Eburek Зависть

Глава 5

Суббота наступила сонная и бесцветная. После вчерашнего фитнес-надрыва всё тело ныло приятной, тягучей болью, но душа была пуста и тяжела, как после похмелья. Инвидия лежала в постели, глядя в потолок, и слушала, как Алексей возится на кухне – звенела посуда, шипел тостер. Его субботний ритуал: «ленивый завтрак», который он превращал в маленький праздник – яичница-глазунья с аккуратными помидорками черри, авокадо, который он мастерски резал тончайшими ломтиками, свежевыжатый апельсиновый сок. Когда-то это умиляло её. Сейчас раздражало. Ей хотелось тишины и чтобы никто не лез в душу с этой своей здоровой, размеренной жизнью. Его жизнь казалась ей такой… плоской. Лишенной остроты, амбиций, того самого жгучего желания вырваться вперёд, обогнать, доказать.

Она провернулась на бок, взяла телефон. Лика уже выложила утреннее селфи – в шелковом халате, с чашкой кофе на фоне панорамного окна. Подпись: «Утро добрым не бывает. Оно бывает божественным. #благодарность #мойдоммоякрепость». Инвидия фыркнула и отбросила телефон. Её собственное утро было добрым ровно настолько, насколько добрым может быть предчувствие визита к матери. Это был ежемесячный долг, отбывание повинности, которое оставляло после себя ощущение выжженной пустыни в душе.

Она встала и, пока Алексей готовил завтрак, стала собираться. Выбор одежды для этого визита всегда был отдельной стратегической задачей. Надеть что-то слишком дорогое – мать начнёт нервничать и выспрашивать цену, а потом полгода будет бросать фразы про «зря деньги тратите, нам бы ваши проблемы». Надеть что-то слишком простое – возникнет подозрение, что «дела плохи». Нужен был баланс. Благополучие без вызова. Достаток без роскоши.

Она выбрала новые тёмно-синие джинсы хорошего кроя, но без кричащих лейблов, однотонную кашемировую водолазку (подарок Алексея два года назад, классика) и новое пальто – серое, драповое, с аккуратной талией. Оно было куплено в конце прошлого сезона на распродаже в хорошем бутике, но выглядело дорого и солидно. Именно то, что нужно.

– Уезжаешь? – спросил Алексей, заглядывая в спальню. На нём были потрёпанные домашние штаны и футболка с забавным принтом – подарок её же, кстати. Она тогда сочла это милым. Сейчас футболка казалась символом всего, что в нём раздражало – несерьёзности, отсутствия амбиции быть «мужчиной с обложки».

– К маме, – коротко ответила она, застёгивая пальто.

– Передавай привет. Скажи, что в следующий раз вместе приедем, пирогов привезём, – сказал он искренне. Он любил её мать. Находил её «колоритной». Он не понимал, какая это пытка.

– Передам, – сказала она, целуя его в щёку мимоходом. Его кожа пахла кофе и свежим хлебом. Уютный, домашний запах. От него почему-то стало тошно.

Дорога на другой конец города заняла час. С каждым пересадочным узлом метро, с каждой станцией, уходящей вглубь спальных районов, мир за окном менялся. Стекло и бетон бизнес-центров сменялись панельными громадами девяностых, затем появлялись знакомые, облупленные «хрущёвки». Воздух в вагоне густел, наполняясь запахом дешёвого табака, перегара и немытой одежды. Инвидия инстинктивно прижимала сумку ближе к себе. Здесь её аккуратный образ, её пальто, выглядели чужеродно, вызывающе. Она ловила на себе взгляды – усталые, равнодушные, иногда с неприкрытой оценкой. «Смотри-ка, выбилась в люди». Она читала в этих взглядах. И внутри что-то мелкое и гаденькое в ответ набухало презрением. «Да, выбилась. А вы тут так и торчите».

Она вышла на знакомой станции, над которой уже двадцать лет висело объявление о предстоящей реновации, и пошла по двору-лабиринту. Детские площадки с покосившимися горками, разбитые асфальтовые дорожки, стайки вечно пьяных мужчин у подъездов, даже в такую рань. Она выросла здесь. Каждый закоулок был прописан в мышечной памяти. И с каждым шагом она чувствовала, как сжимается, как внутри неё просыпается та самая девочка в дешёвом платьице, которая боялась, что над ней будут смеяться, потому что у неё не было модных кроссовок.

Подъезд встретил её знакомым коктейлем запахов: лавровый лист и тушёная капуста с третьего этажа, старая краска и пыль, сладковатый запах кошачьей мочи из угла. Она поднялась на пятый этаж – лифт, как всегда, не работал. Дверь квартиры 56 была та же самая – облезлая филенчатая, с глазком и щеколдой. Она глубоко вздохнула и позвонила.

За дверью послышалась возня, торопливые шаги. Дверь открылась.

– Ой, Ид, приехала! – Мать стояла на пороге, вытирая руки о цветной фартук. На ней была привычная домашняя кофта, растянутая на плечах, и стоптанные тапочки. Её лицо, когда-то красивое, а теперь изборождённое морщинами-морщинками, озарилось улыбкой, но в глазах, как всегда, читалась лёгкая тревога, вечная готовность к обороне или осуждению.

– Привет, мам, – сказала Инвидия, переступая порог. И её накрыло волной прошлого.

Запах. Именно он всегда был первым и самым сильным ударом. Запах старой мебели, нафталина из шифоньера, варёной картошки, лаврового листа в вечном супе и чего-то неуловимого – затхлости времени, застоя, несбывшихся надежд. Квартира была маленькой, двухкомнатной, и каждая вещь в ней знала своё место с середины девяностых. Советская стенка, заставленная хрустальными вазочками, статуэтками оленей и пожелтевшими фотографиями в рамках. Ковёр на стене с оленями в лесу. Кружевные салфеточки на спинке кресла и телевизоре. Всё было чисто, вылизано до блеска, но это был блеск безнадёжной немощи.

– Раздевайся, раздевайся, что стоишь! – засуетилась мать. – Ой, пальтишко-то какое… Новое?

Её взгляд, острый, как шило, сразу же впился в пальто. Она не просто смотрела – она оценивала, взвешивала, прикидывала.

– Давно уже, – соврала Инвидия, снимая его и стараясь повесить аккуратно, чтобы не помять.

– Красивое… Очень. Дорогое? – мать потянулась, чтобы потрогать ткань, но остановила руку в воздухе, будто боялась испачкать.

– Нет, что ты, – отмахнулась Инвидия, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. – На распродаже взяла.

– А-а… – в голосе матери прозвучало странное разочарование, смешанное с облегчением. – Ну всё равно красивое. Только смотри… – она понизила голос, хотя кроме них в квартире никого не было, – не хвастайся особо. Люди… люди разные. Засмеют ещё, или позавидуют, а то и сглазят. Лучше поскромнее.

Вот он. Вечный рефрен. Девиз её детства, выжженный в подкорке. «Нужно иметь, но нельзя показывать. Потому что люди». Люди – это страшная, аморфная, всевидящая сила, которая только и ждёт твоего промаха, чтобы осмеять, или твоего успеха, чтобы отнять. Люди – это соседи, родственники, коллеги, просто прохожие. Весь мир был полон этих «людей», и их мнение было важнее собственных чувств.

– Не буду хвастаться, мам, – автоматически ответила Инвидия, следуя за ней на крохотную кухню.

Кухня была душной и тёплой. На плите булькал кастрюлькой борщ, пахло свёклой и чесноком. На столе, под клеёнкой с выцветшим узором, уже стояли тарелки, ложки, солонка, хлеб. Всё было скромно, бедно, но с претензией на уют. Мать налила борщ, поставила перед дочерью тарелку с таким видом, будто подносила царское угощение.

– Кушай, кушай, домашний. Не то, что вы там в своих кафешках… – она села напротив, уставившись на Инвидию оценивающим взглядом. – Ну, как ты? Как Алексей? Работа?

– Всё нормально, – сказала Инвидия, пробуя борщ. Он был густой, наваристый, точно такой, как в детстве. Вкус вызвал странную, щемящую ностальгию по чему-то безвозвратно утерянному. По простоте, которой больше не было. – Работаем. Он свой проект делает, я…

– Он ещё с этими своими скамейками? – перебила мать, хмыкнув. – Ну, хоть занят чем-то. Главное – стабильную работу не бросал. А то, не дай бог, уволится, на что жить-то будете? Ипотека у вас же есть.

– Есть, – вздохнула Инвидия. Ипотека была вечным клеймом, вечным источником тревоги для матери.

– Вот видишь. А ты говоришь – проект. Лучше бы премию какую получил, – мать покачала головой, отломила кусок хлеба. – Кстати, о премиях… Ты помнишь Людку, соседку снизу?

Инвидия кивнула, предчувствуя, куда повернёт разговор.

– Ну так вот, её дочь, Аллочка… Ты её в школе видела, она на класс младше. Ну, та, которая всё в очках ходила, и прыщавая была.

– Помню, – сказала Инвидия, хотя не помнила.

– Так вот, представляешь! – глаза матери заблестели странным блеском – смесью искреннего восхищения и едкой, невысказанной горечи. – Вышла замуж! Причём не за нашего, нет. За англичанина! Инженера какого-то. Познакомились в интернете, он приехал, она к нему съездила, и всё! Теперь она в Лондоне живёт. В Лондоне! Чаек, говорит, по утрам настоящий английский пьёт. И муж у неё, говорит, как джентльмен – двери открывает, цветы дарит… И зарплата у него… ой, даже страшно сказать. Людка мне вчера на лестнице хвасталась, аж распирает её. Ну, я не подала виду, конечно. Сказала: «Рада за Аллочку, молодец девка». А сама думаю… – она понизила голос до конспиративного шёпота, – а сама думаю: и как она его удержала-то? Наверное, деньги его манит, наша-то прописка. Или… ну, ты понимаешь. Не может же он просто так, с нашей-то Аллочкой…

Инвидия слушала, и внутри у неё всё медленно закипало. Этот голос. Эта интонация. Эта смесь подобострастия перед чужим, заграничным успехом и злобного, мелкого желания этот успех обесценить, найти в нём грязь, опошлить. Это был голос её детства. Голос, который комментировал все успехи соседей, родственников, знакомых. Который учил: если у кого-то что-то есть, а у тебя нет – это несправедливо. И либо ты должен это заполучить, либо доказать, что это – дерьмо, и тебе не нужно.

И самое страшное – она слышала этот голос в собственной голове. Каждый день. Когда смотрела на сумку Кати, на серьги Лики, на проект Марьи. Это был тот же самый голос. Только одетый в более дорогие слова, но с той же ядовитой сутью.

– Может, они просто любят друг друга, мам, – сказала она слабо, просто чтобы что-то сказать.

– Любят! – фыркнула мать, отодвигая тарелку. – В их-то возрасте? Да брось ты. Это всё расчёт. С одной стороны – деньги и Лондон, с другой – молодая, хоть и не красавица, да ещё и с нашей пропиской, чтобы вид на жительство получить. Всё, бизнес. А любовь… любовь она для сказок. Вот как вы с Алёшей – это другое дело. Вы свою жизнь вместе строили, с нуля. Это ценно. Хотя… – она снова посмотрела оценивающе на дочь, – ты бы хоть принарядилась как следует. Волосы подкрасить, маникюр сделать. Мужики они любят, чтоб ухоженная была. А то Алёша, он хоть и хороший, но мужчина он… глазастый. Мало ли что вокруг бегает.

Это было уже слишком. Инвидия встала, отнесла тарелку к раковине.

– У нас всё в порядке, мам. Не надо.

– Ладно, ладно, не кипятись. Я же из заботы, – обиженно сказала мать, тоже вставая и начиная мыть посуду. – Я же твоя мать, мне тебя жалко. Вижу, устала ты, замученная вся. Работаешь, крутишься, а жить-то когда? Вот Аллочка та теперь заживёт. В Лондоне…

Инвидия вышла из кухни в комнату, которая когда-то была её детской. Сейчас здесь стояла тахта для гостей, но на стенах ещё висели её старые постеры, застеклённые книжные полки были забиты учебниками и подростковыми романами. Она села на тахту, закрыла глаза. В ушах гудело. Ей было физически плохо. От запахов, от голоса матери, от этого ощущения, что время здесь остановилось, а вместе с ним остановилась и какая-то часть её самой. Та самая часть, которая всё ещё верила, что можно быть счастливой просто так. Не потому что ты лучше других, живешь в Лондоне или носишь Harry Winston. А просто потому что ты есть, и тебя любят, и за окном – твой город, пусть и не идеальный.

Но здесь, в этой квартире, такая мысль была ересью. Здесь ценность измерялась только в сравнительных категориях. «Аллочка вышла за англичанина, а ты – за нашего архитектора». «У соседки сын машину новую купил, а ты на метро ездишь». «Племянница в Дубай на отдых полетела, а ты в Крым». Всё, всё, всё было предметом бесконечного аукциона, где разыгрывались лоты под названием «Чья жизнь удачнее».

Инвидия подошла к окну, отодвинула плюшевую штору. Во дворе дети кричали, гоняя мяч. Женщина вешала бельё на растяжках между деревьями. Старик на лавочке кормил голубей. Простая, бедная, но какая-то… настоящая жизнь. Жизнь без фитнес-клубов «Рельеф», без Святославов, без необходимости каждую секунду кого-то догонять.

И вдруг она с ужасом осознала: она презирает эту жизнь. Она боится её. Она сделала всё, чтобы сбежать отсюда, в мир стеклянных «Кубиков» и кашемировых водолазок. Но сбежав, она не обрела покоя. Она просто перенесла сюда, в свою новую жизнь, те же самые правила – правила социальной биржи, где цена твоей личности определяется курсом чужих достижений. Мать завидует соседке с дочерью в Лондоне. А она завидует Лике с серьгами и Кате с сумкой. Разница лишь в масштабе и в валюте. Суть – одна.

– Ида, иди чай пить! С вареньем, малиновым, сама варила! – позвала мать с кухни.

Инвидия медленно пошла на зов. За чаем мать продолжила свой монолог – теперь о том, как у племянницы мужа (очень дальнего родственника) бизнес пошёл в гору, и они квартиру в центре купили. «И ведь без образования, представляешь? А у тебя два высших, и всё никак…»

Она слушала, кивала, изредка вставляя «да», «конечно». А внутри росла тихая, ледяная ярость. Ярость на эту квартиру, на этот запах лаврового листа, на этот голос, который нашептывал ей с детства, что она недостаточна. Что мир делится на победителей и проигравших. И что нужно любой ценой оказаться среди первых, иначе тебя сомнут, осмеют, «люди» не простят тебе твоей неудачи.

Но ярость была направлена и на себя. Потому что она усвоила урок. Усвоила слишком хорошо. Она стала продуктом этой системы. И теперь, имея гораздо больше, чем её мать когда-либо мечтала, она была несчастнее. Потому что аппетит, разбуженный сравнением, рос быстрее, чем её возможности.

Она уезжала через два часа, отговорившись делами. Мать сунула ей в сумку банку варенья и пару котлет в контейнере. «Дома поешь, домашнего. Экономь хоть на еде». На пороге она обняла дочь сухими, костлявыми руками и прошептала на прощанье: «Ты у меня умница. Только смотри там… Не высовывайся лишний раз. И с Алёшей… будь умнее. Создавай уют. Мужчины это любят».

Инвидия кивнула, поцеловала мать в щёку и почти побежала вниз по лестнице. Ей нужно было на воздух. Нужно было стряхнуть с себя эту липкую паутину прошлого.

Она вышла во двор, сделала глубокий вдох. Холодный осенний воздух обжёг лёгкие. Она шла к метро, сжимая в руке сумку с банкой варенья, и чувствовала, что увозит с собой не просто варенье. Она увозила в себе эту квартиру, этот голос, эти глаза, оценивающие каждую её вещь. Она увозила фундамент, на котором была построена её личность. Фундамент из зависти, страха и вечной готовности к сравнению.

И понимала страшную вещь: как ни беги, этот фундамент всегда будет с тобой. Ты можешь сменить район, работу, круг общения, но внутренний судья, этот голос из детства, будет шептать тебе на ухо: «А у них лучше. А ты недостаточно хороша. Догоняй. Заслужи. Докажи. И не вздумай радоваться по-настоящему – люди позавидуют, сглазят».

Она села в вагон метро и уставилась в тёмное окно, в котором отражалось её собственное бледное лицо. В кармане пальто зазвонил телефон. Алексей: «Как мама? Доехала? Я тут суп разогрел, жду».

Она посмотрела на сообщение. Простое, тёплое. Обычное. И вдруг ей до слёз захотелось этого простого тепла. Захотелось забыть про Лондон Аллочки, про серьги Лики, про всё. Просто приехать домой, к человеку, который варит для неё суп и не ждёт, что она будет идеальной. Который любит её не за «достижения», а просто так.

Но даже это желание было отравлено. Мыслью: «А что, если он любит меня просто потому, что у него самого амбиций нет? Потому что он не видит, что я могла бы быть с кем-то вроде того англичанина? С кем-то, кто подарил бы мне не суп, а Лондон?»

Она закрыла глаза. Голова раскалывалась. Внутри шла гражданская война между той девочкой из хрущёвки, которая жаждала простого человеческого тепла, и женщиной, которую эта же хрущёвка научила, что тепло – для лузеров. Победителей греют бриллианты и вид на океан из личной виллы.

Поезд нырнул в туннель, и в тёмном стекле чётко отразилось её лицо – уставшее, красивое, несчастное. Лицо человека, который сидит на вулкане собственных амбиций, разожжённых с детства. И который уже не знает, как с него слезть. Да и не хочет. Потому что внизу, у подножия, – только запах лаврового листа, скрип линолеума и вечный, призвук материнского голоса: «А у соседки дочь…»

Фундамент был заложен. Прочный, как бетон. И теперь на нём предстояло строить дальше. Этаж за этажом. Всю жизнь. Или до тех пор, пока всё не рухнет.

Глава 6

Вечер, привезенный из материнской квартиры, сидел в Инвидии тяжёлым, непереваренным комком. Запах лаврового листа, казалось, въелся в волосы и одежду, а голос матери с его вечным «а у соседки…» звучал в ушах назойливым эхом. Она отмывалась долго, почти до красноты, под слишком горячим душем, пытаясь смыть с себя не только уличную грязь, но и это липкое ощущение провинциальной бедности, страха и зависти, которое, как плесень, покрывало стены её детства.