Эфти Некро Лог

Глава 1. Записи с первой по седьмую

Тишина здесь – это не отсутствие звуков, это давление. Она давит на барабанные перепонки, на виски, на глазные яблоки. Каждый мой вдох, стук сердца – это доказательство того, что я еще не стал частью этой тишины. Это тишина каменного мешка, в который я вошел добровольно и стал заключенным по собственной глупости.

Меня зовут Алекс, но у меня было другое имя, данное мне при рождении. Я отказался от него. Когда-то я был алтарником богини Отини при храме в Нуа. Был. Пока не выяснилось, что мои молитвы дают иной эффект. Просил хлеба насущного – получал дохлую золотую рыбку. Воздевал руки, призывая силу, что указывает верный путь страждущим, – и обрекал их на трёхдневное паломничество к ночному горшку.

Жрецы, отцы мои духовные, смотрели на меня с растущим ужасом, а затем с ледяным отрешением. «Ты не обучаем, – сказали они. – Твой дар болен. Или ты молишься не тому. Уйди».

И я ушёл. Но не смирился. В попытках разобраться в природе своего изъяна я направился в глубины древнего подземелья, ища Сокровенную Нишу Созерцания – место для уединенной беседы с самим собой. Я нашёл способ войти. Молитва, прочтённая наоборот, стала ключом, а кирпич-рычаг в древней кладке – дверной ручкой. Камень отъехал, впустив меня в темноту. И захлопнулся.

Моя резиденция – это каменный ящик, тщательно высеченная могила. И она уже была обжита. Мой предшественник, товарищ по несчастью, сидит напротив. Вернее, его скелет, облачённый в истлевшую кожу. Он молчалив и неучтив. Поскольку он не счел нужным представиться, я сам дал ему имя – Гаррет.

Я взял в руки дневник – потрёпанную кожаную тетрадь, что лежала у его ног. Если уж мы соседи по склепу, грех не познакомиться. И вот при мерцающем свете волшебного огня, я попиваю воду из фляги, жую сухари и, чтобы окончательно не сойти с ума, пишу эти строки.

Я решил, что буду писать. В Некро Лог. Летопись мёртвого места, которую ведёт пока ещё живой дурак.

И если ты, читающий это, не мой будущий скелет, а кто-то иной… Знай: иногда дверь, которая легко открывается внутрь, не имеет ручки с обратной стороны.

Когда человеку скучно, говорят, он начинает искать себе проблемы. Когда заканчиваются мысли о собственном ничтожестве, а каменная фактура стены изучена до последней трещинки, ум начинает искать развлечения.

Что сподвигло меня на эксперимент? Безделье? Тлеющее в золе любопытство к моему дару? Или просто отчаяние, которое холодно и методично толкает к краю? Но куда шагать? В стену? В потолок?

Я решил попробовать заговор. Один из самых простых, утилитарных: «Уход за умирающим». Его используют лекари и боевые жрецы, чтобы остановить ускользающую жизнь. Не исцелить, а запечатать на время. Ты касаешься того, кто на волосок от конца, чьи раны несовместимы с жизнью, и говоришь слова. И жизнь перестаёт сочиться в песок. Она замирает. Существо не умирает, но и не живёт – оно стабилизировано. Ждёт лекарств, зелья, заклинания исцеления. Бесполезно для старца, чья свеча догорела, но бесценно для воина со вспоротым брюхом.

Но мой дар – это насмешка над смыслом. Что он сделает с заклинанием, смысл которого – не дать умереть тому, кто ещё не совсем мёртв? Нацелить его на кости, которым сотня лет?

Я достал мешочек с ингредиентами, коснулся холодной, обезвоженной кости руки Гаррета. Произнёс слова, ожидая абсурда. Может, он чихнёт? Может, я почувствую, как его несуществующая кровь начинает течь?

Но вселенная, похоже, решила, что для меня «худшее» – это когда что-то работает. Не так, как у всех. Но работает.

Мир дрогнул.

Я почувствовал, как что-то тянет меня внутрь. В тот самый момент, который это заклинание ищет всегда, – момент между последним ударом сердца и вечной тишиной. Но поскольку сердце Гаррета остановилось век назад, магия, искажённая моей природой, сделала чудовищный скачок. Она не стабилизировала его. Она стабилизировала момент его смерти. Сделала его вечно длящимся. И впустила меня туда зрителем.

Внезапно я стал им. И он был ещё жив. Каждая нервная нить кричала от боли. В боку – разрыв от кинжала, глубокая, мокрая рана. В плече – обломок стрелы, выворачивающий сустав при каждом движении. Сердце лихорадочно билось, захлёбываясь, пытаясь прогнать по телу кровь, которой уже не хватало.

Он бежал. По знакомым, ненавистным теперь коридорам. За спиной – двое. Две фигуры в чёрном. Как гончие, загоняли свою жертву, жизнь которой утекала, как вода сквозь пальцы.

Отчаяние придавало ему силы. Он помнил про спасительный лаз. Последний шанс. Его пальцы, скользкие от крови, нашли выемку в каменной кладке. Камень отозвался, впустив его в укромную тесноту.

Он рухнул на пол, спиной к стене, лицом к смыкающемуся проёму. В узкой щели мелькнул недоуменный взгляд. Потом – темнота. И тишина, нарушаемая только его хрипом и глухим стуком собственной крови в висках.

Он прижал руку к ране, понимая, что это конец. Его взгляд – мой взгляд – уставился в пустоту. Не было страха. Была чудовищная, всепоглощающая усталость. Горькое осознание, что он забежал не в убежище, а в могилу. И последнее, что он увидит, – это грубая кладка, а не небо.

Именно этот миг моё искажённое заклинание и заморозило в памяти того, кого я назвал Гаррет. Я не просто видел это. Я чувствовал. Холодный пот. Дрожь в мышцах. Солоноватый привкус железа на языке. И ту самую грань – ту самую тонкую плёнку между «ещё жив» и «уже нет», на которой он балансировал последние секунды.

Я закричал. Вырвался из кошмара, разорвав связь. Отпрянул, ударившись о стену, задыхаясь, ощупывая своё целое, неисколотое тело.

На полу лежал мешочек с ингредиентами. Скелет сидел неподвижно.

Но теперь я знал. Я пережил его последний миг. Его личную, застывшую в вечности границу между жизнью и смертью, которая для Гаррета длится уже сотню лет.

И это наводит на жуткую мысль. Если я могу войти в его «стабилизированную» агонию… могу ли я, применив свой дар иначе, сдвинуть что-то в этом застывшем моменте? Не для него. Он давно мёртв. Для себя?

Спасибо, Гаррет, ты развеял мою скуку… пока.

Записи Гаррета время выжгло – местами до черноты, местами до дыр. А там, где буквы еще держались, они складывались в слова, которых я не понимал. «Шляпа слишком толстая» , «Чайки громко кричат». Недоступным для меня воровским жаргоном пестрили его записи. Но среди этих шифров были и вспышки ясности: описания «нычек», ловушек, скрытых заслонок. Он знал это подземелье и припрятал здесь что-то.

Мой первоначальный осмотр помещения был поверхностным. Я искал очевидное: рычаг, задвижку, кнопку. Всё, кроме того, что скрывал он за собой.

Мой взгляд упал на скелет, прислонившийся к стене в непринуждённой, почти уставшей позе. Одна рука за спиной, другая – на коленях. Я смотрел на него, а он, казалось, смотрел в стену напротив. Но что, если его поза – не следствие агонии, а последний, застывший намёк?

«Прости, Гаррет, – пробормотал я, не испытывая особой веры в то, что извинения имеют значение для груды костей. – Но нашей дружбы недостаточно, чтобы делить одну могилу на двоих. Мне нужен твой вид».

Я осторожно, с глупой почтительностью, сдвинул его останки в сторону. Кости издали тихий, сухой шелест, как опавшие осенние листья.

Скрытое стало явным. Там, у самого основания стены, где он опирался спиной, был не просто стык камней. Там я нашел углубление. Не выемка, созданная временем, а аккуратная, почти невидимая щель, в которую можно просунуть ладонь.

Сердце бешено заколотилось, стало трудно дышать. Я сунул руку в каменную пасть. Пыль осыпалась на запястье. Пальцы наткнулись на что-то холодное, округлое. Кольцо? Скобу?

Я ухватился и дёрнул что было сил.

Ответ последовал незамедлительно. Глухой, тяжёлый гул, идущий отовсюду. Стены по сторонам расступились. Это не был путь назад – в темные каменные коридоры подземелья. Тесная темница, просто… разомкнулась, открывая мне путь куда-то еще, в абсолютную тьму.

Мой дар не помог мне выбраться. Меня вывела простая человеческая наблюдательность и последняя подсказка мёртвого вора. Ирония? Пожалуй. Но самая сладкая из всех, что я знал.

Я сделал шаг вперёд. Не в свободу. Пока ещё нет. Но из могилы – в неизвестность.

И это уже было больше, чем я смел надеяться.

Блуждающие огоньки парят в радиусе тридцати метров – предел моего заклинания, которое по природе своей должно было создавать родник с ключевой водой. Света хватает, чтобы разглядеть что-то сквозь окружающую тьму и не свернуть себе шею.

Расставание с Гарретом вышло скомканным. Я замялся на пороге, обернулся, сказал: «Прощай». Он не ответил. Сидел в той же позе; пустые глазницы смотрели в стену. Настоящий мужчина – не проронил ни слезы.

Я шел вперед. Сбившись со счета где-то на трехсотом шаге, я бросил это бесполезное занятие. Именно тогда из тьмы проступили они – исполинские каменные колонны. Их вершины терялись в вышине, за пределами досягаемости моих огоньков. Сначала одна, затем, чуть поодаль, вторая. Я задрал голову, всматриваясь в беспроглядный мрак: там, высоко над бездной, эти опоры держали мост – узкую каменную нить, ведущую в самое сердце подземелья.

Я задумался и чуть не наступил на труп.

Она лежала у моих ног. Молодая рыжеволосая девушка, застывшая в неестественной позе: рука вывернута, нога подогнута. Похоже, ее убила гравитация. Просто падение. Быстрый путь сверху вниз, на котором нет возможности остановиться и передохнуть.

Я присел рядом. Она здесь недавно – смерть не успела исказить её черт. Поднялся – и колени захрустели. Пальцы оставили следы на холодной, неживой коже.

Где-то далеко я услышал шум воды. Что мы имеем? У меня есть пляшущие огоньки, немного сухарей, почти пустая фляга воды, мертвая девушка и мой дар, который показывает мне чужие смерти.

Немного подумав, я отправился на шум воды.

Я передумал. Здравый смысл ушел на перекур, оставив любопытство за главного.

Большим упущением было бы не попробовать заклинание «Уход за умирающим» еще раз. На этот раз у меня цель посвежее – мертвая девушка. Достаю реагенты из мешочка, читаю заговор и касаюсь ее мертвой руки. Мир замирает и я снова безмолвный наблюдатель.

Я смотрел ее глазами и слышал ее ушами. По каменному мосту, скудно освещенному факелами в руках, шли трое: женщина впереди, двое мужчин следом.

Ее звали Аяана. Я узнал это сразу – имя само всплыло из темноты, как пузырь воздуха. Она была наемницей. Тонкие рыжие косички, заплетенные во множество прядей, спадали на плечи и грудь. За спиной она несла тяжелый мешок из грубой ткани с оружием внутри. Легкая кожаная броня, потертая, явно с чужого плеча.

Они шептались за спиной.

– Плохая идея, – причитал тот, что помельче. – Зачем взяли эту безумную?– Она на особый случай, – успокаивал тот, что пошире. – Не ссы, прорвемся.

Думали, не слышит.

Аяана слышала всё.

До середины моста они дошли без помех. Мелкие злобные гоблины сидели в основаниях моста, ждали, пока добыча зайдет поглубже. Они вылезли разом, как крысы из подпола. Самодельные копья, ржавые мечи и щиты, которые рассыплются от одного хорошего удара, – типичное обмундирование гоблинов.

Аяана сбросила мешок на камень. Из его нутра появился короткий меч, видавший виды, зазубренный. Во вторую руку она взяла обычный колун, из тех, что рубят дрова на зимних ярмарках.

Первый же наглец, напавший с копьем на наемницу, лишился головы. Меч, уходя по дуге, угрожающе гудел. Колун нанес второй удар, разрубая тело от плеча до бедра. Полотно вошло в кость и застряло. Тогда на нее накинулись еще трое гоблинов. Повисли на руках, на спине, на поясе. Маленькие и цепкие уродцы. Я почувствовал ее дыхание – сбитое и злое. Она пыталась стряхнуть их, но вес чужой плоти тянул вниз.

Ее спутники отбивались каждый от своего гоблина. Стояли в трех шагах и делали вид, что заняты. Тощий, что причитал про «безумную», покосился на нее. В его голове появилась идея, как повернуть ситуацию в свою сторону, а на лице кривая усмешка. Он рванул к наемнице и со всей дрянью, что копилась у него в душе, толкнул с моста.

Аяана не закричала. Она просто полетела вниз, увлекая за собой гоблинов.

Падение длилось вечность.

Я чувствовал то, что чувствовала она.

Не страх. Не злость.

Недоумение.

А потом – бах! – и каменное дно пещеры встретило Аяану холодным безразличием.

Я открыл глаза, стоя на коленях перед мертвой девушкой. Моя рука все еще касалась ее пальцев. И – странное дело – я не отпрянул. Не закричал. Не забился в угол, как с Гарретом.

Я почувствовал… облегчение? Нет, возбуждение.

Я заглянул в чужую смерть не с ужасом, а с вопросом: а что дальше?

Можно ведь еще… глубже. Можно не просто смотреть – можно копать, искать, выворачивать чужие последние мгновения наизнанку. Гаррет был моей пробой пера. Аяана – первым осознанным экспериментом.

Побродив по окрестностям, я нашел мертвых гоблинов. Проверять на них свое фирменное заклинание не стал. Нахлынула брезгливость, хотя, ради чистоты эксперимента, наверное, стоило бы.

Вернулся к Аяане.

Решил осмотреть тело на предмет полезных вещей. Мертвым они уже без надобности, а мне могут пригодиться. Цинично? Возможно. Но цинизм – это роскошь живых и я пока еще числюсь в этой категории.

Нашел старый кинжал. Легко ложится в ладонь. Лезвие острое – видно, что хозяйка точила его часто и с любовью. В поясном подсумке: трутница, огниво, пара медяков и маленький, искусно вырезанный амулет. Священный символ богини Норхат, покровительницы тех, кто ищет отмщения.

Нашел зелье лечения. Плохого качества, такое варят на скорую руку деревенские знахари для тех, у кого нет денег. Бюджетный вариант. Для раненого сойдет, слегка подлатает, чтобы вернуться в бой.

Я сидел рядом с ней и перебирал эти жалкие пожитки, как вдруг поймал себя на странном чувстве.

Я смотрел на ее лицо. Бледное, застывшее, спокойное. Я уже настолько проникся к наемнице, что бледность ее мертвой кожи уже не казалась такой бледной. Я протянул руку, чтобы убрать прядь с лица и застыл…

Аяане было шесть лет, когда случилась беда. Весь поселок сгорел дотла, когда напали серошкурые исчадия. Отец лежал в трех шагах, бледный, будто из него выпили всю кровь. Наемники нашли её случайно – искали, чем бы поживиться, а наткнулись на ребенка. Корд, самый здоровый из них, хотел пройти мимо, но она уцепилась за его штанину и не отпускала. Тогда он сказал: «Черт с тобой! Будешь доспехи чистить».

Так она попала к наёмникам. Четыре года чистила доспехи, точила клинки, штопала куртки, а по ночам, когда отряд засыпал, брала учебный меч и выходила во двор. Падала. Вставала. Снова падала. Стирая ладони в кровь, училась фехтовать. Наемники делали вид, что не замечают. Дядюшка Слаф подкладывал к ее постели мазь от ран. А Корд забывал у костра клинок полегче.

Однажды Корд сказал: «Меч держишь как клюку. Будешь тренироваться, пока не научишься».

Она научилась.

В возрасте семнадцати лет отряд перебили в ущелье. Кто напал она не поняла. Крики, свист стрел, сквозь ночную мглу, кровь и река, которая подхватила ее и понесла. Очнулась она на берегу на рассвете с раной в боку и сломанной ключицей. Ползла, превозмогая, по камням, пока не увидела впереди огни маленького храма богини Норхат.

За три месяца старая голубоглазая жрица выходила ее. Она научила Аяану слушать тишину, ждать и молиться. «Ты несешь огонь, – сказала жрица. – Просто пока не знаешь, как его зажечь».

За зиму она научилась читать свитки, находить дорогу по звездам, разбираться в травах и грибах. А весной собрала вещи и ушла в ближайший город – Найдо.

Откуда я все это знаю? Она мне рассказала.

Глава 2. Записи с восьмой по шестнадцатую

Я как-то смог вернуть её к жизни, стабилизировать и теперь требовалось лишь исцелить раненое тело. В моем распоряжении есть еще заклинание лечащее слово, но я никогда не применял его на практике. Зная себя, сомневаюсь, что оно сработает так, как следует. Не проделаю ли я дыру в теле наемницы, вместо спасительного лечения? А какие варианты?

Зелье лечения.

Я приподнял ее тело. Запрокинул голову, придерживая за затылок, и влил мутное зелье в рот. Едва заметная дрожь прошла по всему телу наемницы. Веки дрогнули. Пальцы сжались в кулак и тут же разжались.

Она открыла глаза.

– Я упала, – сухо сказала она.

Наблюдательность – хорошее качество, которое я всегда ценил в людях.

Она посмотрела на меня холодным оценивающим взглядом. Без улыбки. Без благодарности.

Я помог ей встать.

И тут я понял, насколько она большая.

Выше меня. На полголовы, а то и на целую голову. Широкие плечи, стальные мышцы, кожа покрыта паутиной старых шрамов. Она поправила рыжую косичку, упавшую на лицо – простое движение выглядело так, будто она готовится кого-то убить.

– Алекс – представился я и поклонился. Глупо, но поклон получился сам собой. Щепоточка уважения, на большом пироге самосохранения.

– Аяана – назвала своё имя она и протянула руку.

Мы обменялись еще парой дежурных фраз. Я сказал, что рад, что она очнулась. Она сказала, что рада, что не сдохла в канаве под мостом. Дипломатия цвела пышным цветом.

Пришли к общему мнению: надо выбираться из этого места.

Но для начала нужно перекусить. Аяана насобирала каких-то грибов. Говорит съедобные. Я не спорил. Развели костер из разбитых гоблинских щитов и тряпья. Остальное я хотел выбросить, но наемница стала возражать. Аяана взяла два гоблинских меча. Два кривых обрубка ржавого металла. Покрутила в руках и довольно констатировала: «пойдет».

Я смотрел на это молча.

У нее было тело, покрытое шрамами. У нее были руки, которые могли сломать мне шею одним движением. У нее были кривые гоблинские мечи.

И она собиралась выбираться отсюда вместе со мной.

Я почему-то подумал, что это правильно.

[не читаемо]

Аяана разбирается в грибах плохо.

Грибы, которые она насобирала, оказались съедобными. Тут она не соврала. Я жив. Я пытаюсь перечитываю предыдущую запись и ничего не понимаю. Похоже, что у грибов имеелся побочный эффект.

Я потер виски. Голова гудела. Где-то на грани зрения, за ухом, я стал замечать белую точку. Каждый раз когда я пытаюсь её разглядеть, она ускользает. Мне однозначно требуется отдых. Настоящий отдых с солнечным светом и свежим воздухом.

Аяана храпела. Звук был такой, будто где-то глубоко в пещере ворочается каменная плита.

Я деликатно растолкал спящую наемницу. Она открыла глаза мгновенно. Молниеносно вскочила на ноги, готовая убивать. Рефлексы.

Мы отправились на шум воды. Шли час или около того, точно сказать не могу – мои внутренние часы безбожно врали. Когда ноги начали гудеть, мы вышли к движущейся воде. Река.

Из воды торчали большие, плоские камни, уложенные будто специально в тропинку. На другой стороне черный провал в скале.

Аяана шагнула первой. Камень под ней даже не дрогнул. Она пошла по тропе легко, как по широкой мостовой, не глядя под ноги.

Я шагнул следом и чуть не упал в холодную воду. Камень был скользкий и неустойчивый. Я попытался сохранить равновесие, размахивая руками и устоял.

Еще шестнадцать или семнадцать камней впереди. Набрав воздуха в легкие, я шагнул на следующий камень, чуть не упал. Устоял и продолжил. Аяана, тем временем, уже стояла на другом берегу.

Вход в пещеру дышал холодом. Было что-то еще, неуловимое и зловещее. Я с долей осмотрительности отправил часть пляшущих огоньков в зияющее чрево пещеры.

Они послушно поплыли в темноту. С этими огоньками у нас сложились странные отношения. Сначала я думал, что могу управлять ими силой мысли, но силы мысли у меня ровно настолько, чтобы пошевелить собственными ушами. Пришлось учиться командовать жестами и поворотами головы.

Теперь они слушаются как натренированные собаки. Моя свора маленьких бобиков.

Огоньки осветили пещеру.

Округлая пещера уходила в глубь камня, на земле небрежно были разбросаны кости мелких животных. Маленькие черепа, маленькие ребрышки, такое маленькое кладбище, в котором затаился, явно, не маленький зверь, съевший всех этих бедных обитателей подземелья.

– Давай я, – сказала Аяана.

Она шагнула вперед, не дожидаясь ответа. Венец гоблинских оружейников, два кривых металлических обрубка, в свете огоньков казались почти страшными.

Я не спорил.

Если надо войти в пучину безумия, я всегда предложу пойти первым кому-то другому. Манерно придержу дверь, провожу рукой: прошу вас, только после вас. Это не трусость – это стратегическое планирование отступления.

Коридор свернул вправо.

Аяана остановилась.

Я выглянул из-за ее плеча.

Мы увидели это.

Неописуемый ужас, который я могу описать, предстал пред нами в глубинах этой пещеры.

На горе костей сидел он – грузный, жирный, как гигантская гусеница, которую кормили всю жизнь и не собирались останавливаться. Волчья пасть с острыми клыками. И глаза…

Боги, эти глаза.

Множество желтых, немигающих глаз. Они росли по всему телу: на плечах, на боках, на спине. Глаза смотрели в разные стороны. И все – на нас.

Тварь жрала. Она жрала что-то похожее на гоблина или гнома, вымазанного зеленой краской.

Существо подняло голову. Пасть замерла на полпути к очередному куску.

– Бульп, – сказало существо и двинулось, медленно и тяжело в нашу сторону. Этого хватило ровно на то, чтобы спуститься с костяного пригорка.

Я хотел увлечь наемницу в сторону выхода. Хватит, посмотрели, мир вашему дому и до свидания. Стратегическое планирование отступления никто не отменял.

Но Аяаны рядом не оказалось.

Она уже сидела верхом на этой твари.

С неистовством двух полусотен бешеных хомяков она рубила тварь мечами. Кривые гоблинские обрубки входили в жирное тело, выходили, входили снова. Зеленая смрадная слизь летела во все стороны. Чудовище утробно верещало, дергалось, пыталось сбросить наездницу, но Аяана держалась. Крепко упираясь коленями в склизкие бока, она вцепилась зубами в загривок и продолжала рубить.

Я стоял, открыв рот.

И тут приступ геройства овладел мной.

Кажется, я начал понимать, как работают мои заклинания. Какая-то злая ирония извратила мои заклинания, перевернув их суть: создание родника – создает огонь, создание еды – создает, то что нельзя есть. А лечащее слово – не лечит… совсем.

Я закрыл глаза, сфокусировался на грузной злобной туше. Прекрасный лик белокурой Отини всплыл в памяти. Произнес лечащее слово.

Тело твари набухло. Раздулось, как переполненный бурдюк, задрожало и лопнуло.

Бум! Зеленая слизь брызнула во все стороны, смрадным, липким дождем.

Я стоял, открыв рот. С ног до головы покрытый слизью. Аяана стояла напротив. С ног до головы покрытая слизью. Тяжело дышала, но не двигалась.

В пещере воцарилась тишина. С потолка капала слизь.

– Охренеть, – сказала наемница.

Я не знал, что ответить.

Она подошла к развороченной туше существа. Там, где только что была груда жирной плоти, теперь расползалось зеленое месиво. Аяана запустила руку внутрь, вытащила кусок разорванной плоти и протянула мне.

– Это съедобно?

Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

– Я бы не стал пробовать.

Она хотела бросить кусок в сторону, но не стала. На мгновение наемница задумалась и посмотрела на меня. В ее глазах загорелось что-то новое. Интерес.

– Сможешь это освятить?

Вопрос застал меня врасплох.

– Что?

– Освятить, – повторила она. – Ну, благословение там. Чтобы можно было есть.

Она имела в виду очистить. Убрать яд, порчу, скверну – все то, что делает мясо непригодным для нормального желудка. Но всё это уже было не важно.

Благословение.

Заклинание, которое строго-настрого запретили мне использовать жрецы моего храма. Как только прознали про мой сломанный дар – первым делом внесли благословение в черный список. «Даже не пытайся! Ничего хорошего не выйдет».

Благословение может освятить воду и сделать её святой. Может снимать небольшие проклятия, наложенные слабой ворожбой. Может приносить удачу целым группам людей – если жрец силен, если вера крепка, если богиня благосклонна.

Чем сильнее жрец, тем сильнее благословение.

– Дай мне минуту, – сказал я и посмотрел на спокойное, выжидающее лицо Аяаны.

Пришло время опробовать благословение.

Мы вернулись к реке. Вода была холодная, нет, ледяная. Я, дрожа от холода, тер кожу, пока она не покраснела, полоскал волосы и постепенно превращался обратно в человека.