Полная версия:
Е. Беляков Правда
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Офицер просматривал их быстро, почти небрежно — иногда задерживая взгляд на секунду, чаще просто перелистывая. Некоторые дела он откладывал в сторону, не объясняя, почему. Его движения были точными, выверенными, но в них не было ни казённого рвения, ни бюрократической важности. Только практичность. Холодная, безэмоциональная практичность.
Рядом стоял начальник тюрьмы — плотный, седеющий мужчина в форме гестапо. Он держал руки за спиной, время от времени меняя позу. Его лицо выражало недовольство, хотя он, казалось, и сам не мог бы объяснить, чем именно. Возможно, ему не нравилось, что в его владения вломился чужой, да ещё и с непонятными полномочиями. Возможно, он чувствовал, что контроль ускользает. А контроль — это то, что давно было его натурой.
К нему подошёл один из тюремных надзирателей — молодой, круглолицый. Он говорил тихо, но Паула, стоявшая недалеко, уловила обрывки:
— В Заксенхаузене всё подтвердили. И личность, и полномочия, и маршрут. Следует в госпиталь в Кёнигсберге. Ему разрешено набрать заключённых. В Пазевальке тоже подтвердили. Колонна была обстреляна британским самолётом. Тела погибших доставлены к ним, опознаны.
Начальник тюрьмы кивнул, не глядя на орпо. Его недовольство не исчезло — оно лишь застыло, превратившись в напряжённую сдержанность.
Когда заключённые были построены, офицер поднялся из-за стола. Он прошёл перед шеренгой, медленно, изучающе глядя в лица. Следы крови на его шинели уже были наспех застираны — но влажные пятна на рукаве и груди казались не менее зловещими.
Он остановился в центре, повернулся к ним.
— Моё имя — Курт Беккер. Унтерштурмфюрер СС Курт Беккер.
Голос у него был ровный, без эмоций, но не тихий. Он нёсся над двором чётко, без усилия. Как приговор, который зачитывают в последний раз.
— Я — ваш шанс избежать отправки в лагерь.
В строю кто-то глухо кашлянул. Кто-то переступил с ноги на ногу. Не от холода — от страха. От надежды, которая была страшнее отчаяния.
— Верные солдаты Вермахта сражаются на передовой. Многие из них получают ранения. Военным госпиталям нужны доноры. Это ваша возможность искупить свои преступления кровью — в прямом смысле. Я не буду вас спрашивать, согласны вы или нет. У вас всё равно нет выбора. Я назову имена тех, кто поедет со мной.
Он сделал паузу, давая словам осесть. Словам, которые были одновременно обещанием и угрозой. Спасением и новой ловушкой.
— После победы Великого Рейха вы будете помилованы, ваши права — восстановлены.
Никто не шелохнулся. Обещание звучало как эхо того мира, в который они уже перестали верить. Как сказка, которую рассказывают детям, чтобы они не плакали.
— Вот этих людей я отобрал. Кого называю — два шага вперёд.
Он взял со стола несколько дел, зачитал фамилии. Голос монотонный, без интонаций. Имена падали, как капли:
— Мюллер. Шульце. Вайс, Густав и Вайс, Берта. Якоби. Wassiljewa. Русская? Гут, выходи. Хофманн. Бёме. Рихтер.
Паула вздрогнула, услышав свою фамилию. Она не подняла головы, но почувствовала, как взгляды остальных на мгновение скользнули по ней. Как будто спрашивали: почему ты? Что в тебе особенного? Она и сама не знала ответа.
Наконец, фамилии в его списке закончились.
— Мало. Ещё выходишь ты. Ты. Ты и ты.
Он указал пальцем на нескольких заключённых, чьи дела, видимо, не заинтересовали его при просмотре, но сами люди чем-то привлекли внимание. Его выбор казался почти случайным — или основанным на чём-то, что было видно только ему. На каком-то внутреннем критерии, который он не стал озвучивать.
— Остальных — верните в камеры.
Конвоиры двинулись, разбивая строй. Отобранных — человек сорок или чуть больше — оттеснили в сторону. Паула оказалась среди них. Среди тех, кому выпал шанс. Среди тех, кто теперь принадлежал офицеру с кровью на шинели.
Беккер снова сел за стол, что-то записал в бумаги. Перевязал бечёвкой стопку личных дел отобранных заключённых и закинул её в салон «Опеля». Начальник тюрьмы стоял рядом, всё такой же недовольный, но уже безропотный. Полномочия подтвердили. Система работала.
1969. Ханс-Йоахим Петерс
Гараж оказался низкой кирпичной пристройкой, притулившейся в глубине замкнутого внутреннего двора, куда не доносился шум бульвара. Воздух здесь пах бетонной пылью, остывшим металлом и сладковатым запахом выхлопных газов, впитавшимся в стены за десятилетия. Запахом времени.
Дежурный, пожилой мужчина в чёрном комбинезоне, принял у меня регистрационный талон и методично сверил каждую букву с журналом, висевшим на гвозде у будки. Наконец кивнул, указав коротким корявым пальцем вглубь ряда припаркованных машин.
— Вон ваш, — протянул он хриплым от табака голосом. — Жёлтый. «Шестьсот второй»5. Переходная модель, с чешским мотором — хорошим, надёжным. Вам повезло, товарищ. Машина мощная, тихая. И печка — хоть шубу снимай.
Он говорил о печке с таким почти благоговейным уважением, с каким в других местах говорят о дорогом коньяке или надёжном оружии. Я понимающе кивнул: в старом Фольксвагене, которым я владел лет пять назад, отопитель забирал воздух из моторного отсека и наполнял салон больше не теплом, а запахом масла и бензина.
Машина действительно выделялась среди рядов своих более старомодных и простеньких собратьев — «Трабантов» модели P601. Капот чуть длиннее, его линии резче и современнее, а передняя часть с прямоугольными фарами и чуть наклонной решёткой из чёрного пластика выглядела почти серьёзно, по-взрослому. Песочно-жёлтый цвет, немаркий и практичный, в полумраке гаража казался тёплым пятном. «Переходная модель» — подходящее название для чего-то, застрявшего между эпохами, между мирами. Застрявшего между прошлым и настоящим. Похожего на меня.
Ключ повернулся в замке плавно, без скрежета. Мотор завёлся с полуоборота с неожиданно бархатистым, ровным урчанием, в котором не было ни намёка на трескотню двухтактника. Дежурный одобрительно хмыкнул, услышав этот звук — звук качества.
Я взглянул на часы. Было еще не поздно, часовая стрелка едва переступила за полуденную отметку.
Расследование можно было начать уже сегодня. Откладывать не имело смысла — правда, как и всё в этом мире, не становилась свежее от времени.
Я решил начать с самого интригующего места. С того, где, согласно всем бумагам, официальным справкам и полицейским протоколам, история Курта Беккера — унтерштурмфюрера СС, антифашиста, спасителя или призрака — должна была закончиться.
Я включил фары, выкатился из гаража на вымощенный булыжником двор, а оттуда — на пустынный боковой переулок. Через минуту я уже выруливал на широкий проспект, берущий начало от Бранденбургских ворот и уходящий на север. Дорога в Пазевальк. Дорога в прошлое.
Машина шла мягко, уверенно, поглощая неровности асфальта. Чешский мотор тянул беззвучно и сильно. Я чувствовал, как тепло от печки греет колени. Всё это было слишком хорошо, слишком правильно. Слишком комфортно для поездки на могилу человека, который, возможно, никогда в ней и не лежал.
Осень в Пазевальке ощущалась сырой, пронизывающей до костей. Туман лежал на кладбище, как грязная вата, скрывая контуры крестов и оградок. Воздух пах мокрой землей, опавшими листьями и тишиной — той особенной, кладбищенской тишиной, в которой слышно собственное дыхание. И собственные мысли. И собственные страхи.
К могиле я шёл, увязая в размокшей земле. Она стояла в самом конце аллеи, у заросшего бурьяном забора. Не тихий уголок для скорби, а место для забвения. Широкий прямоугольный холм порос жёсткой желтоватой травой, будто земля здесь так и не улеглась, не приняла покоя. Gemeinschaftsgrab. Общая могила. Русские, кажется, называют их братскими. Каменная плита, уложенная сверху и почти вросшая в почву, была покрыта серо-зелёным лишайником. Сквозь него проступал ряд высеченных католических крестов и едва читаемая надпись.
Я остановился перед могилой. Странно. Я ожидал увидеть пять аккуратных, скромных индивидуальных холмиков. Или, как минимум, отдельную могилу для офицера. Но здесь отчего-то всех сгребли в одну яму. Вопреки их собственному культу элиты, чистокровности, избранности. Вопреки всему, во что они верили.
Я подошёл ближе, наклонился. Рукой в перчатке стёр слой влажного мха с камня. Буквы, высеченные без особого рвения, проступили сквозь грязь: «Погибшие при воздушном налёте 8 февраля 1940 года».
Эта надпись не могла появиться в 1940 году. Её форма и дух совершенно не соответствовали времени — определённо, её выбили уже после войны взамен старой. Да и поверхность плиты выглядела слишком неровной, словно её никогда не собирались выставлять напоказ.
Повинуясь внезапной догадке, я подкопал землю у края плиты, ухватил её пальцами и с большим трудом перевернул.
На обратной стороне проступила совсем другая надпись. Изначальная. Руны СС и готические буквы:
Hier ruhen sechs Angehörige der SS
gefallen 8.02.19406
Список пошёл ниже. Я провёл пальцем по строчкам, счищая комья земли.
Untersturmführer Kurt Becker
Scharführer Gottlob Fink
Unterscharführer Hans Müller
SS-Mann Otto Krüger
SS-Mann Wilhelm Fuchs
SS-Mann Hans Lehmann
Паула не смогла достать список членов колонны. Что ж, есть шанс его частично восстановить. Шесть имён.
Я выпрямился, достал сигареты. Зажёг, втянул дым глубоко в лёгкие. Мозг, отвыкший от настоящей работы, начал сопоставлять факты. Как старый механизм, который всё ещё работал, всё ещё помнил своё дело.
В полицейском отчёте, том самом, который лежал в папке Паулы, schwarz auf weiß было написано: пять погибших. Пять из восьми. Это согласуется с её воспоминаниями: в Штеттин приехали три машины, их вели три человека. В Пазевальке остались пять тел в форме СС. Пять комплектов документов, изъятых на месте.
Судя по табличке, здесь лежало шестеро.
Следовательно, в эту могилу положили кого-то лишнего. Или не положили кого-то, кто должен был там лежать. Курт Беккер был первым в списке. Но он был лишь одним из шести.
Я сделал последнюю затяжку, швырнул окурок на холм. Он упал на влажную пожухлую траву и с шипением потух.
Значит, начинать мне следовало не с Беккера, а с остальных пяти. Кто эти люди? Кто из них тот самый лишний, шестой, которого не было в отчёте? Или, может быть, наоборот — которого не было в могиле? Кто из них был настоящим? Кто — подставным?
Туман сгущался. Я аккуратно выписал имена в записную книжку и направился к выходу, оставляя за спиной давно забытую могилу с перевёрнутой плитой. Возвращать её на место я не стал.
Здание народной милиции в Пазевальке пахло так, как пахнут все государственные учреждения по обе стороны границы: пылью, ваксой, дешёвой бумагой и тихим отчаянием ожидания. Свет из высоких окон падал на плиточный пол, покрытый царапинами и потёртостями, и на скучающего дежурного за узким окошком.
Ему-то я и предъявил свои бумаги. Он взглянул, потом снова посмотрел на меня, сверяя живое лицо со старой фотографией в паспорте. Набрал номер, пробормотал что-то об «очередном командированном от Коминтерна».
Что-то изменилось в его позе. Он выпрямился, но вовсе не от почтительности — от внутреннего напряжения. Слушал, кивал, а потом внезапно прикрыл от меня ладонью раструб трубки, пытаясь заглушить поток неразборчивых ругательств: «…опять этот бред…», «…не дают работать…». Дежурный покраснел, бросил на меня виноватый взгляд и, наконец, коротко бросил в трубку:
— Да, товарищ майор. Сию минуту.
Он положил трубку, сглотнул. Как будто проглотил что-то горькое.
— Кабинет 312. Третий этаж. Майор Кирхнер вас ждёт.
Лифта тут, разумеется, не было. Лестничные марши были вылизаны до стерильности, стены окрашены в два цвета: снизу — тёмно-зелёный, сверху — грязновато-белый.
Дверь 312 была приоткрыта. Я постучал костяшками пальцев и вошёл.
Кабинет был маленьким, заставленным шкафами с папками до потолка. Воздух был густым от табачного дыма, несмотря на открытую форточку. За столом, заваленном бумагами, сидел человек, в котором было что-то от бульдога и от уставшего чиновника одновременно. Невысокий, но с такой плотной, сбитой фигурой, что казалось, он врос в кресло. Майор не встал. Только поднял на меня глаза — серые, внимательные, но при этом уставшие.
— Майор Эрих Кирхнер, — сказал он хриплым, прокуренным голосом. — Здешний начальник. Вы тоже по тому делу сорокового года?
Он выдержал паузу, выдохнул струйку дыма, наблюдая, как она ползёт к потолку. Дым, как призрак. Дым, как память, которая не хочет уходить.
— Простите за резкие слова, которые вы невольно услышали. — В его тоне не было ни капли извинения. — Вы не первый, кто приходит к нам с такой бумагой.
Он откинулся на спинку кресла, и оно жалобно заскрипело.
— Боюсь, товарищ Петерс, — он произнёс «товарищ» с лёгким, едва уловимым привкусом иронии, — вы увидите всё те же документы, зададите всё те же вопросы и получите всё те же ответы.
Он сделал ещё одну затяжку, потом резко потушил окурок в переполненной пепельнице, сделав аккуратное, чёткое движение, как ставят точку в отчёте.
— Давайте, чтобы не терять времени, я коротко введу вас в курс дела: тогдашний начальник полиции Алоиз Райнхардт — на кладбище. Его заместитель Йозеф Майер — на кладбище. Бернхард Обермайер, водитель, который выезжал на место происшествия, а потом перевозил тела — на кладбище. Ляйхенбешауэр7 Феликс Зоммер — на кладбище.
Он перечислил имена по памяти одним выдохом, как читают список пассажиров разбившегося поезда. Каждое «на кладбище» звучало как скучный, окончательный вердикт. Приговор, который этот мир выносил всем без разбора. Для меня это не стало неожиданностью: все эти имена были в записной книжке Паулы, и напротив них стояли отметки «мёртв». Мёртвые свидетели. Мёртвые улики.
— Наш архив в вашем распоряжении, — майор махнул рукой в сторону двери, будто показывая на лабиринт стеллажей, который, я уже знал, ждал меня внизу. — Чтобы между нами не было недопонимания, обозначу вам границы ваших полномочий. Если вдруг вам понадобятся документы Республики, сами в них не лезьте, обращайтесь ко мне, решим. К старым бумагам Рейха я предоставлю вам полный доступ. Ищите… Я могу вам даже назвать номера документов и показать, где они лежат.
Он посмотрел на меня прямо, и в его серых глазах я увидел лишь скуку. Скуку человека, который слишком много раз видел одну и ту же пьесу с разными актёрами.
— Только сомневаюсь, что вы найдёте там что-то новое.
Тишина в кабинете сгустилась, пропитанная дымом и равнодушием. Майор Кирхнер не был стражем тайны. Не был он и её могильщиком. Он любезно предлагал мне покопаться в прахе, где многократно копались другие, ни капли не веря в мой успех.
— Я приехал не для того, чтобы повторять шаги своих предшественников, — сказал я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало отчётливо в этом душном кабинете. — Я приехал, чтобы найти то, что другие упустили. И, кстати, кое-что уже нашёл. Товарищ майор, разрешите сделать звонок?
Он развернул телефон ко мне. Я набрал номер Пауля Краузе, референта из Коминтерна:
— Пауль, добрый день! Проверьте, пожалуйста, имена. Шарфюрер Готтлоб Финк. Унтершарфюрер Ганс Мюллер. Рядовые: Отто Крюгер, Вильгельм Фухс, Ганс Леманн. Да, Lehmann, через h. Это члены колонны, да. Все эсэсовцы, должны были служить в Заксенхаузене. Да, спасибо.
Кирхнер лишь удивлённо взглянул на меня, медленно достал из пачки новую сигарету, щёлкнул зажигалкой. Пламя на мгновение осветило его сосредоточенное лицо.
— Делайте свою работу, товарищ Петерс. Вас проводят в архив.
Архив, как и ожидалось, находился в подвале. Влажный, прохладный воздух пах старым картоном, плесенью и тихой пылью, которая оседает годами. Я ожидал увидеть за стойкой обычную архивистку — немолодую, с усталыми глазами за толстыми стёклами, чья жизнь растворилась в каталожных ящиках.
Вместо неё из-за горы папок поднялся мужчина. Лет тридцати, не больше. Добродушное, открытое лицо с рыжеватыми усами, которые он нервно покусывал. Он улыбнулся, кивнул, и только потом я заметил пустой рукав пиджака, аккуратно заколотый булавкой чуть выше локтя.
— Петер, — представился он, слегка картавя. — Чем могу?
Его взгляд скользнул по моей фигуре, по папке в руках, и в глазах мелькнуло что-то знакомое — не подозрительность, а скорее усталое ожидание. Ещё один копатель старых бумаг. Ещё один искатель призраков.
Я невольно взглянул на его рукав. Он поймал этот взгляд и махнул культёй — резко, почти весело.
— Не верьте, что сапёр ошибается только один раз, — сказал он, и в его голосе звучала хорошо отрепетированная, почти шутливая горечь. — Первый раз он ошибается, когда выбирает специальность.
Он сделал паузу, давая мне оценить остроту.
— Да и после второй ошибки может остаться живым — но немного некомплектным. — Он кивнул в сторону несуществующей руки. — Мину ставили для англичан, ну, или русских, а досталась мне. Повезло, что рванул только запал. Не повезло, что осколок угодил в сустав. Свинство!
Он рассмеялся — коротким, сухим смешком. Это был ритуал. Объяснение, которое он выдавал каждому новому лицу, чтобы сразу снять напряжение. Чтобы не пялились. Чтобы не спрашивали. Чтобы не думали о том, что за этой шуткой скрывается боль.
Петер действительно знал своё дело. Он провёл меня между стеллажами, тянувшимися в полумрак, остановился у определённого ряда и, ловко орудуя одной рукой, вытащил подшивку в серой картонной обложке.
— Сороковой год, февраль. Всё, что у нас есть по тому инциденту.
Я расположился за узким столом под тусклой лампой. Петер отступил в тень, наблюдая, как я листаю пожелтевшие страницы. Ничего нового. Отчёт о налёте, списки, сухие строчки протокола — всё это я уже видел в безупречной подборке Паулы.
Бумаг было подозрительно мало. Была одна странность, которая не давала мне покоя: нигде, ни в одной бумаге не было имён членов колонны. Пять погибших, при них документы. И где же, спрашивается, выписки из этих самых документов? Я сам работал в крипо, а потому знал, что так не бывает. Выписки наверняка когда-то были, но кто-то их из этой папки убрал, и сделал это давно. Потом я подметил, что и упоминание количества тел перестало мелькать в документах: начиная с 10 февраля «пять» превратились в «несколько». Видимо, тогда же и пропали имена.
Кто-то уже тогда старательно вычищал следы. Кто-то стирал память. Кто-то хоронил правду. И делал это так профессионально, что почти не осталось следов. Почти.
Покашливание Петера, похожее на сухой треск бумаги, выдернуло меня из лабиринта дат и имён. Мысль, ускользающая и верткая, оборвалась на полуслове и рассыпалась.
— Товарищ Петерс, мой рабочий день уже закончился. Давайте продолжим завтра, хорошо?
Я моргнул, переводя взгляд с пожелтевшего листа на его усталое, добродушное лицо. В подвале не было окон, и время текло незаметно, измеряемое лишь толщиной прочитанных папок. За стенами, судя по всему, уже стемнело.
— Хорошо, мой друг, — сказал я, почувствовав, как затекает спина от неудобного стула. — Подскажи только, где у вас можно перекусить?
Петер оживился.
— На Каландштрассе, в двух шагах от площади, есть хорошая и недорогая столовая. Она ещё должна работать. Смотрите на вывеску «Гастроном №4». Вход сбоку.
Я поблагодарил его кивком, аккуратно сложил бумаги в папку и вернул их на полку. Поднявшись по лестнице на первый этаж, я действительно почувствовал, как в животе разворачивается пустота — тупая и требовательная. Я не ел с утра, с того самого завтрака в «Адрии», и организм напоминал о себе неумолимым нытьем под ложечкой.
Столовая у «Гастронома №4» оказалась именно таким местом, каким её описал Петер: без претензий, но чисто. Воздух пах пареными овощами, тушёной капустой и чем-то мясным. Я взял поднос, получил у пожилой раздатчицы в белом колпаке порцию гуляша с картофельным пюре, компот и кусок ржаного хлеба. Еда была простой, горячей и удивительно сытной. Я ел медленно, почти методично, ужином отыгрываясь за пропущенный обед, заставляя тепло разливаться по уставшему за день телу. За соседним столиком двое рабочих в промасленных комбинезонах негромко спорили о футболе. О чём-то лёгком и прозаичном.
Выкурив после еды сигарету на холодном крыльце, я задумался о ночлеге. Возвращаться в Берлин? Дорога туда-обратно отнимет время и силы. Остаться? Но ночевать в машине, даже в этой «шестьсот второй» с её чудо-печкой, перспектива сомнительная. Наутро я буду разбитым, а голова — тяжёлой, как гиря. В расследовании, где каждый намёк нужно ловить на лету, это непозволительная роскошь.
Решение пришло само собой. Не хотелось бы завтра начинать день, мучаясь от затекшей шеи и вглядываясь в бумаги воспалёнными глазами. Я завёл машину и направил её по тёмной, почти пустынной дороге обратно в Берлин. Фары резали ночную мглу, выхватывая из тьмы придорожные деревья и редкие указатели.
1940. Паула Рихтер
Когда её вместе с другими заключёнными вели по коридору, она не плакала. Не молилась. Не проклинала.
Просто шла вперёд — шаг за шагом, как всегда ходила одной и той же тропинкой на работу в больницу. Как будто это была просто ещё одна дорога. Разница была невелика.
Двор тюрьмы едва наполнялся неярким светом хмурого февраля — не то утро, не то вечер, время здесь давно потеряло форму. Серый бетон, серое небо, серые стены забора с колючей проволокой поверху. Холодный воздух пах потом, дымом и страхом — привычным запахом этого места. Запахом конца.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Мюнхенский трибунал 1941 года — суд над нацистскими преступниками. Поскольку в описываемом мире победа была одержана странами Антигитлеровской коалиции в 1941 году, многие из известных нам преступлений нацизма просто не успели произойти. Подробнее см. «Библию мира»
2
В описываемом мире Восточная Германия (Германская Социалистическая Республика) имеет более тесную политическую, экономическую и культурную интеграцию с СССР, чем ГДР в нашем мире. Правоохранительные органы называются по советскому образцу.
3
Речь идёт о заражении легионеллёзом, которое в те годы не умели диагностировать и лечить. В 1969 году эта болезнь всё ещё не была открыта.
4
В немецком разговорное название водительского удостоверения – der Lappen, «тряпка»
5
Trabant P602 — вымышленная переходная модель между P601 и так и не выпущенным в нашем мире P603. Реальный прообраз — ходовые макеты на шасси P601 с двигателем Škoda 1000MB, которые испытывались при разработке модели P603. В реальном мире индекс P602 использовался для прототипа машины с кузовом хэтчбек, но здесь это другая машина.
6
Здесь покоятся шесть солдат СС, погибших 8.02.1940 г.
7
Leichenbeschauer — медик, производящий первичный осмотр тел. В отечественной практике прямого аналога нет, общеизвестный американский аналог — коронер.
