Гидеон Джурич Берлинская лазурь

Они танцуют медленно, потом быстро, потом она теряет его в толпе. Самое веселье, все уже пьяны, стало еще более шумно и оживленно. Кто танцевал в начале, переместились за столики и теперь вальяжно курят, потягивают коктейли и шампанское, наблюдают за танцующими. А те, кто сидел за столиками в начале вечеринки, уже дошли до нужной кондиции, чтобы начать танцевать, и потому танцпол намного живее и разнузданнее, чем поначалу.

Потом всё смешивается. Музыка становится громче. Кто-то лезет на сцену, хлопает пробка от шампанского, взвизгивает девичий голос. Шампанское брызжет сверху. Кто-то кричит «ура».

Люди визжат, хохочут. Ева чувствует, как ледяная жидкость попадает на макушку, течет по затылку. Она запрокидывает голову, чтобы краска не потекла на лицо. Синие брызги бегут по шее на спину, на плечи. Она пытается выбраться с площадки, расталкивает локтями людей. Кто-то выталкивает ее, то ли помогая уйти, то ли чтобы она не мешала. Кто-то накидывает ей на плечи пиджак:

—Не снимай, все равно синий! —и смеется.

Краска стекает по шее, пачкает воротник. Ева успевает подумать, что если пиджак шерстяной, то не закрасится Хотя он и так синий Она не успевает ответить, оборачивается – но рядом уже кто-то другой, толпа сомкнулась.

Она выходит покурить. Рядом у входа курит тот самый блондин, улыбается ей странной скользящей улыбкой. Сигарет у нее нет, не влезли в крошечную сумочку, он ее угощает и возвращается в клуб. Охранники – уже другая пара – смотрят на ленточку на ее запястье, кивают. На улице прохладно, но это приятно, пиджак согревает плечи. Ветер холодит мокрый затылок, шевелит челку. Сигарета горит долго. Ева смотрит на неоновую вывеску, на небольшую очередь у входа, кто-то еще хочет попасть внутрь. Это и есть счастье, острое мимолетное, которое не зависит ни от вчерашнего дня, ни от завтрашнего.

Она возвращается в клуб. Но столика не найти, Лотты нет, их компания растворилась, люди сменились уже не раз. Музыка уже не та, медленная, усталая. Контрабас локтем вытирает капли пота на висках, пианист вяло бренчит одной рукой. И только саксофон брошенным котом продолжает подвывать не в такт. Люди расходятся. Ева допивает чей-то брошенный бокал и выходит на улицу. За Лотту она не беспокоится, эта не пропадет.

Когда она заходит во двор, Лотта сидит на капоте Хорьха, курит и болтает ногами. Она выглядит довольной. На шее у нее синее боа, кажется, то самое, которое было у девушки, которую не пустили в клуб.

—А я тебя потеряла, — говорит она, когда Ева подходит.

—А я тебя.

—Ничего. Нашлись.

Лотта спрыгивает с капота, пошатываясь, каблуки и несколько коктейлей дают о себе знать. Нитки на спине порваны, она удерживает платье на груди рукой.

—Я тебя слушалась, —говорит она, —До последнего.

—Ну, главное, что последний не подвел, —Ева смеется, —Трусы не потеряла? Белье нынче дорого!

—Упс, —Лотта задирает подол, делая вид, что проверяет наличие трусиков, —На месте, командир!

Фляжка по-прежнему торчит из-под резинки чулка, возможно, в ней даже что-то есть.

—Надеюсь, фрау Циммерман не смотрит из окна.

Глухой ночью никто из окон не смотрит, но вездесущая наблюдательность фрау Циммерман вошла в легендариум если не всего города, то их двора точно.

—Ты увела у кого-то боа? Молодец, рачительная хозяйка. Все в дом, все в семью.

—Оно лежало в урне за углом, я не побрезговала.

Лотта рассматривает пиджак на плечах Евы, проводит по ткани.

—Это кто?

—Не знаю.

—Ты украла пиджак у незнакомого мужчины?

—Он сам мне дал.

—Значит, ты ему понравилась.

—И ему не жалко пиджака, —Ева пожимает плечами, —Некоторые могут себе позволить.

Подаренная бутоньерка совсем потеряла вид. Ева думает, можно ли ее переделать. Завтра она посмотрит. Дорогие вещи не должны быть одноразовыми. Лотта подходит ближе, трогает пальцем синее пятно у нее на шее, там, где текла краска.

—Я думала, засос.

—Берлинская лазурь.

—Ты похожа на павлина, который попал под дождь.

—Павлины любят дождь.

—Павлины любят, когда на них смотрят.

Ева не отвечает. Она думает о мужчине с которым танцевала. Пытается вспомнить его лицо, но она даже не заметила, кто это был. Она видела сотни людей сегодня. И никто из них не запомнился, кроме обдолбанного доминанта. Даже тот мужчина, Гидди – она помнит впечатление, но не помнит его лица. Светлый костюм, нервная рука с ключами. Светлый? Разве на нем не был ничего синего? Она даже этого не помнит...

Она запирает дверь квартиры, сбрасывает туфли, опускается на диван. Лотта уже в кровати, свернулась калачиком, платье синей лужей брошено на пол.

Завтра будет совсем другой день.