Полная версия:
Егор Конюшенко Ночной экспресс в никуда
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Шаги приблизились. Остановились за спиной.
Николай замер, чувствуя ледяное дыхание на затылке. Медленно, с ужасом, парализующим волю, повернулся.
Мужчина в пальто стоял в полуметре. Старомодный покрой, мокрые плечи, неестественно бледная кожа. И глаза – пустые, как чернота за окном. Без злобы, без сострадания. Только безразличие.
Он поднял руку.
Свет погас.
– Твою мать! Колян! Эй!
Николай открыл глаза – рвано, судорожно, будто вынырнул из ледяной воды.
Над ним склонился Артём, тряся за плечо. За его спиной маячила Катя с круглыми от страха глазами.
– Ты чего орёшь? – выдохнул Артём. – Приснилось?
Николай сел, хватая воздух. Простыня под ним была мокрой насквозь. Сердце колотилось в висках.
Он перевёл взгляд на дверь – закрыта. Обычная дверь. За ней слышался гул – поезд всё ещё ехал. Стук колёс вернулся.
– Всё нормально, – прохрипел он, растирая лицо. – Приснилось.
Но когда опустил руки, увидел костяшки. Целы. Ни крови, ни ссадин. Только дрожь.
И где-то в глубине поезда ему всё ещё слышались шаги. Медленные. Ровные. Неумолимые.
Тук-тук. Тук-тук.
***
Тишина в пустом вагоне давила, густая и плотная. Николай стоял, прижавшись спиной к захлопнувшейся двери, и слушал, как бешено колотится сердце – громче, чем когда-либо стучали колёса этого проклятого поезда.
Шаг.
Он замер.
Шаг.
Это было не эхо. Звук шёл из того вагона, откуда он прибежал. Из-за двери, отсекшей путь назад.
Шаг. Шаг. Шаг.
Медленные. Тяжёлые. Ровные, как метроном, отсчитывающий последние секунды.
Николай смотрел на дверь в дальнем конце тамбура. Нужно было бежать туда. Но ноги приросли к металлическому полу, пока шаги преследователя выстукивали свою леденящую мелодию.
Шаг. Шаг. Шаг.
Дверь тамбура, откуда доносился звук, была матовой. Сначала за ней было темно. Потом, в такт шагам, начала проявляться тень – сначала размытая, потом чёткая, высокая, с резкими очертаниями плеч.
Тень приближалась.
Николай рванул ручку двери в следующий вагон. Та поддалась с шипением – он влетел внутрь, не обернувшись. И сразу же лязг! – дверь за спиной захлопнулась.
Вагон был залит ярким, режущим глаза светом. Лампы горели в полную мощь, выжигая каждую тень. Купе пусты – ни вещей, ни людей. Только голые полки и столики, отражающие свет слепящими бликами.
Николай побежал.
Он бежал по бесконечному коридору, кроссовки гулко стучали по металлу, но этот стук тонул в гробовой тишине. Сзади, не ускоряясь, не отставая, звучали другие шаги.
Тук-тук-тук-тук – его панический, сбивающийся бег.
Шаг. Шаг. Шаг. Шаг – ледяная, размеренная поступь.
Он влетал в тамбуры, дёргал ручки, врывался в новые вагоны. Везде одно и то же: ослепительный свет, пустые купе, бесконечная прямая, уходящая в горизонт.
Он бежал, чувствуя, как горят лёгкие, как немеют ноги, как пот заливает глаза. Вагоны сменяли друг друга, как кадры киноплёнки – одинаковые, бесконечные, безжалостные. Пять, десять, двадцать – он сбился со счёта.
И всё это время шаги сзади не приближались и не отдалялись. Они просто были. Всегда. Как приговор.
Он не оборачивался. Боялся увидеть это каменное лицо прямо за плечом, пустые глаза, смотрящие в душу. Он просто бежал. Бежал, потому что бежать было единственным, что он мог делать.
И вдруг, без предупреждения, раздался звук, от которого кровь застыла.
Визг тормозов.
Пронзительный, нечеловеческий. Металл взвыл, заскрежетал – поезд вгрызался в рельсы, пытаясь остановиться любой ценой. Николая швырнуло вперёд, потом в сторону. Он вцепился в поручень, чувствуя, как вибрация проходит через руку, через плечо, в самое сердце.
А потом наступила тишина.
Поезд встал.
И в этой тишине, оглушительной после визга колёс, раздалось шипение. Отовсюду – двери купе по всему вагону с шипением открывались одна за другой. Шип-шип-шип-шип – вздохи сотни механических лёгких.
Николай выпрямился, всё ещё сжимая поручень.
Двери тамбура, ведущие наружу, тоже открылись.
И за ними не было ничего. Ни перрона, ни платформы, ни путей. Только чернота. Абсолютная, непроницаемая, живая. Она колыхалась в проёме, как вода в чёрном озере, готовая принять того, кто шагнёт.
Она ждала.
Шаг. Шаг. Шаг.
Шаги сзади стали громче. Ближе.
Николай медленно, с ужасом, парализующим волю, повернул голову.
В дальнем конце вагона, в обрамлении слепящего света, стоял ОН.
Мужчина в пальто. Длинное, тёмное, старомодное – мокрое, будто под дождём. Шляпа скрывает лицо, оставляя видимым только подбородок, белый как мел, и губы, сжатые в тонкую линию. Руки в карманах.
Он не бежал. Он шёл – медленно, не меняя выражения своего мёртвого лица. Но расстояние таяло с каждой секундой.
Николай перевёл взгляд на открытую дверь. На черноту за ней.
Выбор был прост: смерть от того, кто идёт по пятам, или смерть в пустоте. Но в пустоте был хотя бы шанс. Шанс, что там, за чертой, есть что-то другое. Что угодно, только не этот леденящий ужас за спиной.
Он не думал. Просто разжал пальцы, вцепившиеся в поручень, и шагнул.
Чернота приняла его, как вода принимает утопленника – без всплеска, без звука, без сопротивления. Сомкнулась над головой – и мир погас.
– Твою мать! Колян! Эй!
Николай открыл глаза – рвано, судорожно, будто вынырнул из ледяной воды.
Над ним склонился Артём, тряся за плечо. За его спиной маячила Катя с круглыми от страха глазами.
– Ты чего опять орёшь? – выдохнул Артём. – Второй раз за ночь! Приснилось что ли?
– Опять? – Николай сел, хватая воздух, и растерянно огляделся.
Простыня под ним была мокрой насквозь, сердце колотилось в висках.
– Я… я снова уснул? Даже не заметил, как вырубился.
– Мы слышали, как ты закричал, – тихо сказала Катя, всё ещё не спуская с него встревоженных глаз.
Николай провёл ладонью по лицу, стирая холодный пот, и перевёл взгляд на дверь купе – закрыта. За ней слышался слабый гул – поезд всё ещё ехал. Стук колёс вернулся.
– Всё нормально, – прохрипел он, стараясь унять дрожь в голосе. – Просто кошмар. Снова.
– Снова? – переспросил Артём, нахмурившись. – Слушай, может, тебе к врачу надо? Или успокоительное?
Николай покачал головой и опустил глаза на свои руки. Костяшки были целы – ни крови, ни ссадин. Только мелкая дрожь, которая никак не унималась.
– Нет, не надо. Всё в порядке.
За дверью их купе кто-то прошёл. Шаги были медленные. Ровные. Они замерли на секунду – и продолжили путь дальше, по коридору, в темноту.
Глава 3: Первая потеря
Утро в поезде наступило незаметно. Николай понял это только по телефону:
Беззвучно светящийся экран показывал семь утра. За окном по-прежнему была та же чернота – непроницаемая, густая, будто её намазали смолой прямо на стекло. Ни птиц, ни ветра, ни далёкого шума машин. Только стук колёс, ровный и бесконечный.
Он не спал. Просто лежал на верхней полке, глядя в потолок и слушая, как за стеной возятся Артём с Катей. Кошмар, из которого он вынырнул посреди ночи, оставил липкий осадок, несмываемый ничем. Каждый раз, закрывая глаза, он видел спину человека в пальто, удаляющуюся по коридору.
Поезд всё ещё мчался в никуда.
Внизу завозились. Артём громко зевнул, хрустнул суставами.
– Доброе, – сказал он в пространство. – Чё, ночь как прошла?
Катя сонно пробурчала в ответ.
Николай молчал. Ему казалось: откроет рот – и вырвется не голос, а тот беззвучный крик, которым закончился сон.
В коридоре раздались шаги – торопливые, шаркающие, старческие. А следом голос, дрожащий от едва сдерживаемой паники:
– Люди добрые! Вы не видели? Соседа моего не видали?
Николай сел, чуть не стукнувшись головой о потолок. Спрыгнул вниз, отодвинул дверь.
В коридоре стояла Мария Степановна. Сухие, узловатые пальцы теребили край платка, выцветшие глаза бегали по лицам пассажиров, выглядывающих из купе.
– Иван Петрович, – затараторила она, увидев Николая. – Сосед мой, из двадцать третьего. Он ночью вышел. Сказал, пройдусь перед сном. И не вернулся.
– Может, в другом вагоне, – лениво отозвались сзади.
– Не-не-не, – Мария Степановна замотала головой так, что платок съехал. – Он аккуратный. Очки на столике оставил. И книгу раскрытую. Он без очков и шагу не ступит, слепой, как крот. А тут – вышел, и всё.
Она всхлипнула. Жалко, потерянно.
Из соседнего купе выглянул Артём.
– Чего шумим? – спросил он и, увидев лицо старушки, сбавил тон. – Случилось?
– Пропал дед, – коротко бросил Николай.
– Как пропал? – Артём наморщил лоб. – В туалет, может?
– Ночью. До сих пор нет.
В коридор вышли Катя, хмурый Михаил, молодая пара – Дима и Аня. Переглядывались. Люди не пропадают в поездах бесследно. Это вам не Бермудский треугольник.
– Надо посмотреть, – сказал Михаил. Голос тяжёлый, как жернов. – В тамбуре. В других вагонах.
– Я схожу, – Артём вдруг превратился в деятельного помощника. – Мужик, пойдёшь со мной? – обратился к Николаю.
Николай кивнул. Нужно было двигаться. Стоять на месте и слушать этот нарастающий гул тревоги было невыносимо.
Они прошли по коридору до тамбура. Металлическая дверь поддалась с шипением. За ней – холод, запах металла и смазки, гулкое эхо шагов.
Артём первым вышел на переходную площадку, где грохот колёс становился оглушительным, а пол вибрировал под ногами.
– Никого! – крикнул он, перекрывая шум.
Николай шагнул следом – и замер.
На полу, в тусклом свете единственной лампочки, проступали следы. Влажные отпечатки подошв, не успевшие высохнуть в ледяной сырости тамбура. Кто-то прошёл здесь совсем недавно.
Николай присел на корточки. Рисунок был старым, стёртым почти до гладкости – редкие полосы и ромбики. Кожаная подошва. Тяжёлая. Основательная.
– Артём, – позвал он негромко. – Посмотри.
Артём нагнулся. Сначала недоумение, потом понимание, потом – попытка убедить себя, что это совпадение.
– Ну, следы, – пожал он плечами чересчур бодро. – Мало ли кто ходил. Проводник.
– Проводника у нас нет, – напомнил Николай. – Ты его видел?
Артём промолчал.
Николай провёл пальцем по краю отпечатка. Влажно. Тот, кто оставил след, пришёл с улицы – с мокрой земли, с дождливого перрона. Но поезд не останавливался ни разу. За окном только чернота.
И тут его ударило воспоминание: вчера, на перроне. Мужчина в пальто. Его пальто было мокрым. Капли дождя блестели на плечах.
Он резко выпрямился.
– Надо спросить у всех, – сказал жёстко. – У кого какая обувь.
Вернулись в вагон. Пассажиры всё ещё стояли в коридоре, сбившись в кучку. Мария Степановна смотрела на них с надеждой, которая таяла с каждой секундой.
– Ну что? – выдохнула Катя.
Артём развёл руками. Николай обвёл взглядом ноги собравшихся.
Кроссовки Артёма. Катины кеды. Тяжёлые ботинки Михаила – с современным протектором. Туфли Димы. Анины балетки. Стоптанные тапочки Марии Степановны.
Ни у кого.
– Там, в тамбуре, – сказал Николай, чувствуя, как слова вязнут в горле. – Следы. Мокрые. Обувь старая, кожаная. Ни у кого таких нет.
Тишина в коридоре стала гуще черноты за окном. Даже стук колёс, казалось, стих.
Мария Степановна всхлипнула, прижала ладонь ко рту.
– Господи, – прошептала она. – Иван Петрович… Он такие и носил. Старые, ещё с советских времён. Ботинки. Я ему говорила – выброси, а он…
Она не договорила. Да и не нужно было.
Все поняли. Тот, кто увёл Ивана Петровича, оставил следы. Но эти следы принадлежали не человеку из другого вагона. Они принадлежали чему-то, что пришло извне. С той стороны. Из черноты.
Николай повернулся к окну. За ним, как и прежде, не было ничего. Только бесконечная, абсолютная тьма, в которой, может быть, сейчас шёл по насыпи человек в старомодном пальто, оставляя мокрые следы на мёрзлой земле.
***
Завтрак в купе больше напоминал поминки.
Артём разложил на столике остатки вчерашней еды: чёрствые бутерброды, потемневшие дольки яблока, термос с остывшим чаем. Никто не притрагивался. Еда лежала мёртвым грузом – подношение, от которого отказываются боги.
Катя сидела у окна, поджав ноги, и смотрела в черноту за стеклом. Взгляд отсутствующий, пальцы теребили край свитера, накручивая шерстяную нитку так сильно, что та вот-вот грозила лопнуть.
– Ты ешь давай, – Артём пододвинул к ней яблоко. – А то сил не будет.
Катя мотнула головой, даже не взглянув.
– Я не могу, – сказала она тихо. Голос тонкий, звенящий – будто вот-вот сорвётся в истерику, но изо всех сил держится. – Я всю ночь не спала. Вернее, спала, но…
Она замолчала, сглотнула.
– Что? – спросил Николай. Он сидел напротив, вжавшись спиной в стену, и чувствовал, как стук колёс отдаётся в позвоночнике.
Катя подняла глаза. В них плескался тот самый страх, который Николай знал слишком хорошо – липкий, холодный, не отпускающий.
– Шаги, – выдохнула она. – Я слышала шаги.
Артём хмыкнул, попытался перевести в шутку:
– Так поезд, Кать. Люди ходят. В туалет, покурить…
– Нет, – перебила она резко. – Ты не понимаешь. Я сначала тоже подумала – ну, кто-то прошёл. Я в полудрёме была, понимаешь? Сначала слышала, как кто-то прошёл туда. Обычно – шаркают, спешат, дверью хлопают.
Она перевела дыхание. В купе стало так тихо, что стук колёс превратился в набат.
– А потом, через какое-то время, я услышала шаги обратно. Но они были… другие.
– Другие? – переспросил Михаил.
Он стоял в проёме двери, прислонившись к косяку. Когда появился, никто не заметил. Просто вдруг поняли, что хмурый мужик из соседнего купе уже здесь и слушает.
Катя вздрогнула, но продолжила:
– Слишком ровные. Слишком правильные. Без суеты, без спешки. Как будто кто-то шёл не по делу, а просто… просто шёл. Медленно. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза.
Она постучала пальцем по столику, отбивая ритм.
– Как метроном. Я в музыкальной школе училась. Вот так же щёлкал. Отмерял секунды. А эти шаги… они отмеряли что-то другое.
Тишина в купе стала плотной, почти осязаемой.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.