло, а он отворачивается.
Уходит в коридор, пока я перебираю купленные им наряды. Водолазка, свитер в полосочку, джинсы… Две рубашки, кардиган, пуховик на синтепоне. Даже парочка трикотажных бюстгалтеров. Все неброское, но стильное… С чего он решил, что я одевалась от-кутюр? Я и не помню ни черта, как одевалась? Но одежда мне нравится. И удобные ботинки, и шапка…
– Я готова, – выхожу в коридор.
– Ну вот… Лин, у меня к тебе будет просьба. Не называй пока своего имени. Называйся любым, каким хочешь… Люди болтливые, мало ли чего подумают? В полицию пойдут, а там заявление от твоего Макса с именем и фамилией.
– Хорошо, тогда… Геля, Лина… Алина, подойдёт?
– Да. Поедем?
Богдан поддерживает меня за локоть, помогая спуститься с крыльца. Голова с непривычки кружится, но я с жадностью вдыхаю вкусный, пахнущий влажной землей воздух. У него крепкая, но видавшая виды машина. Судя по всему, только что из мойки.
– Присаживайся в мою карету, – улыбается он, распахивая переднюю пассажирскую дверь.
– Спасибо тебе… Спасибо тебе за все.
– Я Юрку предупредил, что у нас погостит моя старая знакомая. Понимаешь, он… После смерти матери очень болезненно относится к…
– К твоим романам?
– Ко всем женщинам, приближающимся ко мне ближе, чем на метр.
– Понятно, – вздыхаю я. Опускаюсь в мягкое кресло и расслабляюсь, наблюдая за пролетающими мимо пейзажами.
Лина.
Мимо пролетают многоэтажки и большие офисные строения. А потом дорога, петляя между высокими соснами со стволами цвета обожженной глины, сворачивает в частный сектор. Вдали темнеет синью Волхов, а над ним разливается малиновый закат. Богдан тормозит возле добротного деревянного забора. Обходит машину и распахивает мою дверь.
– Вот и мои владения, Лин. Проходи.
У Богдана красный кирпичный дом со старинной кладкой. Такая использовалась в начале двадцатого века. И крыльцо резное, в русском этническом стиле начала девятнадцатого века. Стоп! Я что, я…
– Богдан, я кто по профессии? Помню, что училась на историческом факультете.
– Это ты при виде моего особняка вспомнила? – улыбается он, обнажая крепкие белые зубы.
В воздухе пахнет озоном, влажной землей и костром… Немного пожухлыми листьями и свежестью реки. В юности мне казалось, что так пахнет любовь… Почему я сейчас вспоминаю об этом? О нас – несбывшихся, затерянных в лабиринтах прошлого? Несуществующих…
– Да. Крыльцо, оно…
– Дом очень старый, и крыльцо я решительно не хочу переделывать. Идем?
Богдан забирает из машины мои скромные пожитки и толкает калитку. Во дворе взрывается хриплым лаем черно-белый пес. Следую за хозяином по узкой тропинке, любуясь виднеющимся вдали садом. Резной беседкой, каменным колодцем… Участок большой, ухоженный. Наверное, здесь хорошо летом? Жаль, что этого я не узнаю…
– Юрка! Сынок, мы приехали. Знакомься, это Алина – моя давняя знакомая, – выпаливает Богдан.
– Ты говорил, пап, я помню.
Мальчишка встречает нас в небольшой прихожей, стоя на костылях. Как же похож на Богдана – такой же черноволосый, темноглазый. Будущий похититель женских сердец.
– Здравствуй.
– Проходите, я белье чистое постелил. Ваша комната вон там, – взмахивает ладонью, указывая направление. – Вы же к нам ненадолго?
– Спасибо. Нет, я немного погощу у вас, если ты не против.
– Только немного, – бурчит он, насупившись.
– Юра, нельзя себя так вести, – отрезает Богдан, помогая мне снять верхнюю одежду.
– Все нормально, Богдан. А что с ним случилось? Я про костыли.
– Потом, Лин… Ладно? Проходи. Я уеду на дежурство, разберешься с хозяйством? – деловито спрашивает Богдан.
– На дежурство? – шепчу, чувствуя ощутимый укол в сердце.
Богдан взял дополнительное дежурство, потому что пришлось на меня потратиться…
– Лин, не надумывай себе лишнего, ладно? Кроме тебя в машине ехали еще две женщины, я должен самолично следить за их самочувствием. Все… нормально.
– Давай я тебе что-нибудь быстро приготовлю? Чего ты голодный пойдешь, – выпаливаю я, заглядывая в кухню.
Надо же, и мебель в русском стиле – тяжелые дубовые шкафчики, расписанные вручную масляной краской.
– Ну…
– Пап, и я есть хочу. Тетя Алина, вы картошку умеете жарить? С грибами, – приходит на наши голоса Юрка. Смешной, вихрастый, по-детски колючий…
– Умею, – улыбаюсь, испытывая невыразимое облегчение. – Богдан, покажешь свои владения?
Опять он на меня как-то странно смотрит… Как в прошлом. И от его взгляда просыпаются спящие до срока мурашки…
– Овощи в погребе. Один здесь, – Богдан указывает на дверку в деревянном полу. – Другой на улице. У меня достаточно запасов, Лин. Огородом пользуюсь по назначению. Если будет желание что-то готовить, я только за.
– Конечно. Это даже не обсуждается. Я займусь уборкой, готовкой… В благодарность за твою помощь. Спасибо тебе большое, я…
– И тебе спасибо. Давно в моем доме не было женской руки.
Я поднимаюсь на носочки и целую Богдана в щеку. Вдыхаю аромат можжевельника и его лосьона после бритья. Какой же высокий… Сильный мужчина, надежный, чужой… Наверное, мог стать моим, если бы не сумасшедшая влюбленность в Макса. А теперь все в прошлом…
– Лин, послушай, я могу тебя защитить, – шепчет он чуть слышно. Притягивает меня к груди, стоит Юрке скрыться за дверями. – От твоего мужа и… всех… Буду оберегать и скрывать в своем доме, сколько потребуется.
– Но… Продолжай, – шепчу в ответ, не пытаясь вырваться из его объятий. В них неожиданно приятно и тепло. Именно так… Я ни черта не помню, не знаю, какими за эти годы стали мой муж, я и Богдан… Ничего не знаю… Однако, верю ему… Вверяю себя в его руки. И мне с ним спокойно. Уютно в его теплом доме…
– Будь моей, Лин… На это время.
– Ты хочешь, чтобы я стала твоей любовницей, Богдан?
– Да, черт возьми. Именно так, – выдыхает он, впиваясь в меня жгучим взглядом.
Безумие какое-то… Щеки мгновенно вспыхивают, руки начинают мелко подрагивать. Не от страха – от чудовищной, охватившей меня неуверенности. Наверное, я испытала эту чувство в юности? А что сейчас?
– Я не знаю… Мне бы хотелось вспомнить свою жизнь. Хотя бы наши взаимоотношения с мужем. Я не могу вот так…
– Черт возьми… Все еще думаешь вернуться к нему? Лин, послушай…
– Наберись терпения, Богдан. Я ведь не отказалась. Дай мне немного времени на раздумья.
– Хорошо, Лин. Прости за этот порыв… Что-то на меня нашло. Я пойду позанимаюсь с Юркой математикой, а ты…
– Помню про картошку. Иди спокойно.
В погребе нахожу овощи, масло, крупы и муку. Перевожу невольный взгляд на свои руки. Скоро им потребуется маникюр, а у меня даже ножниц и пилочки нет. Ничего нет – бритвы, крема для лица и прокладок… Как же денег заработать, а? Может, пирожков напечь и пойти к вокзалу продавать? Не убьет же меня Богдан за это? Как ни странно, но память подбрасывает подходящие рецепты вкусного теста. Набираю в миску картошки и вёшенок и поднимаюсь в кухню.
В тот момент, когда я вынимаю из кухонного ящика нож, в прихожей раздается старушечий голос:
– Богдан, это я, Митрофановна! А ты что, жиличку привел?