Литагент Эксмо 65% (FICTION RU) Луч

© Даниил Туровский, 2026

© ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Individuum ®

1. Краматорский инцидент

«Выброс Луча (в народе – „Магический Чернобыль“) – крупнейшая катастрофа в истории человечества. Произошла 22 июня 2022 года. В ее результате были полностью уничтожены Москва и большая часть центральной России. Огромные территории оказались в зоне поражения и заражены Лучом. Из-за катастрофы одномоментно погибли более 20 миллионов человек, более 50 миллионов стали беженцами.

Страны, не затронутые катастрофой, сразу начали помогать пораженным регионам гуманитарной помощью и принимать беженцев. Их количество кардинально изменило жизнь европейских государств, в которых и так были накалены антимигрантские настроения. Из-за уничтожения посевных, мест добычи полезных ископаемых и транспортной инфраструктуры во многих частях мира начался голод и проблемы с энергетикой.

Зараженные Лучом российские территории и города за три года после катастрофы почти полностью заросли лесом. Исследователи катастрофы предполагают, что Луч копирует один и тот же Битцевский лес с юга Москвы, где, как считается, находился эпицентр.

Подсчитано, что Битцевский лес – со всеми его холмами, канавами, обрывами, дзотами времен Второй мировой войны, ручьями, буераками, родниками, лавочками, кормушками, тропами – скопирован на зараженных территориях уже больше сорока тысяч раз. С каждым днем лес распространяется все дальше.

Особую опасность представляют галлюцинации, появляющиеся на зараженных Лучом территориях. Их природа, как и природа самого Луча, на настоящий момент остаются загадкой и изучаются в НИИ „Луч“ в Мурманской области. Неофициально многие считают, что Луч – это первое проявление магии в нашем мире…»

Настя Лозова вздохнула, убрала за ухо черную прядь немытых волос, перечеркнула красной ручкой последнее предложение сочинения и сверху написала: «Ссылка? Нет доказательств». Сложила тетради учеников в стопочку, убрала в рюкзак.

Девушка сидела на пеньке на ромашковой поляне в том самом зараженном лесу. Сейчас в нем не происходило ничего необычного; трое ее коллег бегали рядом, играя во фрисби. Шел четвертый день их экспедиции. Настя взглянула на наручные часы: десять вечера. Как и всегда в последние два года, стояла фиолетовая ночь, и было на несколько градусов теплее, чем в долучевские годы. Палатки и костер они расположили на холме. Отсюда, в случае чего, удобнее будет отбиваться от галлюцинаций.

Настя и в свою пятьдесят первую экспедицию не могла оторваться от Луча, нависшего над горизонтом, словно неподвижный взрыв. С холма его не закрывали деревья, Луч нависал над ней, давил своим присутствием, хоть и находился в сотнях и сотнях километрах. Как осознать, что такое появилось в нашем мире? И, кажется, до него даже можно дойти?

Луч – гигантская колонна пульсирующего фиолетового света шириной с город (20–30 километров в диаметре) и высотой в небо (50–60 километров) – светился, будто второе Солнце.

Все четыре дня экспедиция шла вдоль Ладожского озера – у воды обычно было безопаснее. Волны галлюцинаций если и случались, то не сильные.

Следом за Настей шли Кирилл (55 лет, из Нижнего Новгорода, исследователь Луча, знаток славянских сказок и мифов, преподаватель НИИ «Луч»), Макс (20 лет, военный из США), Джулия (23 года, военная и медик из Франции). В этот раз конечную точку экспедиции наметили дальше обычного: до «Русского музея» в Санкт-Петербурге, где вроде бы должны храниться картины и архивы художника Ивана Билибина из цикла про сказки. Руководство НИИ решило, что такой архив поможет следующим экспедициям продвинуться ближе к Лучу, раз экспедиции часто сталкиваются с галлюцинациями из этих самых сказок.

Три месяца назад на одну из экспедиций около Великого Новгорода напали лешие. Спасся только Макс, попавший теперь в группу Насти. Вернувшись, он рассказал, что не смог защитить остальных, потому что патроны в его «Мухоморе» закончились уже на втором лешем. Обычно патронов (переработанных галлюциногенных мухоморов, которые при выстреле взрываются около существа-галлюцинации и растворяют его) хватало, но лешие слишком резво бегали и прятались, а оружие оказалось почему-то только у Макса. Из-за этого эпизода в следующие экспедиции решили брать специалиста по приготовлению дополнительных патронов из лесных мухоморов. Так к ним присоединилась Джулия.

Кирилл, всю жизнь изучавший славянские сказки, в дороге бухтел, что еще год назад написал для НИИ инструкции по всем известным сказочным существам, но теперь все равно пришлось идти в Русский музей, чтобы внимательнее присмотреться к архивам: вдруг там найдется что-то, что он мог пропустить? Сам же Кирилл считал рисунки Билибина упрощающими то, что в действительности содержится в сказках.

Макс и Джулия шли чуть впереди, заигрывая и переговариваясь на английском. Настя и Кирилл, обсудив Билибина, шли молча и оба думали про контрольные работы своих учеников

(Настя иногда преподавала в школах историю страны после катастрофы Луча, рассказывала о ее последствиях; Кирилл – историю сказок).

Тропинка сузилась, пришлось идти друг за другом мимо крапивы. Настя и Кирилл тут же вспомнили прыжки в крапиву из «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен». Макс и Джулия, чтобы не обжечься, шли, прижав руки к телу.

Когда группа почти прошла крапивную поляну, запахло крыжовником. Приближалась волна галлюцинаций Луча.

Исследователи остановились, Макс вытащил из кобуры «Мухомор». Джулия тоже, напомнив остальным, что у нее достаточно запасных патронов. Настя сняла с плеча «Вколбитель» – винтовку с емкостью, в которую при удаче можно поймать галлюцинацию для дальнейшего изучения. Она не всегда срабатывала. А если поймать получалось, то иногда галлюцинации стухали до возвращения в НИИ.

Крапивная тропинка вывела их к берегу озера. Там они и остановились, дожидаясь волны Луча. Несколько минут ничего не происходило. Ветер донес еще более насыщенный запах крыжовника.

Из озера показались две большие зеленоватые головы с рогами, покрытые ландышами и какой-то травой. За головами вылезли худощавые до ребер тела.

– Черти водяные, – шепнул Кирилл.

Один из них зарычал. Макс выстрелил из «Мухомора» четыре раза, попав в каждого по два раза. Черти рыкнули и растворились. От разрывных патронов в воздухе повисли небольшие красно-белые облачка.

– Хорошо, но давайте в следующий раз не так быстро, – сказала Настя, показав на «Вколбитель».

– Ок, капитан. – Макс немного обиделся. – Но моя задача – вас максимально защищать.

Настя это прекрасно понимала и помнила, что Макс недавно еле выбрался из другого боя с галлюцинациями и, наверное, винил себя в гибели участников экспедиции.

– Ты прав, – сказала она. – Да и этих чертей в нашей базе уже штук тридцать. Идем дальше. Надо бы до обеда добраться к избе № 17. Джулия, сколько еще до нее?

– Probably five hours or a little more. Часов пять.

– Хорошо.

– Господа, а что вы знаете о водяных чертях? – спросил Кирилл, готовясь рассказать пару любимых баек. О том, что, согласно статистике, такие черти чаще всего гибнут от колес водяных мельниц, под которыми они селятся. Или про то, что у таких чертей есть царь, который умеет летать на черной туче.

– Да всё, – сказал Макс. – Самые скучные. И легкие.

Вечером свет солнца и свет Луча перемешались: небо, лес, листва, трава окрасились в оранжево-фиолетовые оттенки. Настя в такие часы старалась побольше оглядываться и рассматривать все вокруг: как же такое возможно?

Классно, когда к этому времени ей удавалось закончить все учительские и исследовательские дела (отметить новые тропы, взять пробы почвы в незнакомой части зараженного леса, описать новые галлюцинации). В такие моменты Настя думала о том, что каждая успешная экспедиция приближает – хоть и совсем немного – конец, исчезновение Луча. Они ведь для этого всё это изучают, жертвуют людьми и вообще создали НИИ? И, значит, при успехе этих странных оранжево-фиолетовых вечеров больше не будет?

После встречи с чертями они отошли от берега и вышли на бывшую трассу Р–21 до Санкт-Петербурга. Лес давно захватил и ее, почти везде проросли деревья, но местами асфальт сохранился, по нему получалось идти быстрее.

Макс и Джулия снова шли впереди. Он нес одну из ее сумок и явно хотел взять за руку. Настю порадовала такая школьная невинность. Кирилл всю дорогу рассказывал ей очевидные факты о чертях. Она его не останавливала. В болтовне знаток сказок чувствовал себя спокойнее, а нервный и тревожный исследователь ей в экспедиции точно был не нужен. Настя ему поддакивала, вспоминая, как рубила чертей в видеоиграх, в прошлой жизни, в которой она работала журналисткой, жила в центре Москвы (уезжая в бесконечные командировки по стране, что, в общем, и спасло ее, когда случился выброс Луча, а она в Сибири собирала материалы для исторического репортажа о взрыве двух пассажирских поездов в 1989 году).

Уже совсем к ночи им попалась заброшенная автозаправка с придорожным кафе «Берлога»: двухэтажный дом, отделанный белым сайдингом, сквозь крышу которого торчала пара деревьев, над входной дверью висела фотография бурого медведя.

– Это дайнер? – спросил Макс.

– Вроде того, – сказала Настя.

– Ох, я бы сейчас пару лет жизни отдал за панкейки с кленовым сиропом.

– А я бы за котлету, – сказал Кирилл. – С пюрешкой. Без комочков только.

– Под «Все для тебя», конечно. – усмехнулась Настя. – Давайте зайдем.

На двери висела цепь с замком. Макс оглянулся на Настю, та кивнула. Военный достал пистолет, выстрелил в замок, цепь упала. Хоть помещение и закрыли, сразу стало понятно, что убегали отсюда спешно: на столах, покрытых цветными клееными скатертями, стояли тарелки с засохшей едой; на деревянной барной стойке остались три открытых бутылки вина.

Судя по отчетам НИИ, население с этих территорий начали эвакуировать на второй день Луча. Точнее, люди сами начали эвакуироваться, потому что никаких властей после моментального уничтожения Москвы не осталось. Отсюда бежали в сторону Карелии, потом в Финляндию и балтийские страны, кто куда мог.

Исследователи уселись за один из чистых столов. Кирилл сразу же достал пластиковые коробки с перекусом, Макс – бутылку витаминизированной воды.

– Макс, дашь аккумулятор? – спросила Настя.

– Ага. Зачем? Может, сначала поедим?

– Да я ща, быстренько.

– Окей.

Военный открыл рюкзак, покопался, вытащил на стол пару футболок, антидоты, фонарь, спальный мешок, презервативы (Джулия тут же покраснела). Аккумуляторная батарейка с оголенными проводами оказалась на самом дне.

– Вот.

– Идеально. Спасибочки. – Настя взяла батарейку и скрылась за барной стойкой. Кирилл нарезал салат из огурцов и помидоров. Макс засунул вещи обратно в рюкзак.

– This place is beautiful in its own way[1], – сказала Джулия.

– Yeah, kind of, – сказал Макс и протянул ей воду. – Wanna?[2]

В подвешенных к потолку колонках зашуршало, зазвучала песня: «Ты ругаешь дождь, лужи на асфальте. Ты стоишь и ждешь, и намокло платье». Настя, очень довольная, вернулась за стол.

Настя, Макс и Джулия немного потанцевали, скорее немного покачались посреди комнаты. Кирилл посмотрел со стороны, а потом уткнулся в книжку Афанасьева. Вместо цветомузыки вполне подошел фиолетовый свет Луча, он падал на тканевые занавески и отбрасывал узорные тени. Когда альбом «Иванушек» закончился, Настя предложила заночевать тут же, в ресторане. Джулия обрадовалась, Кирилл раздвинул столы, чтобы освободить место для спальников.

– Но это же не изолированная изба, это не по инструкции. – сказал Макс, показывая на дыры в крыше. – До изолированной идти три часа, я думаю.

Настя понимала, что он снова прав и заночевать лучше в одной из таких изб, которые сотрудники НИИ строили в зараженном лесу. Избы защищали от проникновения галлюцинаций Луча с помощью полной изоляции от любых запахов и ветра (в основном – несколькими слоями монтажной пены и скотча). Как писалось в инструкциях НИИ: «По мере того как исследователи углублялись в зону заражения, они всё чаще сталкивались с опасностями в виде сильных галлюцинаций. Вскоре стало понятно, что, для того чтобы выжить, необходимы безопасные места, где можно было бы отдохнуть без рисков. Тогда сотрудникам НИИ „Луч“ пришла идея строить небольшие избы в важных точках зараженной территории. В избах размещали запасы еды на несколько дней, воду, антидоты, патроны. Так стали делать после эпизода, когда группе пришлось четыре дня ждать в избе, потому что волна Луча все это время находилась вокруг нее. Используя избы как своеобразные форты, можно глубже продвигаться на зараженную территорию».

– Давайте все-таки здесь попробуем найти изолированную комнату. – предложила Настя, которая чувствовала, что еще три часа дороги сегодня не осилит. – Конечно, я не в этом зале предлагаю.

Исследователи прошлись по помещениям «Берлоги». Безопаснее всего выглядел подвал-склад. Они закрыли дверь, прислушались, облизали пальцы и подняли над собой. Вроде не чувствовалось никакого движения воздуха или работы вентиляции, которая могла бы принести волны галлюцинаций. Пахло только затхлостью и землей.

Макс одобрил. Они с Джулией разложили спальники в закутке около коробок с сахаром, мукой, макаронами. Настя легла около коробок с чипсами.

– Всем доброй ночи. – сказала она.

Макс с Джулией зашушукались. Из-за стеллажа, где прилег Кирилл, донесся хлопок открытия банки.

– Черносмородиновое варенье. – объяснил он шепотом. – На хлебушек.

Макс и Джулия обсуждали что-то смешное. Кирилл причмокивал бутербродом.

В полудреме Настя почувствовала запах ягод.

Я не ждал ничего хорошего. И, когда в середине дня меня позвали к телефону («звонит твоя жена, говорит, по очень срочному делу»), уже знал, что дальше будет только хуже, никакой больше привычной жизни, какой мы хотели нашей семьей, приехав сюда, в Краматорск.

Я зашел в кабинет бухгалтера, взял трубку. Жена тихо и совсем без слез сказала, что пришли анализы сына – точно лейкоз. Я ответил, что мы обязательно справимся, вечером все обсудим, люблю.

Я кое-как поковырялся в проекте очередной теплоотводящей трубы, потом вышел с производства, сел в автобус, доехал до нашей девятиэтажки на Гвардейцев-Кантемировцев.

Юля сидела в детской, которую делили наши сыновья. Старший – Максимка – лежал в своей кровати в одних трусах, без одеяла. Он сильно вспотел, одновременно дрожал, выглядел еще более худым, чем утром, когда я видел его перед работой. Юля сидела рядом с ним на стуле, гладила по голове. Наш младшенький – Кирилл – сидел на своей кровати напротив, не сводя глаз с брата. Мне показалось, что он тоже похудел, а глаза стали больше.

– Никит. – Юля посмотрела на меня. Сейчас заплачет. Любимая. Добрая. Самая ценная. Я подошел, обнял, тоже погладил Максимку по голове.

Максимка начал странно, а потом совсем плохо себя чувствовать месяца через три, как мы переехали. Меня перевели в Краматорск на машиностроительный завод и выделили квартиру. Все казалось идиллией: наконец свое жилье, не коммуналка, мы вместе катались на велосипедах по микрорайону, обустраивали дом, изучали город, работа оказалась еще интереснее, чем я предполагал. А теперь – бесконечный кошмар. У меня не получалось ни жить, ни работать: я думал только о Максимке. Выглядел он совсем плохо. И диагноз такой, что пора готовиться.

Я взял Юлю за руку, мы вышли на кухню.

– Анализы такие. Что нам делать, Никит? Почему? Всего пятнадцать лет.

Я прижал ее посильнее.

– Сказали, что стадия такая, что уже всё. Две недели. Может, меньше. Ты видел? Он дрожит и горит. И ничего нельзя сделать. Никаких препаратов, чтобы хоть стало полегче, в этом городе нет. Господи. Господи.

– Если бы он, тварь, существовал, такого бы с Максимкой не случилось.

Мы вернулись в детскую. Максимка и Кирилл спали. В комнате появился странный запах затхлости и земли, но быстро исчез. Наверное, мне показалось. Я погладил сыновей. Доброй ночи, малыши, спите до полуночи, потом пойдем камушки ворочать.

Утром у Максимки появились силы выйти на завтрак. Вчетвером мы еле помещались на кухне, но как-то получалось. Утренние сырники с чаем казались отличной традицией, которую мы решили ввести, как только переехали. Сегодня поели молча.

Только Кирилл спросил, можно ли не идти в школу («голова болит»), но я знал, что у него сегодня намечалась контрольная по алгебре, а голова в таких случаях болела каждый раз.

– Но у меня правда болит, вот тут. – он показал на лоб.

– Я дам таблетку. – сказала Юля. – Пойдем собираться.

Кирилл закрыл лицо руками. Все уже доели, у Максимки в тарелке все еще лежали два сырника из трех. Я погладил его, тоже пошел собираться. Сказал Юле, что постараюсь вернуться с работы пораньше.

Кнопку лифта опять кто-то расплавил зажигалкой, лампочка на потолке почти не светила. Я сбежал четыре лестничных пролета. Я ничего не мог сделать. Он умрет. Мы попытаемся жить дальше. В этой же квартире, в этом же городе. Я буду снова доезжать до завода на этом автобусе следующие двадцать с чем-то лет, до пенсии, отрабатывать в проектном цехе, возвращаться на этом же автобусе, идти по вытоптанной тропинке вдоль пятиэтажки, поворачивать за гаражи, еще три минуты вдоль школы, через калитку, через двор с березами, в подъезд, видеть сгоревшую кнопку лифта, потом нашу дверь, нашу квартиру, где почти все, кроме сына.

В цехе пока было немноголюдно. Правда, сотрудников вообще сейчас трудилось процентов тридцать от лучших времен – мир вокруг трясло, страну тоже. Я отработал пару часов, взялся за новые чертежи, когда меня снова попросили к телефону. Бухгалтер пошутила, что пора его провести прямо до моего рабочего места, раз мне звонят чаще, чем ей. Максимке стало хуже? Или… Я взял трубку. Юля сказала, что Кирилл потерял сознание на уроке и сейчас его привезли в больницу. Она едет к нему.

В регистратуре больницы почему-то пахло не тряпками, а раздавленной черной смородиной. Бабка на регистратуре отказалась меня впускать, сказав, что раз мама ребенка там, то я могу идти обратно на работу.

Я спросила, не охуела ли она, и прошла мимо нее к палатам. Бабка не сказала ни слова. В коридоре перед палатой почему-то стояли обеденные столы, на паре из них остались тарелки с засохшей едой. Заходя в палату, я обернулся на коридор: никаких столов. Стресс, стресс, стресс. Стояли, наверное, в другой комнате, не в коридоре. Или мне вообще показалось.

Юля сидела рядом с Кириллом. В палате лежали еще шестеро детей. Кирилл выглядел бледным, явно ничего не симулировал. Юля сказала, что у него уже взяли кровь, анализы выглядят подозрительно, отправят на дополнительное исследование, результаты будут завтра или послезавтра. Лучше пока остаться в больнице. Мы немного молча посидели, я сказал Кириллу, что все будет хорошо и скоро поедем домой. Решили, что Юля останется до вечера тут, а мне лучше к Максимке, который в квартире один.

Максимка умер. Когда я зашел в детскую, он выглядел худым, как ветка. И никакого пота. Похороны назначили через день. Когда гробик Максимки вынесли в подъезд, появились соседи. Хорошие бабулька с дедулькой, всегда здоровались и угощали пирогом с капустой. Бабулька запричитала и зарыдала, дедулька подошел ко мне.

– Это проклятие или что? – сказал он.

– Что?

– Да не знаю, как сказать, все сгорают, как спички, и вашенький сгорел. – сказал он, посмотрел на гробик. – Семья тут жила до вас. Лет десять назад заселились, вместе с нами, как только дом сдали в 1980-х. Мама, дочка, сын. Где их папаня был, я не знаю, никогда не появлялся. Они вроде неплохо жили, обустраивались, ребятишки быстро росли, к нам иногда заходили. У нас детей нет, не вышло, поэтому радовались. А потом через года так два один за одним померли. Говорили, рак крови какой-то. Ходили худые, потом уже перестали ходить. Моя бабка с матерью ихней говорила. Та спрашивала врачей, почему все трое заболели, лейкоз же не передается, как грипп? Им говорили, что наследственное. В конце уже лежали в больнице, в нашей заводской. Бабка моя предлагала отвары им, но все сами умные, ихняя мать говорила, что это все ерунда. Мать умерла последней, пережив дочу и сына. Года через два после дочки. Но померла она еще раньше, ходила уже тенью. Померла и квартира вам на радость освободилась. А получается теперь у нас – похоронный подъезд. Лучше бы свадьбы, а только похороны.

– Не знаю, – сказал я, плохо соображая, почти не вслушиваясь в его слова.

– Проклятие, проклятие.

Юля в черном платье обнимала гробик. Кирилл стоял рядом, совсем слабый, но упросил его выписать на прощание со старшим братом. Его анализы еще не пришли.

Кирильчика вернули в больницу, анализы тоже показали лейкоз. Юля больше не разговаривала. Я уже перестал крутить в голове одни и те же вопросы. Почему мы? Они же только начали жить? Если бы не это все, мы могли бы ценить жизнь? Почему я не могу помочь? Почему врачи не могут помочь – раз у нас самая лучшая медицина? Как мы всё это выдержим?

Дня через три после похорон я сидел в кресле, мысленно путешествуя по лабиринтам обоев на стене. Везде заходил в тупики. Уродливые ненужные коричневые обои. Я подошел к ним, подцепил уголок, потянул на себя. Обои легко отошли. Дернул еще, потом еще. Когда подцеплял следующий уголок, под ноготь попал кусок то ли побелки, то ли бетона. Пошла кровь. Я почувствовал ее металлический запах.

Настя почувствовала ее резкий металлический запах. Она была не в подвале придорожного кафе, а в незнакомой, бедно обставленной квартире. Посмотрела на руки – мужские, из пальца капает кровь. Подошла к окну, за ним находился неизвестный небольшой город, застроенный одинаковыми домами; много где виднелись производственные трубы.

Настя почувствовала покалывание в пальце, но еще больнее было где-то внутри нее самой – все сжималось от полной безысходности и омертвения. В комнате, помимо крови, пахло, будто тут варили несколько пятилитровых кастрюль черносмородинового варенья. Она поняла, что находилась в такой сильной и странной галлюцинации, каких они еще не фиксировали.

Где Кирилл? Макс? Джулия?

Настя вышла из комнаты с оторванными обоями и оказалась на кухне. Женщина в черном платье стояла за плитой, помешивая макароны.

– Привет.

Женщина повернулась.

– Я… Ты понимаешь, что это все нереально? – спросила Настя.

– Что?

– Все это вокруг.

– А, да. – сказала женщина в черном. – Такого быть просто не может. Я хочу проснуться. Хочу, чтобы Максимка сырников попросил. Или забыться уже совсем.

– Джулия? Макс? Кирилл? Так ты тоже чувствуешь, что мы попали в галлюцинацию? Назови номер нашей экспедиции.

– Что?

– Что?

– Экспедиции? Ты же не пил?

– Нет, нет.

– Ты о чем?

– Ты не помнишь? Мы исследователи Луча. Я – Настя.

Ты Джулия. Или Макс. Или Кирилл. Не знаю. Ты не чувствуешь?

Мы заночевали в подвале придорожного кафе «Берлога».

Женщина ничего не сказала, помешала макароны, подошла к Насте.

– Тебе надо поспать. – сказала она. – Я сейчас заварю ромашковый чай и принесу. Иди ложись.

– Нет, это тебе надо очнуться. Где лежат наши антидоты?

– Никита, хватит! – женщина закричала. – Заткнись.

– Сейчас, сейчас. – сказала Настя и подсунула ей к носу свой окровавленный палец. – Вдохни! Вдохни, пожалуйста!

– Отойди! Ты больной? – женщина отошла в угол кухни.

Настя поняла, что ничего не получается. Где другие участники экспедиции? Кровь из пальца остановилась.

Смородина.

Настю затошнило, будто сильно укачало в автобусе (без кондиционера, по горному серпантину, на соседнем сидении распаковали яичный пирожок). Во лбу и висках застучало. Настя попыталась уловить мысли и сознание, но они, как в четыре утра тревожной бессонной ночи, были все и одновременно: «Мой сыночек Максимка умер от лейкоза», «У меня нет сына», «Мы живем в Краматорске, сейчас 1988 год», «Я в Карелии, сейчас 2024 год», «Моя Юля выглядит болезненной, это тоже оно или от переживаний?», «Меня зовут Настя, все мои родственники и любимый погибли во время катастрофы Луча».