Елена Логос Галопом за счастьем

Он обернулся на скаку, увидел её — раскрасневшуюся, с выбившимися из причёски волосами, с горящими глазами — и расхохотался. Чисто, заразительно, от души.

— Маргарита! — крикнул он сквозь ветер. — Да вы просто амазонка!

— А вы мне не верили! — крикнула она в ответ, смеясь.

Они остановились у небольшого ручья, который журчал в тени старых ив. Спешились, дали лошадям напиться. Виктор подошёл к Марго, всё ещё тяжело дыша после скачки, и вдруг взял её за руку — просто, без всяких предисловий.

— Знаете, что я сейчас чувствую? — спросил он, глядя ей в глаза. Его серые глаза, такие похожие на глаза Алана и в то же время совсем другие — более тёплые, более живые, — светились каким-то юношеским восторгом.

— Что? — спросила она, чувствуя, как от его прикосновения по руке бегут мурашки.

— Себя. Настоящего. Я не чувствовал этого... наверное, лет двадцать. А может, и больше. Я привык быть боссом. Отцом. Вдовцом. Миллионером. Я отвык быть просто мужчиной, которому нравится женщина.

Он шагнул ближе. Теперь они стояли совсем рядом, и Марго чувствовала запах его парфюма — дорогого, но не навязчивого, — смешанный с запахом разгорячённой скачкой кожи и летнего ветра.

— Я много думал эти дни, — продолжал он, не отпуская её руки. — О том, что жизнь — она одна. И что я провёл слишком много времени, убеждая себя, что мне уже поздно, что мой поезд ушёл, что нужно просто доживать. А потом появились вы — и я понял, что никакой поезд никуда не ушёл. Что он всё ещё стоит на перроне. И что если я сейчас не запрыгну в последний вагон, то буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

— Виктор... — начала она, но он приложил палец к её губам.

— Подождите. Дайте мне договорить. Я знаю, что я старше вас. Знаю, что всё это — непросто, странно, возможно, даже неприлично с точки зрения общества. Но мне всё равно. Я не хочу ждать. Я не хочу думать о том, «что люди скажут». Я хочу быть с вами, Маргарита. И если вы дадите мне этот шанс — я клянусь, вы не пожалеете.

Она смотрела на него, и в груди что-то сжималось и разжималось, сжималось и разжималось — в такт ударам сердца, которые она слышала так отчётливо, словно они звучали на весь лес. Она думала об Алане — о том, как он смотрел сквозь неё, как выставил из «Империаля», как ни разу не позвонил после. Она думала о том, как годами пыталась заслужить его любовь, не понимая, что любовь не заслуживают — её просто дарят.

И вот сейчас перед ней стоял его отец — и дарил. Без условий, без оговорок, без холодной расчётливости.

Она не ответила словами. Вместо этого она подалась вперёд и поцеловала его.

Это был страстный поцелуй. Его губы были сухими и тёплыми, и он ответил мгновенно — обнял её за талию, притянул к себе, зарылся одной рукой в её волосы. Он целовал её так, словно боялся, что она исчезнет, растворится в утреннем свете, окажется сном.

Когда они наконец отстранились друг от друга, оба дышали неровно. Виктор прижался к Марго и тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Спасибо. За то, что вы есть. За то, что вы здесь. За то, что вы... вы.

— Это вам спасибо, — ответила она, и голос её дрогнул. — За то, что напомнили мне, каково это — чувствовать себя живой.

Они стояли у ручья, держась за руки, и лошади мирно паслись рядом, и солнце поднималось всё выше, заливая луг золотом. Где-то далеко, в городе, Алан, наверное, уже вернулся из шале и просматривал деловые бумаги, не подозревая, что его отец и его бывшая любовница только что поцеловались под старой ивой. Матвей, наверное, чистил Грозу и думал о том, почему Элла не отвечает на звонки. Элла, наверное, проснулась в собственной постели и смотрела в потолок, пытаясь разобраться в себе.

Но здесь, у ручья, в это августовское утро, все эти сложности казались далёкими и неважными. Были только двое: мужчина, который заново учился быть живым, и женщина, которая заново училась быть любимой.

Марго и Виктор возвращались в клуб не спеша, шагом, позволив лошадям самим выбирать дорогу. Она чувствовала себя странно: внутри боролись два ощущения. С одной стороны — эйфория, лёгкость, чувство, что жизнь наконец-то поворачивается к ней светлой стороной. С другой — лёгкая, едва уловимая тревога. О чём она не рассказала ему? О том, как сильно она ненавидела его сына все эти недели. О том, как устроила публичный скандал в «Империале». О том, как желала зла той самой Элле, которая, возможно, сейчас летит в пропасть по вине Алана — так же, как летела она сама когда-то.

— О чём вы задумались? — спросил Виктор, заметив её молчание.

— О том, что жизнь иногда делает странные повороты, — уклончиво ответила она. — И что никогда не знаешь, где найдёшь то, что искал.

— Это точно, — он кивнул. — Я, например, искал покоя, а нашёл вас. И никакого покоя теперь, конечно, не будет, — он усмехнулся. — Но я, кажется, не против.

Она рассмеялась и легонько ударила его по руке.

— Вы невозможны.

— Знаю, — он поймал её ладонь и поднёс к губам. — Поэтому я вам и нравлюсь.

Когда они подъехали к воротам клуба, Марго вдруг заметила знакомый чёрный автомобиль, припаркованный у административного здания. Сердце пропустило удар. Алан. Он вернулся.

Виктор тоже заметил машину сына.

Прошла неделя с тех пор, как Элла вернулась из шале. Неделя, в течение которой она старательно избегала и звонков, и встреч, и даже собственных мыслей. Она ходила на работу, лечила хомячков, кошек и собак, улыбалась клиентам заученной улыбкой, а по вечерам падала на кровать и лежала, глядя в потолок, не в силах ни читать, ни смотреть телевизор, ни даже думать.

Алан звонил каждый вечер. Его голос был тёплым, ласковым, в нём появились новые, интимные нотки — те, что бывают только между людьми, которые стали близки по-настоящему. Он спрашивал, как прошёл её день, рассказывал о своём, строил планы на будущее: «Я хочу показать тебе Венецию осенью», «Давай съездим в горы ещё раз», «Я думаю о тебе постоянно, Элла, это даже мешает работать». Она слушала, улыбалась, отвечала что-то неопределённое — и клала трубку с чувством, которое не могла себе объяснить.

Это должно было быть счастьем. Должно было. Тот самый Алан, о котором мечтали десятки женщин, — успешный, красивый, щедрый, — был у её ног. После той ночи в шале он стал только внимательнее. Цветы по-прежнему присылал каждое утро, теперь к букетам прилагались уже не короткие записки, а длинные, на полстраницы, написанные от руки. Она читала их — и чувствовала, как внутри что-то переворачивается от нежности.

Но вместе с нежностью приходило и другое чувство. Тревога. Сомнение. Вопрос, который она боялась себе задать: а что дальше? Она переспала с ним. Она позволила себе поверить ему. Но означает ли это, что она его любит? Или это была просто магия момента — камин, снег за окном, его слова, от которых таяло сердце?

А Матвей...

Матвей перестал писать на четвёртый день после её возвращения. Просто перестал — и всё. Его имя больше не высвечивалось на экране телефона, не приносило с собой тёплых, смешливых сообщений о Грозе, о пирожках, о ромашках. Элла заметила это не сразу — а когда заметила, внутри что-то неприятно сжалось. Она привыкла к его присутствию в своей жизни, даже если сама себе в этом не признавалась. Привыкла к тому, что он есть где-то рядом — надёжный, живой, настоящий. И его молчание вдруг оказалось громче любых слов.

Она сама не понимала, чего хочет. Мысли путались, наслаивались одна на другую, превращаясь в сплошной, изматывающий гул. С одной стороны — Алан, который обещал ей целый мир. С другой — Матвей, который не обещал ничего, кроме себя. С одной — шале, платья, рестораны, бриллианты. С другой — озеро, ромашки, булочки с корицей и смех.

Она не могла выбрать. И от этого бездействия, от этой неспособности принять решение становилось только хуже.

А Матвей тем временем не бездействовал. Он ждал — ровно до того момента, пока ждать не надоело.

Неделя — это много или мало? Для мужчины, который привык действовать, а не вздыхать, — более чем достаточно. Он дал ей время. Он не давил. Он понимал, что ей нужно разобраться в себе. Но неделя молчания — это уже не разбирательство. Это издевательство.

Он не знал, что произошло в шале. Знал только, что Элла ездила туда с Аланом, — эта новость облетела клуб за пару дней. И когда он это услышал, внутри у него что-то оборвалось. Но он заставил себя не делать поспешных выводов. Он дал ей шанс объясниться. Он ждал, что она сама придёт и скажет: «Матвей, я выбрала его» или «Матвей, я ошиблась». Что угодно — лишь бы честно, лишь бы в лицо.

Но она молчала.

И в пятницу вечером, после долгого дня в конюшне, Матвей принял решение. Хватит. Он не мальчик, чтобы бегать за женщиной, которая не знает, чего хочет. Элла не первая, и Элла не последняя. Если она не может сказать «да» или «нет» — он скажет сам. Он хотел ясности. Хотел расставить все точки над i и двигаться дальше, с ней или без неё.

Он приехал к её дому без предупреждения. Просто набрал код домофона — тот самый, который она дала ему когда-то, в другой, более простой жизни, — и поднялся на пятый этаж. Постучал. Громко, уверенно, три раза.

Элла открыла не сразу. Сначала — тишина, потом осторожные шаги, потом пауза: она, видимо, смотрела в глазок. А потом дверь распахнулась, и она замерла на пороге — в домашних шортах и старой футболке с каким-то смешным принтом, с растрёпанными волосами, без косметики, с огромными, испуганными глазами.

— Матвей... — выдохнула она, и в этом выдохе было всё: удивление, растерянность, чувство вины и что-то ещё — какая-то затаённая радость, которую она сама, кажется, не ожидала испытать.

— Привет, хомячий доктор, — сказал он, но в его голосе не было привычной улыбки. Он был серьёзен, как никогда. — Можно войти? Или ты меня теперь даже на порог не пускаешь?