Эдит Уортон Сильнейшая склонность

I

Впоследствии Дэньерсу нравилось воображать, будто он сразу узнал миссис Энертон; но это, конечно, было сущей нелепостью: он никогда не видел её портрета — она хранила строгую анонимность и отказывала в своей фотографии даже самым близким друзьям, — а от миссис Меморолл, с которой он искал дружбы из глубокого почтения к её приятельнице, ему удалось вытянуть лишь одно импрессионистское замечание: «О, она похожа на старинную гравюру, где линии заменяют цвет».

Во всяком случае, он был почти уверен, что думал о миссис Энертон, когда сидел за завтраком в пустом ресторане отеля, и что при появлении дамы, севшей за столик у окна, он поднял глаза и сказал себе: «Возможно, это она».

Ещё со студенческих лет в Гарварде — а он был достаточно молод, чтобы они казались ему бесконечно далёкими, — Дэньерс грезил о миссис Энертон, той самой Сильвии из бессмертного цикла сонетов Винсента Рендла, миссис Э. из «Жизни и писем». Её имя было запечатлено в лучших образцах английской поэзии XIX века — да и вообще всех веков, как всё ещё полагал Дэньерс с высоты своего более зрелого суждения. Первое чтение некоторых стихов — «Антиноя», «Пии де Толомеи», «Сонетов к Сильвии» — стало вехами в его духовном становлении; и казалось, что эти строки лишь прибавляли в глубине, благородстве и скрытом смысле по мере того, как читатель обогащал их толкование собственным жизненным опытом и более чутким душевным строем. Если в юности он воспринимал лишь совершенную, почти строгую красоту формы, тонкую перекличку гласных, напор и полноту лирического чувства, то теперь трепетал перед ёмкостью каждой строки, намёками каждого слова; его воображение неустанно бродило по новым тропам мысли, ведомое предчувствием того, что за уже открытым таятся ещё более дивные дали. В колледже Дэньерс получил премию за эссе о поэзии Рендла (как раз в год кончины великого поэта); первые свои стихи поры «бури и натиска» он слагал по тем размерам, что ввёл в английское стихосложение Рендл; а когда два года спустя вышли «Жизнь и письма» и Сильвия из сонетов обрела плоть в образе миссис Э., он перенёс своё преклонение перед Рендлом и на женщину, вдохновившую не только эти божественные стихи, но и такую игривую, нежную, ни с чем не сравнимую прозу.

Дэньерс так и не забыл тот день, когда миссис Меморолл ненароком обмолвилась, что знакома с миссис Энертон. Он знал миссис Меморолл около года и несколько свысока причислял её к тем дамам, что устраивают дешёвые паломничества к знаменитостям; и вот однажды днём, опуская второй кусочек сахара ему в чай, она заметила:

— На этот раз всё правильно? Вы почти столь же придирчивы, как Мэри Энертон.

— Мэри Энертон?

— Да, вечно не могу запомнить, как она пьёт чай. То ли с лимоном и сахаром, то ли с лимоном без сахара, то ли со сливками без того и другого; причём всё это надо положить в чашку до того, как нальёшь чай, а если ошиблась — начинай сначала. Полагаю, так пил чай Винсент Рендл, и для неё это стало священным ритуалом.

— Вы знакомы с миссис Энертон? — воскликнул Дэньерс, возмущённый столь легкомысленной фамильярностью по отношению к привычкам его божества.

— «Неужто наяву я Шелли зрел?» Помилуйте, конечно! Мы вместе учились — она ведь американка, вы знаете. Почти год прожили в одном пансионе близ Тура; потом она вернулась в Нью-Йорк, и я не видела её до самого её замужества. Они с Энертоном провели зиму в Риме, когда мой муж служил при нашем посольстве, и она часто бывала у нас. — Миссис Меморолл мечтательно улыбнулась. — Это была та самая зима.

— Зима, когда они встретились?

— Именно. Но, к несчастью, я уехала из Рима как раз перед их знакомством. Досадно, правда? Я вполне могла бы попасть в «Жизнь и письма». Вы помните, он упоминает эту глупую мадам Водки, в чьём доме впервые увидел её.

— И вы часто виделись после этого?

— При жизни Рендла — нет. Знаете, она почти всё время жила в Европе, и хотя я время от времени навещала её, когда бывала за границей, она казалась настолько погружённой в себя, столь занятой, что чувствуешь себя лишней. По правде говоря, её интересовали только его друзья — от своих прежних знакомых она постепенно отдалилась. Теперь, конечно, всё иначе: она отчаянно одинока, стала изредка мне писать, а в прошлом году, узнав, что я еду в Европу, позвала меня встретиться в Венеции, и я провела с ней неделю.

— А Рендл?

Миссис Меморолл покачала головой с улыбкой:

— О, мне ни разу не позволили даже взглянуть на него; никто из её старых друзей с ним не встречался, разве что случайно. Злые языки болтают, будто потому-то она так долго его и удерживала. Если кто-то заходил, когда он был там, его тут же уводили в кабинет Энертона, и муж стоял на страже, пока незваный гость не уйдёт. Энертон, знаете ли, выставлял себя куда более смешным, чем его жена. Мэри была слишком умна, чтобы терять голову — или, по крайней мере, показывать это, — но Энертон не мог скрыть гордости от такой победы. Я видела, как Мэри вздрагивала, когда он называл Рендла «наш поэт». За обеденным столом Рендлу всегда отводилось особое место, подальше от сквозняка и не слишком близко к огню; у него была собственная шкатулка с сигарами, к которой никому не дозволялось прикасаться, и отдельный письменный стол в гостиной Мэри. А Энертон вечно рассказывал о чудачествах великого человека: о том, как тот ни за что не соглашался обрезать кончики сигар, хоть сам Энертон подарил ему золотую гильотинку со звёздчатым сапфиром; о том, какой кавардак царил на его столе и как горничной было строго-настрого велено приносить корзину для бумаг хозяйке, прежде чем выбросить мусор, — вдруг туда случайно попали бессмертные стихи!

— Но супруги Энертон так и не разошлись?

— Разошлись? Боже упаси! Он бы ни за что не оставил Рендла! Да и жену он очень любил.

— А она?

— О, она понимала, что ему суждено выглядеть нелепо, и не мешала его естественным наклонностям.

От миссис Меморолл Дэньерс также узнал, что миссис Энертон, чей муж умер за несколько лет до поэта, теперь делила своё время между Римом, где у неё была небольшая квартира, и Англией, куда она изредка наезжала погостить у тех друзей, что остались от Рендла. Какое-то время после его смерти она готовила к публикации юношеские сочинения, завещанные её попечению; однако, закончив эту работу, осталась без определённого занятия, и во время последней встречи миссис Меморолл нашла её вялой и подавленной.

— Она слишком тоскует по нему — её жизнь опустела. Я так ей и сказала: ей нужно выйти замуж.

— О!

— А почему бы и нет? Она ещё молодая женщина — во всяком случае, многие назвали бы её молодой, — вставила миссис Меморолл, бросив попутный взгляд в зеркало. — Почему не смириться с неизбежным и не начать всё сначала? Ни вся королевская конница, ни вся королевская рать не вернут Рендла к жизни — к тому же она и за него не пошла, когда была такая возможность.

Дэньерс поморщился от столь грубого прикосновения к своему кумиру. Неужели миссис Меморолл не понимала, каким жалким фарсом стал бы подобный брак? Представить только, что Рендл «возвращает честное имя» Сильвии — ведь именно так посмотрел бы на это свет! Как опошлило бы их прошлое подобное искупление греха — всё равно что подвергнуть грубой «реставрации» шедевр! И сколь тонким должно было быть душевное устройство женщины, которая, вопреки пересудам и, возможно, собственному тайному влечению, предпочла остаться в веках Сильвией, а не миссис Винсент Рендл!

С того дня миссис Меморолл приобрела в глазах Дэньерса особую ценность. Она напоминала том пространных мемуаров без оглавления, сквозь который он терпеливо продирался в надежде отыскать среди вороха пыльной болтовни драгоценное упоминание о предмете своих дум. Когда несколько месяцев спустя он выпустил свою первую тоненькую книжку, куда наряду с десятком несколько вымученных критических очерков вошла и переработанная студенческая статья о Рендле, он преподнёс экземпляр миссис Меморолл; а та при следующей встрече ошеломила его известием, что отослала книгу миссис Энертон.

Миссис Энертон вскоре прислала вежливую благодарность. Дэньерсу выпала честь прочесть эти несколько строк, в которых — сухим тоном, выдававшим привычку отвечать на подобные излияния, — она отметила «чуткость и проницательность» автора, написав, как она «рада возможности» и тому подобное. Он ушёл разочарованным, сам толком не зная, чего ещё ожидал.

Следующей весной, собираясь в Европу, он получил от миссис Меморолл рекомендации буквально ко всем — от архиепископа Кентерберийского до Луизы Мишель. Однако рекомендательного письма к миссис Энертон среди них не оказалось: из прежних разговоров Дэньерс знал, что Сильвия не выносит людей «с письмами». Знал он и то, что летом она путешествует и вряд ли вернётся в Рим до конца его отпуска, так что на встречу с нею он даже не рассчитывал.

И вот дама, чьё появление нарушило его уединённую трапезу в ресторане отеля «Вилла д’Эсте», села так, что её профиль чётко вырисовывался на фоне окна; выпуклый лоб, тонкий с горбинкой нос и строгие, капризные губы напоминали силуэт Марии-Антуанетты. В её одежде и движениях — в самом повороте запястья, когда она наливала себе кофе, — Дэньерс угадал ту же взыскательность, то же невольное отторжение всего пошлого и заурядного. Перед ним была женщина, знавшая и безмерную скуку, и глубочайший интерес к жизни. Официант подал ей газету «Il Secolo»; склонившись над ней, она показала тронутые сединой волосы, зачёсанные со лба назад, но стан её был прям и строен, сохраняя бесценное девичье изящество.

Поток англосаксонских путешественников ещё не хлынул к озёрам, и, если не считать пары итальянских семейств да горбатого юноши с аббатом, мраморные залы Виллы д’Эсте были предоставлены в полное распоряжение Дэньерса и этой дамы.

Вернувшись с утренней прогулки по холмам, он увидел её за столиком у самой кромки озера. Она писала; рядом лежала стопка книг и газет. Вечером они снова встретились в саду. Он вышел выкурить сигарету перед обедом и под тёмными сводами каменных дубов, возле ступеней к лодочной пристани, застал её облокотившейся на парапет над водой. Услышав шаги, она обернулась. На голову её был наброшен чёрный кружевной шарф, и в этом строгом обрамлении лицо казалось тонким и несчастным. Позже он вспомнил, что в её глазах, встретившихся с его взглядом, читалась не столько печаль, сколько глубокая неудовлетворённость.

К его изумлению, она шагнула ему навстречу с останавливающим жестом.

— Мистер Льюис Дэньерс, если не ошибаюсь?

Он поклонился.

— Я миссис Энертон. Я увидела ваше имя в списке постояльцев и хотела поблагодарить вас за статью о поэзии мистера Рендла — вернее, сказать, как высоко я её оценила. Прошлой зимой эту книгу мне прислала миссис Меморолл.

Она говорила ровным, меланхоличным тоном, словно привычка произносить дежурные фразы лишила её голос живых интонаций, но улыбка её была очаровательна. Они присели на каменную скамью под дубами, и она призналась, какое удовольствие доставил ей его очерк. Она нашла его лучшим во всей книге и была уверена, что в него он вложил куда больше души, чем в остальные; разве она ошиблась, предположив, что поэзия мистера Рендла оказала на него глубочайшее влияние? Pour comprendre il faut aimer — чтобы понять, нужно любить, — и ей показалось, что в некоторых отношениях он проник в сокровенный замысел поэта глубже всех прочих критиков. Разумеется, некоторых вопросов он не коснулся; какие-то грани этого многогранного ума, возможно, ускользнули от него…

— Но вы ведь ещё так молоды, — мягко заключила она, — и нельзя требовать от вас того жизненного опыта, без которого невозможно полное понимание.

II

Она провела на Вилле д’Эсте целый месяц, и Дэньерс виделся с ней каждый день. Она выказывала неподдельное удовольствие от его общества — удовольствие, столь явно основанное на их общем преклонении перед Рендлом, что молодой человек мог наслаждаться им, не опасаясь впасть в самообольщение. Поначалу он был лишь ещё одной крупицей ладана на алтаре её ненасытного божества; но постепенно в их общение проникла более личная нота. Пусть она по-прежнему благоволила к нему лишь потому, что он ценил Рендла, она всё же заметно выделяла его из толпы почитателей.

Её отношение к памяти великого человека казалось Дэньерсу безупречным. Она не выставляла напоказ свою роль, но и не отрекалась от неё. Для тех, кто знал и понимал, она открыто оставалась Сильвией, но в её поведении не было и тени позы Эгерии. Она часто говорила о книгах Рендла, но редко — о нём самом; в её неисчерпаемых воспоминаниях не слышалось ни посмертной супружеской ревности, ни собственнических интонаций. Об интеллектуальной жизни мэтра, о его привычках мыслить и работать она готова была рассуждать бесконечно. Ей была ведома история каждого стихотворения: какой пейзаж или случай вызвал к жизни тот или иной образ, сколько раз переставлялись слова в строке, как долго поэт искал нужный эпитет и что наконец навело его на след; она могла растолковать даже ту тёмную строчку, что служила мукой для критиков и радостью для недоброжелателей — последнюю строку «Старого Одиссея».

Дэньерс чувствовал, что в этих беседах она не просто повторяет чужие мысли. Если её личность и казалась слитой с личностью Рендла, то лишь потому, что мыслили они одинаково, а не потому, что он думал за неё. Потомки склонны видеть в женщинах, воспетых поэтами, лишь случайные колышки, на которые те развешивали свои венки; но ум миссис Энертон был подобен благодатной почве, где воображение Рендла неизбежно пускало корни и расцветало. Дэньерс начал понимать, сколь многими нитями своей сложной духовной ткани поэт был обязан гармоничному слиянию её натуры с его собственной; в некотором смысле Сильвия сама создала «Сонеты к Сильвии».

Быть хранителем внутреннего мира Рендла, ключом к святилищу, поначалу казалось Дэньерсу настолько всеобъемлющей привилегией, что по мере сближения с миссис Энертон он ощущал себя вторгшимся в жизнь, и без того переполненную до краёв. Какое место могло найтись среди столь величественных воспоминаний для такой скромной фигуры, как он сам? И вдруг он понял, что миссис Меморолл была права: его счастливая приятельница не просто тосковала — она мучилась от скуки.

— Вам досталось больше, чем любой другой женщине! — воскликнул он однажды, и её улыбка язвительно озарила его оплошность.

Глупец, как он не заметил, что ей досталось мало! Что она ещё молода — разве годы имеют значение? — нежна, человечна, что она женщина; а живым нужны живые.

После этого, поднимаясь по аллеям террасного парка, отдыхая в полуразрушенных беседках-ротондах или наблюдая сквозь трепет листвы за далёким синим блеском озера, они уже не всегда толковали о Рендле или литературе. Она побуждала Дэньерса говорить о себе, доверять ей свои стремления; она задавала вопросы — то испытанное средство, которым мудрая женщина заменяет советы.

— Вы должны писать, — произнесла она, расточая самую изысканную лесть, какую только могут изречь человеческие уста.

Разумеется, он намеревался писать — почему бы и ему не создать нечто великое? По меньшей мере, сделать всё, на что он способен, с твёрдым решением с самого начала: его лучшее должно стать лучшим вообще. Ничто меньшее не казалось возможным, когда в ушах звучало её напутствие. Как тонко она разгадала его, как возвысила и распутала его смутные амбиции, коснувшись его духа пробуждающим творческим словом: «Да будет свет!»

Шёл последний день их совместного пребывания, и он чувствовал себя одновременно безнадёжно потерянным и счастливым.

— Вам непременно нужно написать о нём книгу, — мягко продолжала она.

Дэньерс вздрогнул: его начинала раздражать привычка Рендла являться без стука.

— Вы просто обязаны это сделать, — настаивала она. — Полное, всестороннее исследование: его стиль, его замысел, его философия жизни и искусства. Никто другой не сделает этого лучше.

Он растерянно смотрел на неё. Внезапно — посмел ли он догадаться?

— Без вас я не смогу, — пролепетал он.

— Я помогу вам… Конечно, я буду вам помогать.

Они сидели молча, глядя на гладь озера.

Расставаясь, они условились, что через шесть недель он приедет к ней в Венецию. Там они и обсудят будущую книгу.

III

Озеро Изео, 14 августа.

Прощаясь с вами вчера, я обещала вернуться в Венецию через неделю — и дать вам ответ. Я была неискренна: я вовсе не собиралась возвращаться в Венецию и не хотела больше видеть вас. Я бежала от вас — и намерена бежать дальше! Если на это не способны вы, это должна сделать я. Кто-то ведь должен спасти вас от брака с разочарованной женщиной… ну, вы говорите, что годы не в счёт, да и к чему их считать, раз вы всё равно на мне не женитесь?

Вот что я не посмела сказать вам в лицо при встрече. Вы не должны жениться на мне. Мы провели в Венеции целый месяц (какой это был прекрасный месяц, не правда ли?), и теперь вы должны вернуться домой и написать книгу — любую книгу, только не ту, о которой мы с вами так и не заговорили! — а я останусь здесь, позируя среди своих воспоминаний, точно некий женский извод Титона. Какая невыносимая тоска в этом вынужденном бессмертии!

Но вы должны узнать правду. Вы мне дороги — или, по крайней мере, мне так дорога ваша любовь, — что я обязана открыть её вам.

Вы полагали, будто для вас нет надежды лишь потому, что меня любил Винсент Рендл. Что я сполна получила всё, чего желала, — разве не так вы говорили? Как только мужчина начинает думать, будто понимает женщину, он может быть уверен, что не понимает ничего! Для вас нет надежды именно потому, что Винсент Рендл никогда меня не любил. Я так и не получила того, чего жаждала, и никогда, никогда, никогда не унижусь до того, чтобы довольствоваться чем-то меньшим.

Начинаете ли вы понимать? «Так всё это было обманом?» — спросите вы. Нет, всё было настоящим, но лишь до известного предела. Вы молоды — вы ещё не научились различать те тысячи неуловимых знаков, по которым пробираешься сквозь лабиринт человеческой природы; но разве вам ни разу не показалось странным, что я никогда не рассказывала вам о нём забавных мелочей? О его привычке, например, вертеть нож для бумаги между пальцами во время разговора; о его страсти собирать чистые оборотные стороны писем; о его слабости к землянике, мелкой и терпкой альпийской землянике; о его детском восторге перед акробатами и жонглёрами; о том, как он неизменно обращался ко мне «вы — дорогая вы» в начале каждого письма… Я ведь не обмолвилась об этом ни единым словом, верно? Неужели вы думаете, что я удержалась бы, если бы он любил меня? Тогда эти милые пустяки принадлежали бы мне, были бы частью моей жизни — нашей жизни, — они вырывались бы помимо воли (ведь только несчастная женщина всегда сдержанна и полна достоинства). Но никакой «нашей жизни» никогда не существовало; до самого конца это были лишь «наши жизни»…

Если бы вы знали, какое это облегчение — открыть наконец кому-то правду! Вы проявите терпение, вы позволите мне причинить вам боль! Я уже никогда не буду так одинока, раз теперь хоть кто-то обо всём знает.

Позвольте мне начать с самого начала. Когда я впервые встретила Винсента Рендла, мне не исполнилось и двадцати пяти. Это было двадцать лет назад. С той поры и до самой его смерти, пять лет назад, мы были близкими друзьями. Он отдал мне пятнадцать лет — пожалуй, лучшие пятнадцать лет своей жизни. Свет, как вам известно, считает, что свои величайшие поэмы он создал именно в эти годы; принято думать, что я «вдохновляла» его, и в каком-то смысле так оно и было. С самого начала между нами возникло почти совершенное интеллектуальное согласие; мой ум казался ему (как мне представляется) превосходно настроенным инструментом, на котором он никогда не уставал играть. Кто-то передал мне его слова о том, что я «всегда всё понимаю»; это единственная похвала, которую я когда-либо от него слышала. Я даже не знаю, находил ли он меня хорошенькой, хотя вряд ли моя внешность была ему неприятна, ведь он терпеть не мог уродливых людей. Как бы то ни было, он привык проводить со мной всё больше времени. Ему нравился наш дом, наши порядки ему подходили. Он был нервным, раздражительным; люди утомляли его, и всё же одиночества он не выносил. У нас он находил прибежище. Когда мы путешествовали, он ехал с нами; зимой снимал жильё по соседству с нами в Риме. В Англии или на континенте он неизменно проводил с нами добрую часть года. В мелочах я могла быть ему полезной; он стал зависим от меня. В разлуке он писал мне беспрестанно — ему хотелось делиться со мной всем, что он делал и о чём думал; он сгорал от нетерпения узнать моё мнение о каждой новой прочитанной им книге; я была частью его духовной жизни. Беда заключалась в том, что мне хотелось быть чем-то большим. Я была молодой женщиной и любила его — не потому, что он был Винсентом Рендлом, а просто потому, что он был собой!

Пошли, разумеется, сплетни: я стала «миссис Энертон Винсента Рендла»; когда появились «Сонеты к Сильвии», все зашептались, что Сильвия — это я. Куда бы он ни шёл, приглашали и меня; люди заискивали передо мной в надежде познакомиться с ним; в Лондоне дверной колокольчик не смолкал ни на минуту. Пожилые аристократки, тщеславные хозяйки салонов, влюблённые девицы и начинающие писатели осыпали меня знаками внимания. Я упивалась этим успехом, зная, что за ним стоит: все они верили, будто Рендл в меня влюблён! Знаете, порой они чуть ли не убеждали в этом и меня саму. О, каких только глупостей я себе не напридумывала! Вы не представляете, какие оправдания изобретает женщина для мужчины, который не говорит ей о любви, — жалкие доводы, несостоятельность которых она мгновенно раскусила бы, прибегни к ним любая другая! Но всё это время в глубине души я знала: ему нет до меня дела. Я знала бы это, даже признавайся он мне в любви каждый божий день. Я не могла понять, знает ли он, о чём судачат за нашей спиной: он так мало слушал чужие пересуды, а услышав, беспокоился ещё меньше. Со мной он всегда был предельно честен и прям; он относился ко мне так, как мужчина относится к мужчине; и всё же порой мне казалось, что он должен видеть: для меня всё иначе. Если он и замечал, то не подавал виду. Возможно, он просто не обращал внимания — я уверена, он вовсе не желал быть жестоким. Он никогда не ухаживал за мной; его вины не было в том, что мне хотелось большего, чем он мог дать. «Сонеты к Сильвии», скажете вы? Но что они такое? Космическая философия, а не любовная лирика; гимн Женщине вообще, а не конкретной женщине!

Но как же письма? Ах, эти письма! Что ж, признаюсь начистоту. Вы замечали пропуски в письмах — как раз в тех местах, где тон, казалось бы, вот-вот станет теплее? Критики, как вы помните, расхваливали издателя за похвальную деликатность и тонкий вкус (столь редкие в наши дни!), проявившиеся в изъятии из переписки всех личных намёков, всех тех détails intimes, которые должно скрывать от досужих глаз публики. Они имели в виду, конечно же, звёздочки в письмах к миссис Э. Эти письма готовила к печати я сама: то есть я переписывала их для издателя и время от времени вставляла строчку звёздочек, чтобы создать видимость купюр. Понимаете? Звёздочки были обманом — вырезать было нечего.

Только женщина способна понять, через что мне пришлось пройти за те годы: приступы бунта, когда мне казалось, что я должна порвать со всем этим, бросить ему правду в лицо и больше никогда его не видеть; неизбежный откат назад, когда мысль о невозможности видеть его казалась единственной невыносимой вещью на свете, и я замирала от страха, как бы неосторожный взгляд или слово не нарушили хрупкое равновесие нашей дружбы; глупые дни, когда я тешила себя иллюзией, будто он должен меня любить, раз все вокруг так считают; долгие периоды оцепенения, когда мне было уже всё равно, любит он меня или нет. А меж этих мучительных дней выпадали другие, когда наше интеллектуальное единение было столь полным, что я забывала обо всём на свете, упиваясь упоением полёта на крыльях его мысли. В такие мгновения казалось, будто разверзлись небеса…