Эдуард Анатольевич Подвербный Не Смотри

Глава 1. Квартира

Ключ провернулся с таким усилием, будто замок не открывали многие годы. По сути — так и было. Я надавил плечом — дверь поддалась с влажным чмоканьем, обдав моё лицо спёртым воздухом. Этот запах. Воск, старая бумага, пыль. И что-то ещё, едва уловимое под слоем времени — горьковатый травяной дух, как в церковной лавке.

Я перешагнул порог. Половица отозвалась низким, утробным скрипом. Соседка снизу, наверное, подняла голову к потолку. Ну ничего, привыкнет. Теперь я здесь живу.

— Ну вот, Барон, — я поставил переноску на пол. — Мы дома.

Кот мне, конечно же, не ответил. Сквозь решётку переноски виднелась только серая тень — он забился в угол и отказывался выходить. Барон вообще не любил перемен. А это место пахло для него иначе, чем прежняя московская квартира. Я его понимал — для меня тоже.

Я снял шапку, расстегнул пуховик. В прихожей было холодно — не намного теплее, чем на улице. Отопление едва дышало. Я мысленно добавил в список дел звонок в управляющую компанию и прошёл вглубь для осмотра.

Прихожая встретила меня старым зеркалом в латунной раме. Я скользнул по нему взглядом, не задерживаясь: мутное стекло, потускневшая амальгама, где-то в углу виднелась трещина. Нужно будет его выкинуть. За зеркалом проступали рваные обои — бабушкин выбор, ещё с советских времён. Напротив входа — дверь. Массивная, обитая чёрным дерматином. Посередине — латунный глазок. Я машинально глянул в него: искажённый коридор, обшарпанная стена с облупившейся краской, жёлтый круг от лампочки на площадке. Ничего особенного.

Я включил свет. Лампочка в прихожей зажглась не сразу — моргнула пару раз, потускнела, а затем разгорелась. Пятнадцать ватт, не больше. Я добавил в свой мысленный список: купить нормальную лампу.

Квартира была двухкомнатной «распашонкой» — такие называли «сталинками». Высокие потолки, узкий коридор, массивные двери. Пять лет здесь никто не жил. Бабушка умерла в двадцатом, отец не дожил до вскрытия завещания, и теперь я, Иван Соболев, тридцать один год, менеджер строительной компании, стоял посреди пыльного наследства и не знал, радоваться мне этому или нет.

С одной стороны — своя квартира. Не съёмная, не ипотечная. Своя. Да ещё и бесплатно. В Москве за такую пришлось бы убить лет двадцать жизни, и то не факт. С другой — Волгоград. Январь. И пять лет простоя, который надо разгребать.

Я прошёлся по комнатам. Спальня — окно во двор-колодец, голая железная кровать, старый шкаф с рассохшимися дверцами. Зал, он же гостиная, он же бабушкина комната — дверь заперта, ключа в связке не нашлось. Кухня — маленькая, с выходом на застеклённый балкон. Балконная дверь мне не поддалась, и я решил, что до весны туда можно не соваться.

В ванной пахло ржавчиной. Я крутанул кран — трубы загудели, задрожали, выплюнули бурую жижу и затихли. Вода перекрыта. Газ тоже. Прекрасно.

Я вернулся в прихожую, к переноске. Барон по-прежнему не выходил. Его жёлтые глаза следили за мной из темноты.

— Давай, зверь, вылезай, — я открыл решётку. — Осваивайся.

Он не шелохнулся. Я протянул руку, почесал за ухом. Барон прижал уши и тихо, едва слышно, зашипел. На меня он не шипел никогда.

— Ладно, — я выпрямился. — Дело твоё.

Первые дни я почти не выходил из квартиры. Разбирал коробки, мыл полы, сдирал с окон старые занавески, рассыпавшиеся в руках. На кухне выгреб из шкафчиков пучки сухой травы, перевязанные бечёвкой. Бросил в мусорный мешок. Потом подумал и завязал мешок потуже.

В перерывах заказывал пиццу — курьер каждый раз долго плутал по району. Выйдя забрать коробку, я замечал, как он косится на тёмное окно четвёртого этажа. Однажды спросил: «Там вообще жилое помещение? А то выглядит как заброшенное». Я пожал плечами: «Теперь жилое».

На третий день мне позвонила мать.

— Сынок, привет. Ты всё-таки переехал.

— Привет, мам. Да.

— Я надеялась, ты передумаешь. Продал бы лучше — да и вернулся.

— Куда возвращаться? В съёмную квартиру на окраине Москвы? Тут всё-таки своя жилплощадь.

— Эта жилплощадь, — она сделала паузу, — она с историей. Я тебе уже говорила.

Я вздохнул. Мать никогда не рассказывала подробностей. Только общие фразы: «Твоя бабка была странной», «В этом доме мне было не по себе», «Я рада, что мы уехали». Сколько я ни спрашивал в подростковом возрасте — она отмахивалась. Сейчас, будучи взрослым, я перестал спрашивать. Решил: старая семейная драма, не моё дело.

— Разберусь, мам. Сделаю ремонт, да и продам. Может, буду сдавать. Посмотрим.

Она помолчала.

— Ты хоть кота с собой взял?

— Барона? Конечно. Он тут сидит, осваивается.

— Следи за ним. Коты всё чувствуют... Какие-то нехорошие у меня ощущения внутри.

Я усмехнулся.

— Мам, ты медсестра. Какие «нехорошие ощущения»?

— Вот именно. Я медсестра. Я видела, как пациенты за час до смерти начинали с кем-то разговаривать, хотя в палате никого не было. Думай что хочешь. Твоя жизнь.

Она сбросила звонок. Я отложил телефон и посмотрел на Барона. Кот сидел у входной двери и смотрел на неё. Просто смотрел. Уши торчком.

— Что, Барон? Мыши за дверью?

Барон не обернулся.

На четвёртый день пришёл Геннадий Валентинович — сантехник. Кряжистый мужик с седыми усами и промасленной жилеткой поверх клетчатой рубахи. Пахло от него табаком и металлом. Он долго возился на кухне, гремел ключами, подкручивал вентили. Я топтался рядом, изображая полезного помощника.

— Ну, с водой порядок, — сказал он наконец, вытирая руки тряпкой. — По газу сам вызовешь, это уже не ко мне.

— Спасибо. Сколько с меня?

Он назвал цену, я полез за бумажником. А он уже взялся за куртку, но вдруг задержался в прихожей. Я заметил, как он смотрит на дверь.

— Слышь, парень. А чё у тебя зазор такой?

— Какой?

— Ну, между дверью и полом. — Геннадий Валентинович присел на корточки. Я подошёл ближе. Действительно — щель. Сантиметра три, не меньше. Тусклый свет с лестничной площадки пробивался сквозь неё тонкой полоской. — Тут обычно сантиметр, не больше, а то и меньше. А тут — гляди, будто пилили.

Он провёл пальцем по нижнему краю двери. Срез был неровным, шершавым.

— Может, усадка? — предположил я.

— Точно не усадка. Тут кто-то явно поработал. Изнутри.

Я присел рядом. Теперь и я видел: срез шёл волнами, он явно был рукотворным. Как будто кто-то долго и терпеливо срезал дерево ножом. Или стамеской. Или... не знаю, я отогнал мысль.

— Ладно, — Геннадий Валентинович выпрямился. — Может, бабка твоя чудила. Они, старые, любят всё переделывать по-своему.

Он ушёл, а я ещё долго стоял в прихожей, разглядывая зазор. Снизу тянуло холодом. Январский сквозняк гулял по лестничной клетке и заползал под дверь. Я пожал плечами и заложил щель свёрнутым полотенцем. Потом подумал — и заложил вторым.

На пятый день я встретил соседку.

Я как раз выносил мусор — тот самый мешок с травами, перехваченный скотчем для надёжности. Дверь соседней квартиры приоткрылась, и в щель выглянуло лицо старушки.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я ваш новый сосед. Иван.

Старушка приоткрыла дверь шире. Она была маленькая, сухая, в вязаной кофте поверх домашнего платья. На носу сидели очки в толстой оправе на цепочке. Пахло от неё валидолом и сушёной мятой.

— Лидия Петровна, — представилась она. — А вы чей же будете?

— Внук Веры Фёдоровны. Из шестьдесят четвёртой.

Лидия Петровна замерла. Рука, державшая дверь, чуть дрогнула. Я заметил, как побелели костяшки — старушечьи, со вздутыми венами.

— Веры Фёдоровны, — повторила она медленно. — Стало быть, вернулись.

— Ну да. Квартира по завещанию. А вы знали бабушку?

— Знала, — она отвела взгляд. Поправила очки. — Все тут друг друга знают.

Повисла пауза. С лестничной клетки тянуло сквозняком. Лампочка на площадке моргнула.

— Вы уж извините, — сказала Лидия Петровна, — я пойду. Холодно.

— Конечно.

Она уже закрывала дверь, когда вдруг снова приоткрыла её — на пару сантиметров, не больше.

— Бабушка ваша... она всё слушала. По ночам. Говорила: «Лида, ты не слушай, когда стучат. И не смотри, когда смотрят». — Она помолчала. — Может, вам тоже не стоит.

Дверь закрылась. Лязгнул замок. Я остался стоять с мусорным мешком в руке. «Не слушай, когда стучат. Не смотри, когда смотрят». Бред какой. Хотя... бабушка действительно была не от мира сего. В детстве я не придавал значения. Сейчас — уж тем более.

Я спустился к мусорным бакам. На улице валил снег — крупные хлопья падали на чёрный лёд, на ржавые качели во дворе, на припаркованные машины. Двое мальчишек лепили снеговика у соседнего подъезда. Снеговик получался кривой, с палками вместо рук. Я постоял немного, глядя на них. Простая, обычная жизнь. Снег. Дети. Красота.

Вернувшись домой, я увидел, что Барон сидит у входной двери. Он не спал — просто сидел и ждал меня, глядя на дверь, как сторожевой пёс.

Ночью было тихо. Только чуть-чуть скрипели половицы, остывая после долгого дня. Дом дышал. Был живым организмом.

Я запер дверь спальни изнутри. Просто так. Чтобы кот не гулял.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.