Егор Конюшенко Красная Дверь

Мы переехали в эту квартиру в конце августа, когда жара уже спала, но асфальт ещё плавился под ногами. Я помню, как таскал коробки на четвёртый этаж без лифта, матерясь сквозь зубы, и как Анька бегала вокруг с этим своим дурацким энтузиазмом, будто переезд — это праздник. Квартира досталась нам от её родителей, которые за пару лет до этого перебрались в новостройку на другом конце города, а старую двушку оставили простаивать. Вернее, не совсем простаивать — там хранился всякий хлам, старая мебель и прочее барахло, которое никому не нужно, но выбросить жалко. Когда Анька впервые заикнулась о переезде, я отнёсся к этому скептически.

— Дим, ну ты пойми, — говорила она, раскладывая на столе фотографии квартиры, которые ей прислала мать. — Мы сэкономим кучу денег. Никакой аренды. Своя площадь. Ремонт, конечно, надо делать, но это лучше, чем платить дяде за съёмную конуру.

Я смотрел на фотки: тёмные комнаты, обшарпанные стены, старый паркет, местами вздувшийся. Квартира выглядела так, будто в ней лет двадцать никто не жил. Но Анька была настроена решительно, и я сдался. В конце концов, своя квартира — это действительно лучше, чем вечная аренда.

За неделю до переезда мы приехали туда вдвоём, чтобы осмотреться и прикинуть объём работ. Анька открыла дверь своим ключом, и мы вошли в коридор, пропахший пылью и старой краской. Она щёлкала выключателями, но свет загорался не везде — проводка была старая, местами искрила. Я ходил по комнатам, заглядывал в углы, трогал подоконники, а Анька щебетала о том, как здесь будет уютно после ремонта.

— А это кладовка, — сказала она, остановившись у узкой двери в конце коридора. — Тут родители хранили соленья и всякую утварь.

Она дёрнула ручку, дверь со скрипом открылась. Внутри было темно, пахло пылью и старым деревом. Я сунул голову внутрь, чиркнул зажигалкой — табачный дым не шёл, но свет от огонька выхватил полки, заставленные банками, и дальнюю стену, на которой виднелась маленькая дверца, заколоченная тремя досками крест-накрест.

— А это что? — спросил я, кивнув в ту сторону.

Анька пожала плечами.

— Не знаю. Родители всегда говорили, что туда нельзя открывать. И всё. Я и не спрашивала.

Я хмыкнул, но ничего не сказал. Мало ли, что там — технический люк, вентиляция, проход к мусоропроводу. В старых домах бывает всякое.

Но что-то в этой заколоченной дверце меня зацепило. Какая-то неправильность. Слишком уж аккуратно были прибиты доски, будто кто-то не просто закрывал проход, а запечатывал его. И на одной из досок я заметил выцарапанный символ, похожий на кривой крест, перечёркнутый косой линией. Я хотел спросить у Аньки, но она уже ушла в комнату, и я не стал развивать эту тему.

Переезд занял три дня. Я взял отпуск, Анька отпросилась с работы. Мы таскали мебель, клеили обои, перебирали вещи. Устали так, что к вечеру падали без сил. Но квартира постепенно оживала: появлялись занавески, картины, коврики. Анька развесила на кухне свои дурацкие магнитики с котиками, а я прикрутил наконец нормальный свет в коридоре. Кладовку мы почти не трогали — просто закидали туда коробки с барахлом и закрыли дверь.

О красной дверце в дальнем углу кладовки я вспоминал редко. Иногда, проходя мимо, замечал, что доски на месте, и успокаивался. Анька вообще не говорила об этом. Казалось, она забыла про странную дверцу, как забывают про старую детскую игрушку, которая когда-то пугала, а теперь пылится на чердаке.

Так прошло три года. Три года обычной жизни: работа, редкие вылазки в кино, ссоры по пустякам и примирения. Аня устроилась в офис продажником, я вкалывал в автосервисе. Домой возвращались уставшие, но довольные. По выходным Анька пекла шарлотку, а я валялся на диване с ноутбуком. Обычная семейная рутина.

Только однажды, примерно за месяц до того, как всё случилось, я заметил, что доски на дверце исчезли. Я зашёл в кладовку за пылесосом, машинально глянул в угол и замер.

Маленькая дверца была полностью открыта. Не распахнута — просто не заколочена. Три доски, которые раньше крест-накрест перекрывали проём, валялись на полу, аккуратно сложенные стопкой. Я подошёл ближе, наклонился. Дверца выглядела старой, рассохшейся, с облупившейся красной краской. На ней не было ручки, только маленькая щель, в которую с трудом пролезали пальцы.

Я присел на корточки и попытался заглянуть внутрь, но оттуда тянуло таким холодом, что я поспешно встал и вышел из кладовки.

— Ань, — позвал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты доски в кладовке снимала?

Она выглянула из кухни, удивлённо подняв брови.

— Какие доски?

— Ну, на той маленькой дверце в углу. Их больше нет.

Аня нахмурилась, но не испугалась. Скорее озадачилась.

— Я туда вообще не заходила. Может, сами отвалились? Старое же всё.

— Сами не отвалились. Они ровно сложены в стопку.

Она пожала плечами и вернулась к плите.

— Ну, не знаю. Родители, может, приезжали, пока нас не было. У них ключи есть.

Я хотел сказать, что родители предупредили бы о визите, но промолчал. Мало ли. Вдруг действительно заезжали по каким-то делам. Хотя зачем им снимать доски с дверцы, которую они сами же заколотили? Этот вопрос крутился у меня в голове, но я отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Мало ли странного в старых домах.

А через месяц случилось то, что случилось.

Тем утром я проснулся раньше Ани. Суббота, спешить некуда, но сна не было. Я лежал, глядя в потолок, и думал о том, что надо бы наконец разобрать кладовку — выкинуть старый хлам, освободить место. Анька уже сто раз просила навести там порядок. Я встал, натянул шорты, прошлёпал на кухню, поставил чайник. На столе стояла записка от Ани: «Проснёшься — сделай кофе, я скоро встану». Значит, она уже не спала, просто возилась где-то.

Чайник закипел, я налил себе кофе, выпил, стоя у окна. Потом вспомнил, что мы вчера купили малиновое варенье, и Анька просила переставить его из кладовки на кухню, потому что на верхней полке ей не дотянуться. Я поставил чашку в раковину, прошёл в коридор и открыл дверь кладовки.

Внутри было темно, как всегда. Свет мы туда так и не провели, хотя я сто раз собирался. Лампочка на коротком шнуре свисала где-то сбоку, но я до неё не дотянулся — руки были заняты. Я шагнул внутрь, потянулся к верхней полке, туда, где за банками с огурцами стояло это дурацкое варенье. И в этот момент за спиной раздался щелчок. Даже не грохот, а так — будто язык у двери встал на место.

Я обернулся. Дверь была закрыта.

— Ань! — позвал я и постучал ладонью по дереву. — Ты чего дверь закрыла?

Она ответила не сразу. Голос из-за двери донёсся глухой, будто между нами не два сантиметра фанеры, а целая бетонная стена.

— Я не закрывала! — сказала она. — Там само захлопнулось. Дима, открой.

Я нащупал ручку. Пальцы скользнули по чему-то липкому и тёплому, и я одёрнул руку. Сердце ёкнуло, но я заставил себя снова провести ладонью по двери. Ручка была на месте, но когда я нажал на неё, она не поддалась — словно её заклинило намертво. Я дёрнул сильнее. Потом ещё раз, уже двумя руками, упираясь ногой в косяк. Ничего.

— Дима, что там? — Аня уже не спрашивала, а почти кричала.

— Да заело что-то! — бросил я, не оборачиваясь. — Сейчас.

Я полез в карман за телефоном, включил фонарик. Экран вспыхнул, осветив узкое пространство, забитое полками с консервами и мешками с картошкой. Луч прыгнул по стенам, и в этом пляшущем свете я заметил то, на что раньше не обращал внимания. Тёмные пятна, разбросанные по штукатурке. Они не походили на плесень. Слишком бурые, слишком резкие, будто кто-то разбрызгал краску и дал ей высохнуть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.