Елена Анатольевна Прудникова Гибель империи

Пейзане и морок

Впрочем, экономическое развитие государства не имеет прямого отношения к революции. Не все богатые страны живут тихо, не все бедные бунтуют. Просто эта сказка была первой.

«Россия, которую мы потеряли». Есть в фильме сквозной персонаж: бабулька девяносто семи лет. Сидит рассказывает, как жила её семья до революции. У её отца было четыре дойных коровы, пять-шесть лошадей да жеребец. Мяса стояли соленого кадки, хлеба было сколько угодно. Пришла советская власть – «и оборвали всех».

Кто они, эти «советские», от которых всё прахом пошло? Марсиане, рептилоиды, змеи-искусители или искушённые змеем? Вспомним фильм.

«Россия, которую мы потеряли». «Как так случилось, почему Господь отнял у людей разум, как можно было разграбить и уничтожить такую богатую страну?»

Советские историки утверждали, что движущей силой революции являлся рабочий класс. Им и положено это утверждать, потому что они были марксистами. А по Марксу, социалистическую революцию должны делать рабочие, городской пролетариат – которому нечего терять и который привык на своих заводах к коллективным действиям[13]. А крестьяне – мелкобуржуазная стихия, скопище индивидуалистов и что они могут?

В Европе, где великий теоретик прожил жизнь, возможно, так и было. Но не в России. Русские пролетарии большей частью являлись рабочими в первом поколении, маргиналами, перебравшимися в город из деревни. Ну, самое большее – во втором. С маргиналами удобно работать, ими легко управлять, формировать в партии и профсоюзы, пропагандировать любые идеи – чем и занимались русские социал-демократы. Но по-настоящему организованной была русская деревня. Крестьяне, спаянные веками общинной жизни, четко знающие свои интересы и неуклонно их отстаивающие, – их нельзя было ни сдвинуть, ни переубедить – только гладить по шерсти[14].

А какие были у них интересы? Могло ли русское крестьянство быть тем классом, который поддержал революцию?

Да не только могло – без него ни у каких революционеров просто ничего бы не вышло. В начале XX века в городах Российской империи проживало 14,2 % населения[15]. Остальные 85,8 % жили в деревне и в большинстве своем занимались сельским хозяйством. Если бы их устраивала прежняя жизнь, все события 1917 года так и остались бы поверхностной пеной, городским бунтом. Сменили бы царя, приняли Конституцию, у кого-то права бы расширили, у кого-то урезали – все это жизни абсолютного большинства российского населения не касалось никак. Почему же тогда уже с начала марта 1917 года заполыхала сельская Россия? Если крестьянство, как утверждает бабушка из фильма, крепло и богатело…

Согласно официальной версии, как советской, так и антисоветской, крестьяне хотели земли. Вот только это – еще один морок. Потому что земли-то они и вправду хотели – кто ж откажется от дармовой прибавки? Но вот какой именно земли, почему хотели и сколько её было – в этих-то частностях все собаки и прикопаны…

Бразоль. «Ходячее мнение, издавна пущенное в оборот социалистами всех толков, будто крестьяне были “обездолены землею”, ни на чем не основано. В действительности Царское Правительство систематически стремилось увеличить площадь крестьянского землевладения, причём эта аграрная политика получила особенное развитие в царствование Императора Николая II… Накануне февральской революции крестьянам на началах собственности и аренды принадлежало: 100 % пахотных земель в азиатской России и около 90 % всей площади Европейской России».

На самом деле господин Бразоль клевещет на правительство последнего царя. Оно предпринимало много самоубийственных шагов, но в этом конкретном неповинно. Земля переходила к крестьянам по более прозаической причине: после реформы 1861 года большинство помещиков не сумели справиться с ведением хозяйства в новых условиях и постепенно разорялись. Почему-то не получалось у них без рабов. Но правительство тут было совершенно ни при чем. А главное, каждая полученная крестьянами десятина добавляла новый штрих на печати, коей был пришлепнут смертный приговор империи. Если бы крестьянам принадлежала хотя бы половина земель, Российская империя могла бы выжить. При таком раскладе она была обречена.

А знаете, какой процент земли принадлежал крестьянам после большевистской революции? Ноль целых и ноль в периоде! Декретом о хлебе земля, леса, недра – все было объявлено государственной собственностью. И никто не кричал: «Обманули!» Деревню это вполне устроило. А как же лозунг «Земля – крестьянам?».

Как говорила Алиса, та, которая гуляла по Стране чудес, «все чудливей и странноватей»…

Почему русская деревня практически единодушно поддержала революцию? Какой бес и какими посулами ее попутал? Давайте все разнесем, и вместо того, чтобы есть в три горла, вы будете есть в четыре – как это было в перестройку? Или, может статься, причина была иной? Но какой?

История у нас – дама городская. Целые библиотеки посвящены грызне власти и оппозиции как в начале XX века, так и в 20-е годы. Там описаны в качестве судьбоносных все политические группы и течения, вплоть до самых мелких, из трех интеллигентов с пятью мнениями. О да, конечно, это архиважно – какая оппозиционная шишка на ровном месте что сказала про власть!

А сколько написано про самый многочисленный класс России? Когда я писала «Битву за хлеб», практически любые данные доставались в ходе такого квеста! Да чего там мелочиться – даже у самого слова «крестьянин» выявилось как минимум три значения: крестьянин как сельскохозяйственный труженик, как деревенский житель и как сословная принадлежность. И они не совпадали! Сталин, например, от самого рождения городской житель, в паспорте писался как крестьянин. Сословие!

А с другой стороны, чего про них писать – все же понятно! Жили крепкие мужички, пахали землю, сеяли хлеб, кормили Европу. Потом пришли злые большевики… впрочем, это уже другая история. А так народ был силен, богобоязнен, семьи крепкие и многодетные, ржи-пшеницы хватало и себе, и людям… Бунтовали, правда – так это потому, что народ добр и наивен, легко поддается на зловредную агитацию.

Только это не крестьяне, это пейзане. Те, что видны из окна поезда или с балкона барской усадьбы. В сказочке о процветающей России они представляют из себя некую однородную массу. Вшестеро меньший слой горожан разобран и изучен. Тут тебе и дворяне, и чиновники, и мещане, и рабочие, и прислуга. Даже нищих не позабыли, городское дно. А на селе все в равной степени хлеборобы, одинаковые статистические единицы. А ведь удобно! Взять усредненного пейзанина, скажем, Хоря из «Записок охотника» (а других где возьмешь? Русская литература мужичками читателя не баловала), умножить на 130 миллионов и заявить: вот, мол, как жила деревня.

Именно так и поступил Столыпин в своей речи перед Думой, где он говорил о планируемой реформе, всячески расписывая деревенского хозяина, инициатива которого скована задубевшими общинными порядками. А через десять лет после начала его реформы сельская Россия запылала от края до края, и общинники с «хозяевами» схлестнулись в лютой битве. И скажете, что Столыпин со своей экономической реформой был тут ни при чем! Точнее, пока его реформа обеспечивалась «столыпинскими галстуками» и его же имени командами усмирителей, она шла, а как только сил у правительства поубавилось, тут-то и грохнуло!

Неужто только потому, что пришли злые революционеры, или морок напал на русский народ, и он начал, взбесившись с жиру, разрушать собственное государство?

Игра в цифирки

Одним из основных тезисов монархистов является тот, что до 1917 года Россия была передовой сельскохозяйственной державой мира. А как могло быть иначе, если 85 % ее 170-миллионного населения занималось сельским хозяйством?

Но вот вопрос: в каком смысле передовой? Если по количеству сельского населения – точно впереди. Найдите еще страну, претендующую на то, чтобы считаться развитой, у которой в городах проживает 15 % населения, а на селе, соответственно, 85 %.

У передовых стран Европы такое соотношение, как в России, было в конце XVII – начале XVIII века. По состоянию на 1910 год в Великобритании в городах жило 69 %, в Германии – 49 %, в США и Канаде (кстати, крупных экспортерах сельхозпродукции) – 41,1 % населения[16].

В США три крестьянина кормили двоих горожан и еще для экспорта оставалось, в России для прокормления троих горожан требовалось семнадцать хлеборобов. Чем они там занимались в деревне – мотыгами, что ли, землю ковыряли, как во времена фараонов? Или, наоборот, выращивали столько, что могли завалить зерном полмира?

Борис Бразоль. «Накануне революции российское земледелие было в полном расцвете. В течение двух десятилетий, предшествовавших войне 1914–1918 гг., сбор урожая хлебов удвоился. В 1913 г. в России урожай главных злаков был на 1/3 выше такового же Аргентины. Канады и США, вместе взятых…»

Всё очень замечательно, но глаз цепляется за одно слово: «главный». Что считать главными злаками? В России это пшеница, рожь, ячмень, овёс. В 1913 году их собрали 5,1 млрд пудов. В Аргентине, Канаде и США, вместе взятых, – 3,7 млрд. Да здравствует великая Россия, так оно и есть!

Но позвольте спросить, а что считается главными злаками в США? А есть там один такой, совершенно непопулярный в России, зато в Штатах в 1913 году его валовый сбор был втрое больше, чем пшеницы. Кукуруза называется! Которой в России собрали всего 129 млн пудов, а в США – 3,8 млрд! А теперь подсчитаем валовый сбор не четырех, а пяти основных злаков в США и в России: 6,4 млрд и 5,3 млрд пудов соответственно! [17] Как видим, Аргентина с Канадой нам уже не нужны.

Вот так наши господа ностальгисты и работают!

Теперь о пресловутом «удвоенном» урожае. Простите, от года к году урожаи в России скакали с проворством блохи, так что результат зависит от того, какой год с каким сравнивать. Скажем, в 1894 году было собрано 2969,8 млн пудов зерновых, а в 1914-м – 3276 млн. Ну никак не выходит в два раза, как ни старайся, какие-то жалкие 10 %. А теперь возьмем 1895-й (2673, 2 млн пудов) и 1913-й (4265,4 млн) и получим около 60 %. А если мы приплетем сюда антирекордный 1897-й (2263,3 млн) – так почти вдвое натянем[18]. С тем же успехом можно и отрицательную динамику продемонстрировать – все в наших руках.

Но даже это ещё не самое интересное.

Мне бы очень хотелось знать: каким образом вообще подсчитывался валовый сбор зерновых? Это в СССР было просто, колхозы и совхозы собрали урожай, подсчитали, отчитались. Кроме них, никто хлеба не сеял, ибо какой интерес, если даже в далеком селе его можно купить в магазине?

А когда в деревне сто хозяев, у каждого по десять полосок и на каждой полоске – на каждой! – разный размер и разная урожайность. Неужели статистики бегали по всем деревням, спрашивая у каждого крестьянина о том, сколько зерна он собрал на каждом из своих полей? Да, а крестьянин еще и честно отвечал, не прибедняясь на всякий случай…

Скорее всего, при подсчетах брали навскидку какие-то поля, подсчитывали сбор с десятины и умножали на площадь посева уезда или губернии, благо землемеры работают, и она-то более-менее известна.

А откуда брали сбор с десятины? Как решается сия загадка статистики? О, это диво дивное! За статистику в империи отвечали аж три ведомства: Центральный статистический комитет при МВД, статистические органы при земствах и статистические органы при Департаменте земледелия. Ну, то, что эти конторы давали разные результаты – так это и к бабке не ходи, но сам метод сбора! ЦСК рассылал анкеты, по 12 в каждую волость (по 6 для яровых и 6 для озимых культур). По Европейской России охват был около 100 тысяч хозяйств плюс еще сколько-то для остальной части империи. И это из 20 миллионов хозяев![19]

Но и это ещё не всё. Как вы думаете, кому рассылались анкеты и кто на них отвечал? Чтобы справиться с таким многотрудным занятием, человек должен быть хотя бы грамотным. Грамотных по деревням насчитывалось не больше 20 %, и, как нетрудно догадаться, группировались они в деревенской верхушке. А у помещиков и у богатых крестьян урожайность выше, поскольку и поля обрабатываются лучше, и удобрений больше. Поэтому валовый сбор изначально был завышен. Насколько? А кто ж его знает… Урожайность могла гулять от 50–60 пудов с десятины у зажиточных хозяев до 25–30 у бедняков в одной и той же деревне и в одно лето.

Урожайность, кстати, не менее важный показатель, чем валовый сбор. Ее тоже непонятно как подсчитывали… то есть понятно как: условный валовый сбор делился на общую посевную площадь. Если вынести за скобки рекордно урожайные и рекордно неурожайные годы, она держалась где-то на уровне 45–55 пудов с десятины, или 7,5–9 ц с гектара (и опять, с учетом крестьянских полосок, показатель наверняка завышен). Это в нашей передовой сельскохозяйственной державе – а что за границей?

Возьмем рекордный для страны по урожаю 1913 год и сравним с другими странами. В России в том году урожай пшеницы составил 8,2 ц с га. В США, где тоже было сколько угодно земли, большие расстояния и сложная логистика, что естественным образом ограничивало применение удобрений, все же 10,2 ц. А вот сколько собирали в по-настоящему передовых государствах: Великобритания – 22,3 ц, Бельгия – 25,2 ц, Германия – 23,5 ц с га, т. е. в три раза больше, и это ведь не предел.

А ещё есть такой замечательный показатель, как товарность: какой процент продукции хозяйства идет на продажу. Именно товарность определяет, сколько горожан может прокормить один крестьянин. А тут у нас вообще все весело!

Сейчас только самый ленивый не приводит знаменитую таблицу из доклада Сталина «На хлебном фронте» (1927). Согласно ей, до войны товарность сельского хозяйства России выглядела так:

Как мы видим, общая товарность российского сельского хозяйства составляла 26 %. То есть на уровне «средней температуры по всем больницам империи», чтобы прокормить одного горожанина, нужно было четыре крестьянина. Троих, соответственно, должны были кормить двенадцать, а оставшиеся пять из семнадцати обеспечивали экспорт.

Впрочем, как водится, везде много нюансов, или, говоря образно, дьявол прячется в деталях.

Частновладельческих, или, иными словами, помещичьих, хозяйств перед войной насчитывалось около 76 тысяч. Владели они 7,2 млн десятин, или в среднем по 100 десятин на душу помещика. Тоже, как видим, те еще агрогиганты, но попадались в этом садке и довольно крупные рыбы. 9,9 тысячи из общего числа засевали около 55 % общей помещичьей площади, или 4 млн десятин. Тут уже приходится 400 десятин на хозяйство. И лишь 2,7 тыс. хозяйств (3,2 %) имели посев более 500 десятин[20].

Какая-то часть хозяев действительно занималась своим делом всерьез – применяли машины, покупали сортовые семена, изучали передовые технологии. Но что такое даже 4 млн десятин по сравнению с общей посевной площадью державы, которая составляла в 1914 году 107 миллионов?[21] Меньше четырех процентов!

Большинство же мелких помещичьих хозяйств не слишком отличались от крестьянских: та же архаичная технология обработки земли, лишь чуть-чуть получше по качеству за счет более сытых лошадей, поперечной вспашки, какой-нибудь прикупленной сеялки-жнейки. Это качество давало прибавку на пару десятков пудов с десятины по сравнению с крестьянами, но и только. Отсюда и такая низкая товарность (совхозы, например, даже в первые годы своего существования давали около 60 % товарной продукции). Надо было оставлять зерно на семена, на прокорм скота, да и работу батраков большей частью оплачивали не деньгами, а натурой. Правда, многие хозяйства имели свои винокуренные заводы и мельницы, что несколько повышало товарность за счет разных скрытых механизмов. Как бы то ни было, при 12 % валового сбора помещики давали 21,6 % продаваемого хлеба и имели товарность 47 %. Даже при том, что их насчитывалось очень мало, при дальнейшем укрупнении хозяйств это был перспективный путь развития аграрного сектора. Но не они определяли состояние пресловутого сектора, увы… Для этого их было слишком мало.

Зажиточных крестьянских хозяйств, именуемых в таблице кулаками, насчитывалось около 5 %, или примерно 1 млн хозяйств. Составляя 5 % от общего числа хозяйств, они производили 38 % валового сбора и половину товарного хлеба. Кстати, а как они ухитрялись это делать? Давайте посчитаем, безбожно завышая при этом показатели. Самые зажиточные крестьянские хозяйства имели наделы не более 15 десятин (те, у кого больше, составляли такой ничтожный процент, что ими можно пренебречь). Урожайность возьмем среднюю в хороший год – 50 пудов с десятины. Совершив простую арифметическую операцию с этими очень завышенными цифрами, мы получим валовый сбор кулацких хозяйств в 750 млн пудов. Откуда же взялись остальные 1200 миллионов?

Дело в том, что кулак являлся не только и не столько хлеборобом, сколько мелким сельским предпринимателем. Во-первых, ростовщиком: давал взаймы зерно, лошадей, инвентарь. Оплату он, естественно, получал натурой – зерном, отработкой, землей «в аренду». Одному хозяину дал весной семян, получив осенью за каждый мешок два. У другого за долги прибрал земельный надел, третьему, тоже за долги, велел его обработать, а урожай положил себе в амбар. Кроме того, промышляли они еще и скупкой зерна у бедных хозяев, которым не было резона ехать на ярмарку ради десятка пудов. Так вот, по зернышку, и набегали 38 % валового сбора.

Назвать кулацкий путь развития сельского хозяйства перспективным язык не поворачивается. Скорее это был путь к гражданской войне на селе – как в итоге и получилось.

Но общее состояние аграрного сектора определяют не передовики производства, а основная масса хозяйств. Сколько, кстати, их было? А вот это тайна! Общее число крестьянских дворов я не нашла ни в одном справочнике. Пришлось идти, как «нормальному герою», хитрым обходным путем. В справочнике «Россия. 1913 год»[22] мне удалось найти таблицу распределения сельскохозяйственных машин по дворам. Выбрав из списка сенокосилку, я выяснила, что одна такая машина приходится на 104 двора. А всего на 1910 год в Российской империи их было 200 380 штук. Перемножив эти два числа, я получила без малого 20,8 млн дворов (округлим до 21 млн). Видите, какой занимательной наукой иной раз бывает история?

Итак, 20 млн прочих хозяев производили половину хлеба, если считать по валу, и поставляли на рынок всего лишь 28,4 % продаваемого зерна.

Ну и толку с них для державы? Если бы этих хлеборобов вообще не существовало, стране была бы ощутимая выгода. Они поставляли всего 30 % товарного хлеба, а численность их – 115 млн человек, три четверти населения. И ведь все есть хотят! Середняки еще туда-сюда, а беднота, с точки зрения экономики передовой сельскохозяйственной державы, точно лишняя на этом свете, поскольку поставляет на рынок своего продукта меньше, чем его же с того рынка потребляет.

Так что вал – он, конечно, вал, но не от всех и не для всех.

Бразоль. «В царствование Императора Николая II Россия была главной кормилицей Западной Европы…»

До чего всё же умилительно это постоянное стремление вроде бы патриотично настроенных людей привязать историю своей страны к Европе. То Россия от татар западных соседей спасала, то от революции, то от Наполеона. Да и еще кормила… И никакой благодарности!

А холопов и не благодарят, ими пользуются и держат в людской. И все эти прогибы: «Ах, мы кормили, защищали, по-французски говорили!» – производят впечатление исключительно на самих холопов, преисполняя их особого рода гордостью. Никто не задумывался, почему Сталин, характеризуя отношение нашей интеллигенции к Западу, выбрал именно слово «низкопоклонство»? Не самое распространённое, но, надо полагать, оно показалось ему самым точным.

А теперь проиллюстрируем этот термин. Да, действительно, в 1913 году Россия вывезла около 555 млн пудов зерновых, что составило примерно четверть мирового экспорта[23]. Но… опять это отвратительное «но».

В 1913 году (хороший урожайный год) Россия производила 471 кг зерна на душу населения. Англия, Франция, Германия чуть меньше – 430–440 кг, Канада – около 800 кг, США – более 1000 кг, Аргентина – 1200 кг. При этом три европейских страны зерно покупали. Экспортерами были Канада, США, Аргентина и… Россия, у которой меньше 500 кг на душу. Получается, что немцам не хватало зерна, а России при таком же душевом производстве – хватало? Или она буквально реализовывала знаменитый лозунг: «Недоедим, но вывезем»?

Думаю, что недоедали все же одни, а вывозили другие. Но… правительство на это спокойно смотрело. Никаких запретительных пошлин на вывоз, даже определённая гордость присутствует: «Мы кормим Европу!»

Полагаете, это высокое христианское смирение? А я вот думаю, что это колониальная экономика…

Сколько в России сытых?

«Россия, которую мы потеряли». «Крестьянство крепло…»

Всё ж таки делать серьёзные выводы, основываясь на рассказе одной 97-летней бабушки, несколько опрометчиво. Кто ж спорит – были и такие хозяйства. Вопрос в другом: сколько их было? Можно ведь плакать и по России 1990-х, наверняка найдутся такие, что радостно рассказывают, как ездили на «мерседесах» и завтракали икрой и шампанским, а потом пришли злые кагэбэшники и «всех ободрали».

Что-то не припомню я, чтобы в великой и не очень великой русской литературе того времени отражалась безбедная крестьянская жизнь[24]. Да и живопись дореволюционная никакого особого изобилия не отражает. Фотографии тоже… очень разные. А уж видеоряд, приведенный в фильме, – вообще беда. Идет мужик с сохой за лошаденкой по кочковатой полоске. Крестьянка жнёт серпом, мужики лупят по урожаю цепами. Если бы в Киевской Руси существовали кинохроника, можно было бы поиграть в игру «найди пять различий с Микулой Селяниновичем».

Давайте рассмотрим, очень в общих чертах, на уровне «средней температуры по больнице», экономику крестьянского двора Российской империи, находящегося примерно на «черте бедности». Которых, кстати, было две – статистическая и внутридеревенская.

Статистически бедняцкими в России считались хозяйства, имевшие не более 5 десятин земельного надела, не больше одной лошади и одной коровы. Это, так сказать, граница между бедняком и середняком. Экономист 20-х годов Лев Литошенко в книге «Социализация земли в России» приводит следующую таблицу, составленную по 25 губерниям на 1917 год. Никаких большевиков еще и близко не было, да и Февраль повлиял скорее положительно, прибавив и скота, и инвентаря.

Этот материал предоставила статистическая выборка, в основу которой положено исследование 427 тысяч крестьянских хозяйств по 25 губерниям. Исследование не тотальное, однако довольно масштабное. Как мы видим из таблицы, бедняцких хозяйств, по всем трем показателям, насчитывалось около 75 %. Другие выборки показывают то же самое.

Ну, а в деревнях делили по-другому – на тех, кто способен и кто не способен прокормиться своим хлебом до нового урожая. Это внутридеревенская «черта бедности». Совпадает ли она со статистической?

Итак, возьмем хозяйство «на черте» – одна лошадь, одна корова, разве что надел уменьшим до 4,5 десятины, но это чисто для удобства вычислений. Способно ли оно прокормиться своим хлебом до нового урожая?

На дворе у нас хороший урожайный год, зерна собирают по 50 пудов с десятины. А с надела? Думаете, 50 надо умножить на 4,5? Ан нет! В абсолютном большинстве российских хозяйств использовалось трехполье: два поля пашут, третье лежит под паром, отдыхает. Поэтому 50 мы должны умножить на три, после чего получаем валовый сбор с надела данного хозяйства – 150 пудов.