Eburek Зависть

Алексей встретил её домашним теплом, которое после сегодняшнего визита казалось не успокаивающим, а раздражающе мелким. В квартире пахло его супом – не борщом, а чем-то лёгким, овощным, с имбирём и лемонграссом. Он экспериментировал. Настроение у него было приподнятое, даже возбуждённое. Он ходил по кухне, что-то помешивая, напевая под нос, и его энергичная, почти мальчишеская неусидчивость резала её по нервам. Она хотела тишины, темноты и чтобы её оставили в покое со всеми этими «уютными семейными картинками».

– Ну как мама? – спросил он, наливая ей суп в глубокую белую тарелку. Посуда была простой, икеевской, но он подавал еду с такой заботой, будто это было произведение искусства.

– Как всегда, – отрезала она, садясь за стол. – Рассказывала про дочь соседки, которая за англичанина вышла. Теперь пьёт чай в Лондоне. И про то, как мне нужно быть поскромнее и не высовываться.

– Ох, – Алексей сел напротив, его лицо стало серьёзным. – Прости, что посылаю тебя туда одну. В следующий раз точно поеду с тобой. Отвлеку её пирогами и разговорами о футболе.

– Она футбол не смотрит, – мрачно сказала Инвидия, пробуя суп. Он был действительно вкусным. Свежим. Дорогим по составу. Но это не делало его лучше.

– Ну, о чём-нибудь ещё. О ремонте в подъезде. Это её вечная больная тема, – он улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку. Его улыбка была открытой, тёплой. Она когда-то влюбилась в эту способность находить свет даже в самом сером дне. Сейчас это выглядело как легкомыслие. Как непонимание суровой реальности, в которой выживают, а не улыбаются.

Они доели почти молча. Инвидия отвечала односложно, погружённая в свои мысли. Её внутренний диалог был отравлен сегодняшним днём. Образ Лондонской Аллочки, простой девчонки из соседнего подъезда, теперь пьющей «настоящий английский чай», мешался с блеском серёг Лики и холодным прищуром Святослава. Мир казался огромным аукционом, где разыгрывали лоты под названием «Успешная жизнь», а у неё на счету было слишком мало валюты. И даже этот уютный ужин, этот добрый, любящий муж – всё это было каким-то… запасным вариантом. Тем, что получают те, кому не хватило смелости или везения вытянуть счастливый билет на главный приз.

Помыв посуду (он мыл, она вытирала – их старый, почти ритуальный тандем), они перебрались в гостиную. Алексей включил негромко джаз, погасил верхний свет, оставив только торшер. Создавал атмосферу. Раньше это её умиляло. Сейчас она видела в этом наивную попытку играть во «взрослую, красивую жизнь» на фоне их ипотечной однушки с видом на соседнюю панельку.

Он сел рядом с ней на диван, но не обнял, а как бы приготовился к серьёзному разговору. Его лицо в мягком свете торшера стало сосредоточенным, почти суровым.

– Ид, мне нужно с тобой поговорить, – начал он. – Очень серьёзно.

Её внутренний радар тревоги, всегда настроенный на поиск угроз, включился на полную мощность. Что случилось? Работа? Здоровье? Деньги? Она напряглась.

– Я слушаю.

Он глубоко вздохнул, как бы собираясь с силами.

– Я принял решение. Окончательное. Я ухожу из «Горпроекта».

В воздухе повисла тишина, нарушаемая только тихим саксофоном из колонок. Инвидия не поняла сразу.

– Ты… что? Увольняешься?

– Да. Не сразу, конечно. Потребуется много времени на передачу дел. Но я ухожу. – В его глазах горел тот самый огонь, который она видела, когда он говорил о конкурсе со скамейкой. Но сейчас огонь был сильнее, увереннее.

– Но… почему? – её голос прозвучал глухо. В голове уже завывала сирена: Деньги! Стабильность! Ипотека!

– Потому что я задыхаюсь там, – сказал он просто, без пафоса. – Я проработал там восемь лет. Восемь лет я рисую типовые коробки для сетевых ритейлеров и убогие «элитные» фасады для нуворишей, у которых вкус на уровне золотого унитаза. Мои идеи рубят на корню, потому что «дорого» или «не по техзаданию». Я перестал быть архитектором. Я стал чертёжником, винтиком в конвейере по производству говна. Извини за выражение.

Он говорил горячо, его руки двигались, вычерчивая в воздухе невидимые проекты.

– Я не чувствую, что живу. Я умираю по капле каждый день, когда вижу, как мои наброски, мои задумки, всё, чему я учился, во что верил, превращаются в уродливые, бездушные коробки. Я не для этого…

– И что ты собираешься делать? – перебила она, и её голос прозвучал резче, чем она планировала. – Искать другую фирму?

– Нет, – он твёрдо покачал головой. – Я открываю своё бюро. Маленькое. Свое. Буду брать частные заказы. В первую очередь – тот конкурс, если выиграю. Это станет отличным стартом. А потом… проектирование частных домов, может, небольшие общественные пространства, может, даже арт-объекты. Всё, что будет дышать, жить, что будет нести смысл, а не только функцию.

Он смотрел на неё, и в его взгляде была надежда. Надежда на понимание, на поддержку, на то, что она разделит его мечту. Он ждал, что она увидит в этом не риск, а возможность. Шанс на то, чего он так долго ждал.

А в голове у Инвидии царил хаос. Паника, холодная и тошнотворная, сжимала желудок. Мысли неслись обрывками, каждая – как удар ножа.

Своё бюро. Фриланс. Нестабильный доход. А ипотека? А плата за «Рельеф»? А новые вещи? А что, если не получится? Мы будем жить на одну мою зарплату? А если меня уволят? Что скажут люди? Что муж – фрилансер, «сам себе хозяин», а по сути – безработный? Что скажет мать? «А у соседки зять в офисе солидном работает, а твой… на вольных хлебах». Что скажут Лика, Настя, Катя? «А что твой Алексей? А, он там что-то своё пытается открыть… Ну-ну, сложно сейчас». Они будут смотреть на неё с жалостью. С тем же выражением, с каким она сама смотрела на Марью с её контейнером. Она окажется на их социальной лестнице на ступеньку ниже. А может, и на две.

Её лицо стало каменным. Всё тепло, вся мягкость, которые он пытался создать, испарились.

– Ты с ума сошёл? – тихо спросила она. Тише, чем играл саксофон.

Огонь в его глазах померк, но не погас.

– Я, наконец, пришёл в здравый рассудок. Я больше не могу.

– А как же стабильность, Алексей? – её голос зазвучал выше, в нём появились металлические нотки. – У нас кредиты! Ипотека! Жизнь! Ты думал об этом? Или ты думаешь, что я буду одна тянуть всё на себе, пока ты будешь играть в «свободного художника»?

– Я не буду играть! – он повысил голос, впервые за долгое время. – Я буду работать! Вкалывать в десять раз больше! Но это будет моя работа! Мои проекты! Я не прошу тебя тянуть всё на себе. Первое время будет тяжело, да. Но я уже веду переговоры о двух частных заказах. Маленьких, но это начало. А если выиграю конкурс…

– Скамейка! – вырвалось у неё с презрительным смешком. – Ты строишь свои планы на скамейке, Алексей! Не на небоскрёбе, не на торговом центре, а на скамейке в парке! На что мы сможем рассчитывать? На благодарность от бабушек? Ты думаешь, это прокормит нас?

– Это не просто скамейка! – он вскочил с дивана, его лицо покраснело от обиды и гнева. – Это принцип! Это возможность показать, на что я способен! Это билет в другую жизнь!

– В какую другую? В жизнь, где мы будем считать каждую копейку до зарплаты? Где я не смогу себе позволить новое пальто, потому что твоё «бюро» будет есть все деньги? – она тоже встала, и они стояли друг напротив друга, как два врага на поле боя. Вечерний уют был разорван в клочья. – Ты эгоист! Ты думаешь только о своих амбициях, своих хотелках, а не о нашей семье, не о нашем будущем! Тебе просто надоело быть взрослым, и ты хочешь снова поиграть в мечты, как студент!

Она видела, как её слова бьют в него, как каждая фраза – как пуля. Видела, как гаснет свет в его глазах, уступая место сначала недоверию, потом боли, а потом – холодному, отстранённому пониманию. Он отступил на шаг, как будто между ними внезапно выросла стеклянная стена.

– Так вот как ты это видишь, – произнёс он тихо, почти шёпотом. – Игра в мечты.

– А как ещё? – она не сдавалась, её захлёстывала волна собственной правоты, подпитанная страхом и годами усвоенных «правильных» установок. – Посмотри на реальность! Вот Сергей, твой однокурсник. Он остался в большой фирме, не метался. И что? Он уже партнёр в «Горпроекте»! У него квартира в центре, машина, он ездит на конференции в Европу! А ты? Ты хочешь променять это на какую-то авантюру!

Имя Сергея прозвучало как последний, смертельный удар. Алексей смотрел на неё, и в его взгляде не было уже ни злости, ни обиды. Была лишь усталая, бесконечная пустота.

– Сергей, – повторил он. – Партнёр в «Горпроекте». Который штампует архитектурный мусор. Да, у него квартира и машина. И язва желудка в тридцать пять лет, и жена, которую он на прошлой неделе выгнал из дома за то, что она потратила слишком много на шубу. Прекрасная картинка, Инвидия. Прямо образец для подражания.

Он повернулся и медленно пошёл из гостиной. Его спина, обычно прямая и уверенная, сейчас выглядела сгорбленной.

– Алексей, подожди…

– Нет, – он обернулся на пороге. Его лицо было пепельным. – Я всё понял. Ты хочешь стабильности. Хочешь, чтобы у тебя был муж-партнёр из солидной фирмы. Чтобы можно было хвастаться перед своими подругами и мамой. Чтобы всё было «как у людей». Мои мечты, моё удушье, моё желание жить, а не выживать – это для тебя не аргумент. Это «игра». Хорошо. Играй одна.

Он вышел, и через мгновение она услышала, как в дальнем кабинете тихо щёлкнул замок. Он закрылся. Физически и метафорически.

Инвидия осталась стоять посреди гостиной. Музыка все ещё играла – томный, грустный блюз, который теперь звучал как насмешка. Торшер отбрасывал её огромную, искажённую тень на стену. Она дрожала. Всё внутри дрожало от адреналина, от гнева, от страха, который теперь, после его ухода, накрыл её с новой силой.

Что она наделала?

Мысль проскочила, как спасительная соломинка, но её тут же затопили другие, более громкие.

Он не прав. Он инфантил. Он не думает о будущем. Он хочет рисковать нашим благополучием ради своих иллюзий. Я права. Я должна была его остановить. Он одумается.

Но почему тогда на душе было так холодно и пусто? Почему его последний взгляд, полный не боли даже, а разочарования, жёг её сильнее любой ссоры?

Она машинально выключила музыку, зашла в спальню и включила свет. Яркий, безжалостный свет люстры. И увидела себя в большом зеркале гардеробной.

Женщина в дорогой, но помятой домашней одежде. Лицо – бледное, с резкими складками у рта и между бровей. Глаза – широко распахнутые, в них читался испуг, но не раскаивающийся, а скорее оборонительный. Она подошла ближе, вплотную к зеркалу, как делала это утром, рассматривая морщинки. Но сейчас она смотрела не на кожу. Она смотрела в глаза своему отражению.

Кто ты? – спросил внутренний голос. Что ты сделала?

И в ответ поплыли оправдания, знакомые, выученные наизусть.

Я защищала наш дом. Нашу стабильность. Я думаю о практичных вещах. Он – витает в облаках. У него нет чувства ответственности. Он ограниченный. Да, ограниченный. Он не видит дальше своего мольберта. Не понимает, как устроен мир. Мир – это жёсткая конкуренция, это деньги, это статус. А он хочет делать «осмысленные арт-объекты». В мире, где ценятся только цена и логотип! Он наивен. Как ребёнок.

Чем больше она думала, тем больше злилась. Но злилась теперь не на него, а на саму себя – за эту дрожь внутри, за эту чёрную дыру, которая открылась в груди после его ухода. Злость была проще. Она согревала.

Она смотрела в зеркало и видела не женщину, которая только что оттолкнула человека, готового поделиться с ней самым сокровенным. Она видела жертву. Жертву его эгоизма, его безрассудства, его нежелания жить по правилам.

Он не понимает меня, – решила она с ледяной ясностью. Он не понимает, что такое давление. Что такое необходимость всё время быть на высоте, соответствовать, не ударить в грязь лицом. Он живёт в своём уютном мирке творчества, а я тащу на себе реальный мир – с его счетами, с его сравнениями, с его безжалостной оценкой. И вместо поддержки он подкладывает мне под ноги мину нестабильности. Как он смеет?

Её отражение в зеркале казалось чужим. Искажённым обидой и чувством собственной правоты. Красивая оболочка, внутри которой клокотала ядовитая смесь страха, зависти и невероятной, всепоглощающей гордыни. Гордыни, которая говорила: Я знаю, как надо. Я – прагматик. Я – взрослая. А он – нет.

Она отвернулась от зеркала, не в силах больше смотреть. Разделась, надела ночную рубашку и легла в постель. С его стороны было пусто и холодно. Она легла на самый край, спиной к центру кровати, к тому месту, где обычно спал он.

В квартире стояла гробовая тишина. Из-за двери кабинета не доносилось ни звука. Он не вышел даже выпить воды.

Инвидия лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Внутри бушевала война. Одна часть кричала, что она чудовище, что она раздавила его мечту, что нужно встать, пойти, постучать, извиниться, обнять, сказать, что она верит в него. Другая, более громкая и укоренённая, твердила: «Ты права. Ты спасаешь семью от краха. Он одумается и поблагодарит тебя. Все так живут. Мечты – для глупцов. Реальность – для сильных».

И снова, как в детстве, в квартире матери, ценность поступка определялась не чувствами, не любовью, а внешними критериями: «Что скажут люди?», «На что мы будем жить?», «А вот Сергей…»

Она закрыла глаза, пытаясь заглушить этот шум. Перед внутренним взором проплывали картины: восторженное лицо Алексея, когда он рассказывал о конкурсе; его счастливые глаза за утренним кофе; его спина, уходящая в кабинет сегодня… И тут же – презрительная ухмылка Лики, если бы та узнала; обеспокоенное лицо матери; снисходительные взгляды коллег. Мир её страхов был гораздо ярче, гораздо реальнее, чем мир его надежды.

Она перевернулась на другой бок, лицом к окну. В стекле отражалась тёмная комната и её одинокий силуэт на кровати. Она была права. Она должна была быть сильной за двоих. Он её не понимал. Его ограниченность, его наивность – вот проблема. Она не виновата, что он не хочет расти, взрослеть, брать на себя ответственность по-настоящему.

Убеждая себя в этом, она чувствовала, как каменеет внутри. Чувства замораживались, уступая место привычной, холодной решимости. Решимости выживать. Решимости соответствовать. Решимости не стать той, на кого смотрят с жалостью.

Она не услышала, как через час тихо открылась дверь кабинета, и Алексей, взяв подушку и плед, прошёл в гостиную. Она уже спала беспокойным, поверхностным сном, в котором ей снилось, что она бежит по бесконечной лестнице, а все, кого она знает, стоят на ступенях выше и смотрят на неё сверху вниз. И смеются.

А в зеркале спальни, поймав первый луч утреннего солнца, по-прежнему отражалась пустая половина кровати. И трещина в их когда-то общей жизни, начавшаяся с разговора о скамейке, теперь зияла чёрной, бездонной пропастью, через которую уже не было моста. Только два одиноких берега. И зеркало, в котором каждый видел лишь вину другого.