Джеймс Лис Сквозь туман.

Глава

У меня нет никакого желания добавить что-либо к следующей истории, кроме краткого объяснения ее происхождения и моей связи с ней.

Был канун Рождества, и я был занят с однолетниками, лежащими на моем столе, когда незнакомец с духовного мира — незваный и без предупреждения — вошел в мою комнату так сказать, «пока дверь была закрыта». Его присутствие не побеспокоило меня, так как я уже принимал таких посетителей до этого; поэтому, указывая на место, я поприветствовал его и спросил, с какой целью он пришел.

Затем он объяснил мне желание, которое давно лелеял и спросил, не помогу ли я ему в его осуществлении. Как только его разум осознал тот факт, что он миновал могилу, им овладело желание найти какой-нибудь способ вернуться и рассказать, как ошибались люди в своих представлениях о потусторонней жизни. Сначала он боялся, что не в его силах нарушить гробовую тишину, но с опытом пришло знание о всемогуществе любви, которым можно распечатать уста смерти, доказательство чего было дано в нашем разговоре. Он хотел, чтобы я написал то, что он должен диктовать, а затем представил его историю миру.

Как я мог ответить «Нет!» Разве я, как и все люди, не искал того знания, которое он мог дать? Поэтому я не колеблясь, взял свою ручку.

ПРОХОДИМ ЧЕРЕЗ ТУМАН

В моей земной жизни меня называли мизантропом. Это странное признание, чтобы прервать мое молчание, но теперь, когда последствия, к которым могла бы привести такая откровенность, уже миновали, у меня нет причин - даже при том, что у меня была воля - говорить с меньшей сдержанностью. Если требуется какое-либо извинение за приятную задачу, которую я взял на себя, пусть оно будет найдено в непрекращающемся плаче, о котором я упоминал в своем предисловии к этим страницам. Верно ли мое утверждение в этом отношении? Я предлагаю вам обратить этот вопрос внутрь себя. Спросите свое собственное сердце, и я с удовольствием приму ответ, просто добавив, что каковы вы читатели, таково и все человечество.

Простите мне одну-две фразы в необходимое объяснение себя, прежде чем я перенесу вас через границы потустороннего мира. Моя жизнь была омрачена последствиями какой-то предродовой болезни, о которой я ничего не знал, кроме призрака, который продолжал преследовать меня и лишил меня руководящей руки матери. Мой отец был непреклонным кальвинистом, образ жизни которого был так же тщательно устроен, как архитектурное возвышение, в то время как его рабочие детали так же строго требовались ему. Он, как старейшина пресвитерианской церкви, с банковским счетом, достаточным для того, чтобы жить жизнью самой беспрекословной веры, провел все годы своего паломничества без тени упрека.

Мои брат и сестра не были так строго настроены, и их почти открытый бунт, по мере их роста, никоим образом не смягчал характера моего отца. Что касается меня, я не получил ни от кого из домочадцев никакого сочувствия. Никто никогда не говорил со мной о моей матери — ее имя, впрочем, упоминалось редко, — но я всегда чувствовал, что если бы она была жива, мы были бы друг для друга всем, но ее не стало, и я остался один!

Книги были моими единственными спутниками, а поэты — моими самыми любимыми. Мои самые ранние воспоминания связаны с религиозной детской школой, которой меня доверили, управляющих которой я научился ненавидеть за двуличие и лицемерие, которые они там обычно практикуют. С болезненным от природы умом, с тенью какой-то неизвестной несправедливости надо мной и с душой, страшащейся видимости обмана, я скоро научился ненавидеть тех, кто не колеблясь лгал в действии и молитве и потом умолял Бога даровать успех.

Эти вещи постепенно привели меня к тому, что я черпал все свое утешение из книг и питал сильное отвращение ко всякому общению с теми, кто был рядом со мной.

У меня был религиозный склад ума, но я предпочел решать его вопросы в свете собственного разума и простых учений Библии, насколько я мог их понять. Практическое знакомство с публичным культом различных сект только подтвердило мою первоначальную мысль о том, что во всех них гораздо больше формы и моды, чем твердого культа или духа, поэтому в этом, как и во всем другом, я научился полагаться только на себя одного, и доверять снисходительности и справедливости праведного Бога в отношении любой ошибки, являющейся результатом моего честного стремления исполнять Его волю согласно свету внутри меня.

Тем не менее, я имел товарищество и сладкое общение в своем богослужении следующим образом: ведомый каким-то влиянием, для меня не чем иным, как вдохновением, я оказывался в одном из дворов и переулков, столь многочисленных на востоке Лондона, где порок, бедность и нищета наиболее изобилуют; где помощь, хотя и срочно необходимая, встречается редко; где жители не сведущи в метафизике, но жаждут хлеба практического сочувствия. Среди таких отверженных и падших членов нашего общего человечества я всегда обнаруживал, что мне нужно проповедовать проповедь, которая была понятна во всех ее частях, евангелие, которое хотел бы провозглашать, семя, которое нужно было сеять, которое приносило бы плод в шестьдесят или сто крат.

Если церковь была права, а я в конце концов обнаруживал, что был не прав, то благодарности, которую эти несчастные выказали за то, что я проявлял к ним интерес, было бы достаточно, чтобы сделать муки моего наказания не только терпимыми, но и желанными. На Небесах будет много хороших людей, чтобы обеспечить счастье каждой души, которая получит доступ к этим золотым улицам. У меня не было голоса, чтобы петь, и если бы религиозные беседы на земле были прекрасными образцами того, что там было бы стандартом, то благодушие не имело бы для меня никакого очарования. Попав в такое общество, без какой-либо подходящей работы, это место не представляло бы для меня никакого интереса — никакой привлекательности. Это не было моим представлением о Небесах; следовательно, я этого не хотел.

Совсем иначе обстояло бы дело с бедняками, брошенными на произвол судьбы в другое место, ибо, если бы Церковь была права, разделение происходило бы больше по этим линиям, чем по каким-либо другим. Богатые строят храмы, оберегают их от финансовых затруднений, постоянно пользуются средствами благодати, делают их модными, обеспечивают все необходимое для поклонения Богу в красоте архитектуры и ритуалов, в то же время они щедро платят на жалованье служителям; всячески платя за свое спасение, справедливо и честно они должны получить свою награду. Но бедняки, которым приходится работать долгие часы, не имея ничего, что можно было бы надеть, едва надев один костюм, и это неприятно наводило на мысль запахами мастерской, их вульгарными привычками и громкими песнями, для размещения которых выбеленный, плохо освещенный, насквозь проветриваемый миссионерский зал, был тесен.

По этой причине я всегда сочувствовал беднякам. Когда я размышлял об этом, мне часто казалось, что я был бы рад обнаружить, что жемчужные врата закрыты передо мной, если бы таким образом я мог быть небольшим утешением для множества людей в аду. Это было безнравственно — кощунственно — чувствовать себя так, как однажды сказал мне викарий; но это было правильно – это было как часть моего несчастного недуга, и викарий счел бесполезными попытки изменить мое мнение.

Я никогда не мог понять праведности бедности здесь и проклятия там; или логическая последовательность богатства здесь и спасения там. Это не соответствовало моему чтению Библии или учению Иисуса в притче о богаче и Лазаре, как я понимал английский язык. Возможно, это был недостаток моей способности к аналогии, но если так, то я придерживался иллюзии.

Однажды вечером, когда я направлялся навестить этих беззаботных людей, меня настигла великая перемена. Я шел по людной тропинке, предаваясь созерцанию огней и теней, видимых на лицах прохожих, когда услышал крик и увидел среди лошадей на дороге ребенка, находящегося в смертельной опасности. Он был недалеко, поэтому, прыгнув вперед, не думая ни о чем, кроме как о его безопасности, я потянулся и вытащил его из опасного положения, затем повернулся и

Что-то тронуло меня. Я крепче обнял мальчика и шагнул вперед. Шум прекратился, машины и улицы исчезли, как будто какой-то великий волшебник взмахнул своей палочкой, и мрак рассеялся, и я лежал на травянистом склоне в заколдованной стране.

Не все изменения касались нашего окружения. Мало кто был бы очарован оборванным ребенком, которого я бросился спасать, с его босыми ногами, спутанными волосами и немытым лицом; но ангел, которого я нашел лежащим на моей груди, привел бы художника в восторг. Что касается меня, то в это мгновение я сменил свой утренний костюм на свободно развевающийся халат, который каким-то образом казался частью меня самого; и хотя я был полностью уверен в своей собственной индивидуальности, мне было любопытно узнать, что же произошло и каким образом в промежутке одного единственного шага была осуществлена такая полная трансформация.

Парень, хотя и явно сознавший перемену, смотрел мне в лицо спокойными, смеющимися глазами, в которых не было и следа страха; может быть, он ждал от меня каких-то объяснений, но мне самому это было нужно. Потом он уткнулся головой мне в плечо и уснул. Я сидел и нянчил его, пытаясь ответить на единственный вопрос, который занимал меня: «Где мы?»

Я полулежал на траве того, что можно было бы назвать зрительным залом огромного, но естественного амфитеатра, а арену занимала толпа, которая, казалось, была занята приемом незнакомцев, которых они приветствовали и поздравляли. Если бы я только мог это понять, сцена была бы столь же приятной, сколь и блестящей, но при данных обстоятельствах мои чувства были скорее любопытными, чем признательными.

Это напоминало представление тщательно продуманной картины, описательной программы которой у меня не было, так как я не знал ни места, ни действующих лиц, ни цели. Это было все, что я мог понять: - Там были представлены два класса лиц - одни, очевидно, местные жители, одетые в одежды почти всех оттенков цвета, с которыми я был знаком, и некоторые подобные, которых я никогда раньше не видел, и поэтому не имеют средств, чтобы заставить тебя понять.

Другой, гораздо меньший из двух, навел меня на мысль о незнакомцах, которые, только что прибыв, нуждались в помощи и содействии, столь щедро предложенных. Откуда они взялись, спрашивал я себя? На это мне удалось найти несколько удовлетворительный ответ. Передо мной лежала равнина, по которой постоянно приходили и уходили люди; на дальней его стороне я увидел лежащую густую гряду тумана, очертания которой были нарисованы смело, как бы ограниченными определенными рамками. Атмосфера была настолько необычайно чистой, что, хотя туман был примерно в двух милях от того места, где я лежал, я мог легко различить, что они вошли на равнину с этого направления.

Теперь я сильно заинтересовался чем-то, что сбивало с толку мои способности определить, было ли это реальностью или оптическим обманом. Я заметил, что пестрый цвет платьев тех, кто шел от нас к туманам, постепенно тускнел, пока вдали не стал виден один сплошной серый оттенок; и наоборот, как они, вернувшиеся подходили ближе, первоначальные оттенки были так же таинственно восстановлены. В конце концов мне показалось, что этот пар оказывает какое-то волшебное воздействие, или что равнину с полным правом можно назвать заколдованной.

В тот момент, когда я увидел туман, я ощутил холод, пробежавший по мне, не из-за какого-либо изменения температуры, которое было теплым и приятным, а из-за того, что человек испытывает при мысли о том, чтобы покинуть уютный огонь и окутаться пронзительным теплом с противовесом туману осени или ранней зимы. Я не могу сказать, что вызвало это — возможно, это была симпатия к тем, кто как я видел, выходил из такого окружения; ибо многие были так подавлены, что едва ли имели силы добраться до открытой равнины; в то время как для некоторых наблюдатели погрузились в туман и пронесли их; других несли через всю равнину, прежде чем они смогли встать на ноги.

Как долго я был занят таким образом, я не могу сказать, но вдруг мое внимание привлек кто-то, стоящий рядом со мной, и я встал, впервые почувствовав, что склон, на котором я сидел, был занят многими, очевидно, посторонними людьми, такими же, как и я. Это, однако, не так интересовало меня именно тогда, как прежде; все мои мысли были сосредоточены на человеке, стоявшем рядом со мной, в надежде, что он сможет решить проблему, столь озадачивающую меня.

Он угадал мою цель прежде, чем я успел сформулировать вопрос, и протянув руки к еще спящему мальчику, сказал: «Сюда идет тот, кто ответит на все твои вопросы, мой долг взять мальчика».

— Взять мальчика? Я ответил, едва зная, должен ли я его выдать: «Где? Дом?"

«Как мы вернемся? Как мы сюда попали? Где мы?"

«Ты должен потерпеть немного, — ответил он, — тогда ты все узнаешь и поймешь».

— Но, скажите, это бред или сон?

"Нет! Ты обнаружишь, что мечтал; на теперь ты проснулся.

«Тогда, пожалуйста, скажите мне, где мы и как сюда попали; Я так озадачен, узнав об этом».

«Ты находишься в стране неожиданностей, но тебе нечего бояться, это не принесет тебе ничего, кроме отдыха и компенсации сил».

— Это только увеличивает мои трудности, — сказал я умоляюще.

— Но только что в Лондоне была ночь, и я спас этого мальчика от наезда. Затем все исчезло, как вспышка, и я обнаружил, что мы здесь. Где же это место, как вы его называете?

«Это Земля бессмертия»

"Какая земля! – Я мертвый? - Как?"

Я чуть не отступил на шаг, когда до меня донеслось ошеломляющее известие, но в его поведении было что-то настолько обнадеживающее, что я инстинктивно вернулся и сжал руку, которую он протянул, чтобы приветствовать меня. Среди всех теорий, с помощью которых я пытался разгадать тайну, эта ни разу не пришла в голову — если бы она возникла, она бы ни на мгновение не рассматривалась, а неожиданное окружение побудило бы меня отвергнуть ее. Меня поразила беспрекословная вера, с которой я принял его заявление, в то время как его сочувственное спокойствие абсолютно исключало какое-либо чувство беспокойства по мере того, как поразительная истина была полностью осознана.

"Нет! Не мертв!" — ответил он после минутной паузы.

Ты когда-нибудь видел, чтобы мертвецы разговаривали и удивлялись? Когда ребёнок уходит из дома в школу или из школы, чтобы принять участие в более серьезных жизненных событиях, — когда девушка уходит от отца к дому мужа, имеешь ли ты привычку говорить, что они умерли? Конечно нет! Ты также не прав, предполагая, что умер после того, как прошёл через изменение, которое настигло тебя».

«Но ты совершил безошибочный выход из одного мира и вход в другой; поэтому, сейчас ты жив для этой новой жизни, и мертв для того, что оставил позади».

«Теперь тебе будет предложено расширить свои концепции и идеи; так вот, как ваши дома на земле являются отдельными жилищами, а народы образуют владения разных царей, так различные государства и миры в этой жизни становятся многими обителями во вселенском царстве нашего Бога Отца. Следовательно, ты только мертв для земли, здесь школьник умирает и обучаясь становится как ученый, и впоследствии обладает большой силой учителя; или как девушка перестает быть жительницей своего места и становится гостьей». — Я не понимаю тебя, — ответил я.

«Позволь мне дать тебе набросок притчи, над которой ты можешь поразмышлять, пока не будет послан кто-то другой, чтобы дать тебе более ясную информацию. Детей уговаривают спать на земле пением детских песенок, сказочные герои которых становятся в сознании маленьких слушателей историческими персонажами, пока реалии жизни не развеют иллюзию. Так и дети более крупного роста, вступив в эту жизнь, обнаруживают, что и они усыплены духовным сном выдумками кормилиц их душ. Пробуждение к истине этого факта превращает эту страну в страну сюрпризов, как ты обнаружишь в дальнейшем. А теперь я должен оставить тебя и отвести нашего младшего брата в детский дом, где ты скоро встретишься с ним снова.

С любезным приветствием он удалился, и я остался один, чтобы обдумать все, что он сказал. Его притча была чревата откровением о том, что только будущее может разумно разворачиваться, но одно было очевидно — я сделал необратимый шаг — разгадал великую тайну; но что я узнал? Я просто ждал, зная, что акт умирания был совершен бессознательно. Каков будет результат? Что бы это ни было, я не мог теперь вернуться; Я должен был встретить свою судьбу. В одном меня уверили: бояться нечего. Я даже не беспокоился - я был доволен. Так что я только ждал и размышлял.

ГЛАВА II

СУДНЫЙ ЗАЛ

Мои размышления носили примерно такой характер: Страна сюрпризов, не так ли? Да! И почему он не сказал еще и о земле откровения? Как давно я здесь? Час - день - месяц? Я не знаю. Судя по моему представлению о времени, я только что предпринял попытку спасти мальчика; но судя по откровению, я чувствую себя так, как будто я был здесь много лет.

Как странно, что я не знаю, как я ушел! Я не падал - не чувствовал боли - не было признаков выхода из обморока - как это было? Как много людей омрачают свою жизнь страхом, порожденным страхом перед смертью; скольким учителям нравится размышлять об ужасах того часа, когда душа стоит лицом к лицу со смертью? Насколько сильно отличается мой опыт!

Интересно, найду ли я среди всех сюрпризов этой жизни возможность рассказать об этом: «О, Боже! Я еще не знаю, где Ты и кто Ты; но откровение, данное мне, полно любви и яркого обещания, поэтому я чувствую, что всё это исходит от Тебя и наполняет мою душу надеждой. Я еще не знаю, спасен я или погиб; но по милости Твоей услышь меня и по состраданию Твоему к сынам человеческим позволь мне, если возможно, каким-то способом, которого я не знаю, каким-то методом, который Твоя любовь может изобрести, еще раз заставить мой голос достичь смертного состояния и помочь понять бремя заблуждений, лежащих на плечах моих ближних. Ты знаешь, о мой Боже, слепоту и невежество тех, кто теперь заявляют, что ведут Твоих детей. Многие не вкусили Твоей великой любви; многие не ощутили Твоей благодати; многие бредут в темноте, ослепленные человеческими традициями; многие ушли из загона Твоих овец. Песни Сиона были забыты в жадности к славе, богатству и власти; и усталые паломники бредут домой со вздохами, стонами и слезами, отбивая такт в ритме своего марша. Если для меня есть какая-то радость, о Боже, Отец мой, я готов теперь лишиться ее. Если наказанием, которое я должен заплатить, будут муки в аду, я готов вынести их, если по Твоей милости Ты пошлешь меня обратно, с силой сказать правду о Твоей неизменной любви и снять бремя сомнений с тех, кто ищет не зная Тебя».

Разве неправильно с моей стороны сказать, что я не знаю, где и кто Бог? Возможно так! Но это честно, и я не могу не думать, что честность — это правильно. Все вокруг меня так противоположно тому, что я ожидал, я боюсь доверять всему, что знал; и мучительное стремление к тому, чтобы мои товарищи знали истину, насколько я ее вижу, заставляют меня дышать этой молитвой. Если бы какая-то сильная рука могла хотя бы на мгновение сорвать завесу и приказать множеству людей на земле увидеть будущее таким, какое оно есть на самом деле, каким откровением это было бы! Как бы это превратило их вздохи в песни, развеяло бы все сомнения в вечной любви Бога и провозгласило бы Евангелие, о котором взывают все сердца. Для земли это было бы тем же, что и для меня; Меня, которого не раз, или дважды, или трижды предупреждали, что жизнь, которую я вел, может встретить только осуждение у суда Божия; и все же я обнаружил, что первыми словами, обращенными ко мне, были слова надежды и ободрения: «Мне нечего бояться», и возмездия остаются бесконечными величинами, чтобы вести грешника к спасению. Что могут подумать такие учителя, когда они пробудятся к знанию истины, которую я нашел здесь?

"Здесь! Но где «здесь»? Это вопрос, на который пока нет удовлетворительного ответа. Это рай? Нет; конечно нет! А если так, то насколько странно это отличается от арфирующей, поющей, увенчанной коронами толпы, которую ожидает найти Церковь. Нет, это не так! Нет! Все окружение так же не способно на такую интерпретацию. Каким же тогда может быть состояние этого места? Возможно ли, что все-таки существует промежуточное состояние? Возможно и так! Что над гребнем этих холмов может стоять трон суда, к которому я буду созван. Я не думал об этом; но предложение исходит без следа страха, слова, которые я услышал, наполняют меня надеждой, которую я уверен, никогда не обмануть. В чем бы ни заключалась проблема, я согласен узнать ее при обычном ходе событий, а пока я отдохну».

Распространено мнение, что наш вход в духовный мир будет встречен друзьями и родственниками, которые предшествовали нам, и во многих случаях это так; но как ни странно, даже после того, как я узнал природу произошедшей со мной перемены, мысль о такой встрече никогда не приходила мне в голову, пока я не почувствовал, а не услышал, как кто-то зовет меня по имени. Я повернулся и увидел молодую женщину, одетую в изящнейшее розовое платье и спускавшуюся ко мне с холма. Я не был уверен, но подумал, что ее лицо имело сходство с тем, которое я знал в давние времена, за исключением того, что старые борозды заботы и нужды превратились в линии и изгибы красоты. Я давно забыл ее, но она помнила меня, и с глазами, сияющими от приветствия, и руками, протянутыми, чтобы сжать мои, она была первой из всех, кого я знал, чтобы приветствовать меня.

«Тысяча приветствий», — воскликнула она, сжимая мои руки; «Я только что получила известие о твоем приходе; я первая тебя встретила?

— Да, Хелен, первая из всех, кого я знаю.

«Я рада этому; Я всегда надеялась, что так оно и будет. Я наблюдала, молилась и ждала этого; это все, что я могу сделать, чтобы отблагодарить тебя». — Отблагодарить за что? — удивленно спросил я.

«Мне незачем говорить тебе это, — ответила она. «Наш Отец знает, и Он воздаст тебе».

В тот момент я обнаружил, что небо — это такое же состояние души, как и местность, и настоящая дружба — великий фактор в достижении этого состояния. Лишь незадолго до появления Елены я почти вполне убедился, что еще не на небесах, но ее появление изменило мое решение. Это принесло мне такое непреодолимое чувство радости. Я был так доволен, что и представить себе не мог, что за этим последует еще большее счастье; и это произошло из-за присутствия того, кому я был лишь несовершенно известен на земле.

Ее история, насколько мне было известно, не была длинной. Ее мать умерла от голода, пытаясь прокормить троих детей и больного мужа за счет работы поденщицы и скудного заработка Хелен на спичечной фабрике. Девушке было всего пятнадцать лет, когда все бремя этого дома легло на ее плечи в более тяжелой форме значительно уменьшившихся средств. Она храбро боролась, изо всех сил стараясь удержать волка голода в страхе и спасти дом от угрожающего разрушения. Но плату за сватовство легче исчислять в медяках, чем в золоте, а те небольшие прибавки, которые она могла заработать другими способами, были лишь каплей в океане их требований, поэтому она пала в пылу битвы, сокрушенная и с разбитым сердцем.

Я узнал ее историю незадолго до ее смерти и позвонил, чтобы увидеть ее в больнице, где она лежала. Несколько дней я сидел по полчаса или около того, пытаясь утешить ее заверением, что о детях позаботятся, когда ее заберут, потому что неуверенность в их благополучии была самой острой занозой в умирающей. Она была глуха к мольбам миссионера приготовить ее душу к смерти. - Она не боялась этого. - Не заботилась о себе. Она хотела знать, что дети будут в безопасности, и когда я дал ей торжественное обещание, она успокоилась и умиротворенно закрыла глаза.

Ее личную связь с этими детьми я давно забыл, так как наше знакомство было таким коротким; но в первые минуты этого воссоединения я почувствовал, что нашел одно из тех утешений, которых давно искал, — любовь сестры.

— Ты удивлен, что я должна быть первой, кто тебя встретит? Спросила она.

«Я едва могу сказать; сюрпризы удваиваются друг на друга так быстро, что я начинаю думать, что они здесь естественны».

— Если не удивлен, то точно рад, что снова встретил меня?