Елена Гоголь Продлённый призрак бытия

Когда я впервые приехала в Ленинград, больше всего меня поразила Нева. Такой бескрайней воды я прежде никогда не видела и такой красоты тоже. Мне очень захотелось остаться здесь, и мучительной была мысль, что, если не поступлю учиться, придется с этим городом расстаться.

Университет… Обветшалые здания некогда петровских Двенадцати коллегий. Светло-зеленый фасад филфака и кирпичный торец главного корпуса требовали ремонта. Затоптанные полы… Тёмные прокуренные коридоры… И всё-таки это был Университет. Старинная его затхлость имела свою неповторимую прелесть.

Новый факультет

Факультет журналистики в тот самый год, когда мы поступали, отделился от филфака и начал самостоятельное существование, разместившись в сером шестиэтажном здании бывшей школы на Съездовской линии (сейчас Кадетской). С одной стороны, был плюс: мы приобрели много светлых просторных аудиторий, специально оборудованных лингафонных кабинетов. Но теперь факультет журналистики как-то обострил свою сущность партийного заведения, потерялся аромат атмосферы, царившей на филологическом. А поскольку журналистика не наука, то и преподавательские кадры нам доставались не самые лучшие.

Главный упор шёл на марксистско-ленинское учение о печати — «марлен», как сокращённо мы его называли. В этом направлении противоборствовали две школы: ленинградская и московская. Ленинградскую представлял профессор Сергей Васильевич Смирнов, а московскую — профессор Прохоров из МГУ. И не дай Бог, на экзамене привести прохоровскую трактовку темы! Два балла были обеспечены. И на это тратились чьи-то жизни… Тогда же мне глубоко плевать было на обе школы вместе (впрочем, как и многим моим однокурсникам тоже). Занимало одно: на экзамене по «марлену» нужно было получить «4» или «5», чтобы не лишиться из-за него стипендии. Стипендия нужна была всем.

Контингент студентов-журналистов, как я теперь осознаю, (тогда мне, 18-летней и наивной, это не приходило в голову) делился на две половины. Первую составляли те, кто пришёл сюда сознательно и целенаправленно. Многие из них к тому времени состояли в партии, и дипломные корочки для них представляли собой надёжную ступеньку карьеры. Во вторую же половину входили либо юные романтики, типа меня, либо вообще случайные люди, которых судьба впоследствии разметала по городам и весям, а журналистика так и не стала делом их жизни.

Естественно, что партийную псевдонауку мы воспринимали как скучную необходимость, а духовную пищу стали искать на стороне. На филфаке, например. В то время там блистали такие литературные корифеи, как Макогоненко, Маркович, Бялый, Муратов. Послушать мэтров вечером, после занятий, собиралась полная аудитория филологов, к которым присоединялись и мы, будущие журналисты. Мест свободных не было, поэтому каждый искал для себя стул, с ним и приходил в аудиторию.

Макогоненко читал о Пушкине и выглядел этаким вальяжным светским львом: в неизменном белом жабо, с сигарой в руке. Он был больше артист, чем литературовед. Бялый исследовал творчество Достоевского, поднимая глубинные его пласты. Седой, маленький и плотный, он мало заботился о внешних эффектах, докапывался до сути и мудрствовал. Литературным новатором выступал Маркович. Самый молодой из корифеев, он смело парировал и неожиданно мыслил. Юноши-филологи спешно строчили в конспектах, юные филологини же обожали его до сердечного трепета. Вечерние лекции на филфаке были лучше любого театра.

Наши философские разговоры частенько продолжались в кафе «Сфинкс», по соседству с журфаком. Приглушённый свет и чашечка кофе создавали подходящую атмосферу. Вообще, как я теперь понимаю, очень не доставало изящества мысли, тона, обстановки, высокого вкуса настоящей Культуры, которую в своё время начала убивать русская революция, добили сталинский режим и война.

В юности меня мучило ощущение того, что я не знаю, как жить. Предчувствие, что есть, есть НАСТОЯЩЕЕ, ВЕЧНОЕ, томило меня, но выхода не находило. Я пыталась отыскать ответ в книгах, рано начав читать классиков, в музыке. Безумно хотелось приобщиться к тайне Бытия, постичь его смысл. Иначе — зачем всё? Может быть, поэтому столь неудержимой была тяга к неординарной личности, к старшим. Мне казалось, они знают. Мои родители были хорошими, честными людьми. Жили по совести. Это очень важно! Но для меня этого было недостаточно.

Не укради…

***

На первом же курсовом собрании в начале учебного года разбирался вопрос… о воровстве. Студент Боря Шумаков украл с прилавка гастронома окорок. Мы тогда ещё не успели как следует познакомиться друг с другом, Бориса мало знали. Я его таким и запомнила: розоволицый соломенный блондин, невнятно что-то лепечущий в своё оправдание. По его словам, он ставил эксперимент — хотел узнать, ЧТО чувствует вор, когда совершает своё тёмное дело. В общем, как бы «журналист меняет профессию».

Но Бориса постигла неудача: «не поняли» начинающего журналиста работники сферы торговли. Схватили за руку и претензию послали прямёхонько на факультет. Не захотело «понять» его и руководство учебного заведения. Бориса тут же исключили из Университета.

***

Одно из общежитий Университета располагалось в Старом Петергофе и соседствовало с немногими типовыми пятиэтажками. Вокруг было много частной застройки. По виду Старый Петергоф напоминал сельское поселение — с заросшим травой берегом залива, лесочком и огородами вдоль его полосы. Летом нам было раздолье — бегали по вечерам до Нового Петергофа и обратно, купались, загорали. Когда же наступала осень, кое-кто из бедных студентов не терялся. Купив в ближайшем гастрономе селёдочку, наведывался на бабушкин огород за молодой картошечкой, лучком.

А наш однокурсник Дима Дунаев пошёл ещё дальше: он придумал способ, как лакомиться клубникой. С раннего утра, прихватив мелкий инвентарь и обвязав голову косынкой, он приходил на грядки и изображал из себя прилежного огородника. Со стороны казалось, что прополоть клубничные грядки пришёл хозяин.

Местные об этом прознали. Бытовал даже такой анекдот. Встретившись поутру на грядках и заметив там непорядок, одна из бабушек-огородниц высказывала предположение: «Видать, студенты вечером наведывались!..». На что вторая бабуля замечала: «Да нет! Следы-то человечьи…».

Forever and ever

На Новоизмайловском проспекте устремляются ввысь одиннадцать многоэтажных корпусов. Все одинаковые, цвета небесной лазури. Это — общежития разных ВУЗов. Студенческий городок. Университету принадлежал одиннадцатый корпус.

И вот весна. Все окна нараспашку. Слышится перезвон трамваев. Из открытых окон — голос популярного в конце 70-х греческого певца Демиса Руссоса с песней «Forever And Ever» («Вовеки веков»).

А у нас — последний курс. На повестке дня экзамены, защита дипломов. То тут, то там мелькали в раскрытых окнах студенты с учебниками, расположившиеся прямо на подоконниках, поближе к уличному многоголосью, солнышку и свежему ветру.

Руссос пел и пел. Пахло сиренью.

И вдруг в эту весеннюю идиллию диссонансом врывается надрывный плач. Многоголосый. Так странно. Что это? Оказалось, внезапно умер от сердечного приступа студент-негр, и соотечественники горько оплакивали его смерть. Нам тоже стало не по себе. Лишь один человек, наша однокурсница Ирина Семенюта громко возмущалась неожиданным уходом в мир иной этого негритянского парня. Выяснилось, что Ирина печатала ему диплом и вскоре должна была получить за свою работу денежное вознаграждение. А тут — на́ тебе: умер!.. Девушке стало обидно. А тому негру уже было всё равно. И диплом, и деньги, и песни, и весна…

Фантазёр

До сих пор не могу понять, что же держало тогда наши отношения. Я никогда не была влюблена в него. И дружбой назвать это было трудно.

С Юрой Афанасьевым я познакомилась на первом курсе университета. Помню его высокую, чуть сутулую фигуру в армейской шинели. До бровей натянута коричневая вязаная шапочка. Худощавое лицо чем-то напоминало лик Христа. Только у Христа взгляд мудр и спокоен, а у Юры в глубине карих глаз таились неуверенность и озабоченность. Зябкость какая-то.

Как оказалось, он уже успел соединить в себе две ипостаси: мужа и отца. В Университет пришел после армии. Армия же случилась оттого, что за прогулы выгнали из Горного института, где учились они с женой Наташей. В студенческом общежитии, за ширмочкой, стояла детская кроватка дочки Анюты. В конце концов, жена устала от бестолкового папаши и решила, что он им с дочерью вовсе не нужен. Разошлись. Вот оттуда и зябкость, и неприкаянность.

Первый курс учился в Петергофе. Целая компания студентов ездила из Ленинграда в Петергоф. Встречались в электричке — читали, болтали. В синих утренних сумерках по узкой тропинке среди сугробов тянулась тёмная череда человеческих фигур. Вдали маячил новый корпус университета. Шли, как по дороге жизни! Очень часто с Юрой мы оказывались рядом. Он всегда о чём-нибудь увлечённо рассказывал. Я, младшая, слушала. Он рассказывал — я слушала. Если я шла по нашей тропинке впереди, он, обгоняя всех, добирался до меня и рассказывал, рассказывал, рассказывал… Начиная с того места, где прервался раньше. Короче: «она его за муки полюбила, а он её — за состраданье к ним».

Со временем Афанасьев стал всё больше нуждаться в моём обществе. Философские беседы перемежались обычным, житейским: то пуговицу надо было пришить, то рубаху постирать, то погладить. Как-то пожаловался мне:

— Ел сегодня салат из редьки…

— Хорошо, витамины! — поощрила я.

— Так только одна редька, ничего больше!..

Салат из редьки стоил тогда семь копеек. Дешевле ничего не было. Голоден — как не накормить? И кормила, и чаем поила. Чаи гонять он любил! Часами мог за чашкой-другой просиживать. И рассказывать, рассказывать…

Мы переходили с одного курса на другой, а отношения оставались прежними. Однажды вечером раздался стук в дверь моей комнаты (тогда мы жили в студгородке на Ново-Измайловском проспекте). Я открыла. На пороге переминалась с ноги на ногу долговязая фигура с мокрым полотенцем на голове. Композиция называлась «дали в глаз». Как лечить фингал, я не знала. Бесплатным советом поделился Макс, студент-болгарин:

— Моя бабушка делала так. На раскалённую сковороду клала лист бумаги. На него выливала яйцо. Оно не должно прожариться — только подогреться. А потом яйцо на листе бумаги — к ушибленному месту…

Раздобыли яйцо, сковороду — не каждый студент имел в своём хозяйстве, у меня, например, её не было. Афанасьев лежал на плоской общежитской койке и стонал. Яйцо покоилось на его благородном лице. Он рассказывал:

— Ну, выпили, завели музыку, я пригласил девушку…

Оказывается, в глаз дали за чужую девушку. Обычная история.

Судьбоносным стал другой сюжет — с английским языком. Трудиться Афанасьев не любил. Иностранный же язык, как известно, требует ну хоть какого-то усердия. Надо учить лексику, корпеть над переводом. Опыт занятий с двоечниками у меня имелся по школе. Близился экзамен, и нужно было спасать Афанасьева.

— To be to означает долженствование, — вдалбливала я ему. Всё бесполезно. Этот же оборот только в прошедшем времени он упорно не узнавал в тексте. Ну, хоть разбейся!..

За окном дымилась весна. Звенели трамваи. Вечерело.

— А давай лучше в театр пойдём! — встрепенулся Юра.

— Билетов нет, и английский учить надо…

— Билеты стрельнём.

В театре Ленсовета давали «Дульсинею Тобосскую». Жаждущие лишнего билетика дежурили далеко от входа. Нам повезло. Достали два билета. В разных местах, но Афанасьев подсуетился и поменял, чтобы сидеть рядом. На мне было шёлковое белое платье. И вечер был белый и тёплый — питерский.

Посмотрели «Дульсинею». Чудная, кстати, была «Дульсинея»! И театр тогда был одним из самых престижных. В его труппе играли Алиса Фрейндлих, Михаил Боярский, Игорь Владимиров.

Домой после таких занятий с Афанасьевым я приходила поздно. В белые ночи идти было не страшно. Я опасалась другого: могла лечь спать Нина Ивановна, хозяйка квартиры, у которой я тогда снимала комнату. Она же имела привычку с вечера на дверь накидывать цепочку, а на ухо себе класть подушку — ни в жисть не достучишься! Перспектива же ночевать на улице — это ого-го!

— До каких пор ты будешь возиться с этим фантазёром? — ворчала Нина Ивановна, открывая мне дверь. — Зря только время на него тратишь…

С тех пор Юрку иначе она и не называла: фантазёр и фантазёр.

На третьем курсе у нас появилась новая англичанка — Анна Аркадьевна Шароградская. Модная молодая дама в тёмных очках и с неизменным термосом кофе в сумке. Её возмущала Афанасьевская лень, и она выдвинула ему ультиматум:

— Либо я ставлю зачёт, и вы уходите на заочное. Либо зачёта вам не видать, как своих ушей…

Афанасьев ушёл на заочное. Но продержался там недолго, Университет пришлось бросить. Где-то подрабатывал — то сторожем, то вахтёром. Потом совсем затерялся. Неожиданно вновь возник и сообщил, что поступил во ВГИК на режиссёрский. ВГИК он успешно закончил. Я всё думаю: как он там с английским справлялся?

Прошли годы. Поседевший и потолстевший Афанасьев приезжал к нам в гости. Выпив водочки, он размяк:

— Лена, подумать только: столько лет нашей дружбе!

И действительно, много друзей и просто знакомых растерялось за эти годы. А Афанасьев — вот он. Сидит у меня за столом, вокруг бушует лето, а он рассказывает, рассказывает, рассказывает… А я слушаю, слушаю… Но ловлю себя на мысли, что всё больше скучаю и от этого всё больше раздражаюсь.

И «марлен», и ислам

Вспоминая теперь уже далёкие годы молодости, я осознаю, что выбор профессии был ошибочен. Какая могла быть романтика в журналистике тех лет? А именно она грезилась мне в мои восемнадцать. Зашоренность, обольщение обманом были присущи не только нам, юным, но и родителям — простым советским людям. Слава Богу, что испытать на своей шкуре весь ужас строя, как некоторым нашим соотечественникам, им не пришлось… До конца дней своих и мама, и папа пребывали в состоянии доверия к политике нашего государства, не уставая повторять: «Лишь бы не было войны!..». Её оба в молодости хлебнули по полной.

Внушительным толчком к переменам стала Перестройка 90-х. Развалился Советский Союз, а с ним и партийные карьеры многих. Чему учили нас на родном факультете? Незыблемо верить в правоту коммунистических идеалов. Христианские заповеди как-то незаметно трансформировались в моральный кодекс строителя коммунизма. Верующие люди преследовались.

Всё изменилось в одночасье. Быть верующим вдруг стало не только можно, но даже модно. И так случилось, что бывшие наши выпускники со временем обратились к разным религиозным конфессиям. В православие ушли Нонна Корженкова и Вася Стамов. Люда Мишина стала исповедовать ислам. Я до недавнего времени была замужем за лютеранским пастором, а телеведущая Ирина Черноловская стала вдруг женой израильского раввина.

Я спрашивала Нонну, лучшую свою подругу, как она пришла к вере. «После того, как в моей жизни произошли трагические события, — ответила она, — я поехала на Валаам экскурсоводом. Хотела забыться. Там наблюдала огромную разницу между людьми верующими и обычными туристами. Захотела быть среди первых…». Такой простой, на первый взгляд, ответ, а за ним перемена мировоззрения, сложившихся в стройный порядок ценностей. Потом Нонна закончила духовную семинарию, вела передачу на православном радио, собрала большую библиотеку книг религиозной направленности. Общаясь с ней в последние годы, я видела, что она — истинно верующий человек, а не отдающий дань современной моде.

Вася Стамов продолжает служить священником в православном храме Санкт-Петербурга. У него тоже свой путь к вере. Явно не со времён марксистско-ленинского учения…

На мой вопрос: «почему вдруг мусульманство?», — Люда Мишина ответила так: «Когда мне было трудно, помогали только мусульмане». Она продолжает заниматься журналистикой, много ездит, публикуется. Но как же странно видеть её, бывшую карельскую спортсменку и даже в некоторой степени авантюристку в хиджабе! Люда, ты ли это?..

Лютеранская конфессия — наиболее близка мне по обрядовости, по её прозрачности. Минимум церковного антуража, литургия на понятном языке, глубокая по содержанию проповедь… Православные не считают лютеранство истинным вероисповеданием. Но ведь Бог один и един! И, как мне кажется, слышит всякого, кто обращает к Нему свой голос.

Всех удивила Ирина Черноловская. Она училась на отделении «Радио и телевидение». После окончания Университета работала телеведущей в Казахстане. А в азиатских республиках СССР дело было известное — не забалуешь! И вот на тебе — жена раввина! На выставленном в сетях фото Иру не узнать. Куда делась стройная черноглазая девушка, похожая на порывистую лань? В голубом атласном платье и сложном головном уборе сидит в кресле дородная дама, а рядом раввин в чёрной шляпе, стареющий её супруг, в очках и с выступающим животиком…

Однажды мой муж Владимир, пастор лютеранского собора Петра и Павла в Выборге, предложил мне: «Напиши о том, какими путями люди приходят к вере». Я, было, загорелось этой идеей, но вскоре оставила её. Пути к вере, Богу у всех свои, часто извилистые, сложные. И не каждый захочет о них рассказывать. Да и сделать это порой не так-то просто.

Ходят слухи по домам…

До Люды Мишиной в Петрозаводск донеслась весть: умерла Нонна Корженкова. Люду это очень огорчило. Нонну все любили. Тем более что уже очень многие наши однокурсники ушли в мир иной.

Люда решила, что при случае нужно будет посетить Нонкину могилку, позвонила в Питер бывшей однокурснице Венере Ким и спросила, не знает ли она, где Нонна похоронена. Венера очень удивилась, так как видела на днях Нонну в Питере. Когда же та успела умереть?! Стала набирать знакомый номер. Услышав Нонкин голос, осведомилась:

— Ноник, ты жива?

— Почему бы нет? — удивилась в свою очередь Нонна.

Стали распутывать «клубочек». Оказалось, что Нонна кому-то рассказала о смерти своей мамы, и в искажённом виде весть эта дошла до нашего однокурсника Вадика Трофимова. Тот быстренько поделился ею с Людой, благо, жили и трудились они в одном городе. Люда в свою очередь стала названивать Венере. Ну, а Вадик так опечалился «Нонкиной смертью», что в тот же день круто напился, попал в вытрезвитель и остался без водительских прав.

Потом прошло ещё немного времени, и все мы повстречались в кафе, отмечая сорокалетие выпуска. Были там и Нонна, и Вадик… Нонна потом мне говорила: «В тот вечер я с особой нежностью смотрела на него. Надо же, как бедный Вадик расстроился из-за моей „смерти“!..».

Пару лет спустя после той памятной встречи Вадика не стало.

P.S.

Тексты пишутся, а время бежит. Да, тогда мы все радовались, что весть о Нонкиной кончине оказалась недостоверной. А теперь уже… А теперь уже, спустя годы, Нонны действительно с нами нет… Стоит в ушах её телефонное: «Привет, старушка!.. Как ты там?».

В пёстрой череде моих рабочих мест находятся, на первый взгляд, и вполне приличные: библиотеки, редакции газет, институт, музей… А вот поди ж ты! Это всегда какая-то каморочка — маленькая комнатка. Вечная каморка, видимо, суждена мне судьбой!

Мышка

После окончания школы я мечтала продолжить учёбу и очень расстроилась, когда не поступила в Университет. Не прошла по конкурсу. Надо было чем-то заполнить свободный год, и папа договорился с директором шпалопропиточного завода, что я буду помогать заводскому художнику в оформлении наглядной агитации. А художником там был Виктор Сорочёнков, мамин ученик, кстати. И было ему ну, лет этак 25—27… Стройный, темноволосый парень. Симпатичный!

Особым шиком наша мастерская не отличалась — это была просто небольшая комната с печкой в углу. Вот не помню, топил ли её кто и когда.

Мы с Виктором работой завалены не были и, можно сказать, в основном били баклуши. Работа подвалила после того, как завод сдал в эксплуатацию новый пятиэтажный жилой дом. Руководство решило украсить балконы гербами советских республик. Как известно, их было пятнадцать.

И вот мы с Витей на огромных фанерных щитах, предварительно загрунтовав их, нарисовали пятнадцать гербов. Со всеми их колосками, рушниками и орнаментами. Долго и кропотливо раскрашивали масляными красками. Оставили до утра сохнуть. И что же увидели утром? По всей поверхности щитов во все стороны разбегались мелкие мышиные следочки — жёлтые, красные, голубые, — разноцветные!.. А из прогрызенных тюбиков, с вечера оставленных на столе, текли краски.

Как оказалось, ночью мышки, выйдя из-за печки, угостились масляным содержанием тюбиков, ещё и порезвились!

Что тут поделаешь? Засели мы с Витей за исправление мышиного творчества. Но просто так сдаваться на волю хулиганок Витя не стал. Взял леску, привязал к одному её концу рыболовный крючок с кусочком сала, а другой — к полену и кинул приманку за печь. Сидим, рисуем. Вдруг полено поползло по полу. «Ага! — вскричал мой напарник. — Попалась!» — и начал тянуть за леску.

Бедную мышку Витя вывел за порог нашей каморки и… повёл, как на аркане, по двору — прямёхонько к кабинету директора. Вот, мол, в каких условиях работать приходится! Новую мастерскую давай!

Нам, конечно, ничего не дали, а осенью я поступила в Университет и уехала в Ленинград. Что потом было с Витей, другими заводчанами и запечными обитателями — не знаю.

Крошки от пирожного

В студенчестве многие из нас пытались подрабатывать. Самым простым вариантом было ночное дежурство. Как правило, в своём же Универе.

Вспоминаю тот отрезок моей жизни, как сон — легкость мысли была необыкновенная! В отрицательном смысле, конечно. Вдруг случилась какая-то глупая влюблённость. Лёва Суздальцев… Вот имя запомнилось, а на каком факультете учился — забыла. Невысокий, смуглый, с низким голосом и пушкинской шевелюрой.

Так вот, Лёва этот был, что называется, без царя в голове. Его где-то всё время носило, попадал в передряги. В конце концов, доигрался: в деканат пришла справка из медвытрезвителя. И её надо было каким-то образом оттуда изъять. Родился план: я устраиваюсь работать «сутки через трое» в сторожку главного корпуса и ночью (ночью! о, святая наивность!..) краду её из деканата.

И вот первое моё дежурство. Очередная каморка два на два метра, километровый коридор. Пустой, гулкий… Прохожу его из конца в конец. Погашен свет, скрипит паркет, безмолвны в стенных нишах гипсовые бюсты учёных. Деканат. Закрыт и опечатан. Надежда на кражу справки лопнула, как мыльный пузырь.

А ночь всё длится и длится. Хочется спать. И есть! Ужасно хочется чем-нибудь поживиться. Опять бреду по бесконечному коридору. О, буфет! На переменах здесь всегда толпы студентов, а сейчас… Я замечаю нечто интересное. Пустые деревянные ящики из-под выпечки. Стоят в ряд, прислонившись к стене донышками, дожидаются утра. А по углам внизу — целые горсти сладкого крошева. Пирожные распродали и съели, крошки остались.