Джек Хэтфилд Необходимость

Нет бога, нет вселенной, нет жизни, нет человечества, нет рая, нет ада. Все это только сон, замысловатый дурацкий сон. Нет ничего, кроме тебя. А ты только мысль, блуждающая мысль, бесцельная мысль, бездомная мысль, потерявшаяся в вечном пространстве.

Марк Твен

«Таинственный незнакомец»

Обман

Подозрения преследуют нас неотступно. Иногда они ослабевают и становятся почти неслышными, но вряд ли хоть кого-то и хоть когда-то покидают совсем. Тем более в детстве. «Что-то не так» – эта простая фраза, без сомнения, способна лишить подростка покоя, и даже довести его до назойливого предчувствия, словно вот-вот произойдет нечто плохое или, по меньшей мере, неприятное, хоть к тому и нет никаких предпосылок. Например, когда он сидит в наушниках на заднем дворе своего дома, в гостиной отец читает газету, а мать смотрит очередную серию любимого сериала, и жизнь должна бы напоминать идиллию. Или когда он в прекрасном настроении возвращается с тренировки по футболу, где во время игры сумел дважды отличиться забитыми мячами. Или на школьном пикнике, в разгар веселья, когда друзья барахтаются в реке или травят истории у костра. Подобные беспокойные ощущения, разумеется, случаются у большинства подростков, поскольку возраст формирования личности сам по себе связан с огромным количеством переживаний, пресловутых бунтарских настроений и чувств отчужденности и недопонимания. Ситуация становится немного особенной, когда вдруг, незаметно для самого себя, еще юный разум начинает заострять внимание именно на самом наличии недоверия в себе, а не на тех факторах, которые могли его пробудить. Эти сомнения в достоверности всего видимого и слышимого и есть предпосылки для осознания мысли, что он угодил в некий капкан. Мама говорит перед сном, что любит его, а беспокойный ребенок уже вынужден слышать в этих словах не выбор, а укоренившуюся в умах обязанность. То же самое происходит на уроке в школе, когда учитель математики объясняет уравнение, а он смотрит на двойку в его цепочке и не понимает, откуда вообще в этом мире появилась двойка. Недоверие стремительно распространяется на все и вся, и чем бы его ни приглушать, оно все равно прорывается на поверхность юного сознания, вытесняя собой футбол, музыку, друзей, девчонок, мальчишек. И более того, оно требует разрешения, ведь чрезмерная мнительность не слишком надежный фундамент для воспитания в себе уверенности. И если позволить недоверию вести себя, то рано или поздно приходит озарение, похожее на ментальный удар молотом. И все оказывается еще хуже, чем ты предполагал. Ведь явления, наблюдения, чувства и мысли вводят тебя в заблуждение не потому, что они слишком уж сложны, как ты думал прежде. Нет. А потому, что все они пропитаны обманом.

И оттого, что его видят глаза подростка, слышат его уши, осязают его пальцы, этот обман представляется жестоким, беспощадным, ненасытным монстром. Тут-то и становится понятней беспокойство от слов матери, в которые сама она свято верила, недоумение от успехов в футбольной команде, раздражение от веселья сверстников, отчаяние от этой проклятой двойки. Потому что во всем этом теперь видится ложная интерпретация. Все не таково, каковым оно видится, или, во всяком случае, никак таковым быть не может. Становится ясно, что это не ошибка, что ты действительно находишься в липкой паутине, парализованный ядом паука, и нет ни сил, ни возможности выбраться. Ты идешь по улице и понимаешь, что тебя обманывают рекламные плакаты, приходишь в школу и понимаешь, что тебя обманывают учителя, возвращаешься домой и понимаешь, что тебя обманывают здесь даже стены. И ведь не специально! А лишь потому, что все это от обмана просто неотделимо.

Я сознаю, что с первых же строк мне можно приписать описание тревожного расстройства, настигающее в раннем возрасте, и далее, по причине запущенности, провоцирующее ухудшение психического здоровья. Я не стану опровергать никаких диагнозов, и если данное эссе назовут записками сумасшедшего, смиренно приму такой вердикт. Но прежде ответьте мне: неужели вышесказанное расходится с вашими подростковыми настроениями, в ложности которых вы смогли себя убедить под чутким руководством мира взрослых людей, куда каждый из вас – да еще и как можно быстрее – так стремился попасть?

Да, мне не повезло пережить принятие обмана, и я лишь все больше и больше погружался в отчаянное недоверие. Правда, недоверие это было незаметно другим людям, потому что порождало оно не подавленность или депрессивное настроение, а главным образом безмерное и непрекращающееся удивление. Хотелось ответов. Очень хотелось. Но поскольку я был слишком юн для тех ответов, которые я имею сейчас, то и не понимал, что искать их нужно в одиночку, а потому все тянулся к людям, в надежде на то, что кто-то возьмет меня за руку и успокоит. Собственно, такая наивная горячность и спасла меня от репутации чудака и, наоборот, позволила мне не выпасть из общества раньше времени. Но обман разрастался и ширился, поглощал собой весь мир вокруг меня, не давал отдыха. И если предубеждение к людям еще можно было как-то пережить и аргументировать, если можно было оправдать лживые слова любви и клятвы дружбы, то было и куда более ядовитое недоверие. Это недоверие к окружающему миру. Да, со временем обман сумел проникнуть и в солнечный свет, и в зелень трав, в прохладу реки, в мятежность ночи. Я был обманут всем миром, и весь мир пытался убедить меня в том, что я не имею права претендовать хоть на какой-то, пусть самый невзрачный, но настоящий, ответ. Если вам интересно, как я себя обычно чувствовал, приведу такой пример: представьте, что вы на вечеринке в сотню незнакомых человек, но каждый из них как-то странно смотрит на вас, перешептывается с соседом и ехидно посмеивается, а когда вы хотите завести с кем-то разговор, то субъект этот отделывается от вас односложной фразой и спешит ретироваться. Ну а вы неуклюже лавируете с бокалом шампанского в руке и с глуповатой улыбкой на лице среди всей этой толпы, чувствуете себя самозванцем, но по какой-то причине не можете уйти прочь. Разница только в том, что подобные ощущения сопровождали меня главным образом не среди людей, а среди окружавших меня декораций. И вот я уже смотрю на мир и перестаю понимать, что вижу вокруг себя. Вот уже каждый камень, каждый угол, без исключения каждый предмет смеется мне в лицо с враждебным оскалом и как будто приговаривает: «Да, ты знаешь, что я такое, как я образовался и из чего состою. Но знаешь ли ты зачем вообще из чего-то образовываться и из чего-то состоять? Ну-ка, расскажи». САМАЯ СУТЬ этого мира словно отвергает меня, отказывается от коммуникации. И более того, чем сильнее я желаю это исправить, тем сильнее настраиваю мир против себя. Тем насмешливее выглядят и звучат все усвоенные истины, тем мучительнее становится убеждение, что я не знаю ровно ничего истинного. Все так, как о том говорили французские экзистенциалисты.

Обман. Он всюду. Но поскольку сомнения мои столь отчаянны, значит, обман этот все же где-то недоглядел и сам остается бессилен против своей погрешности. О нет, будь он совершенен, то все вокруг было бы предельно ясно, я бы имел свое желанное объяснение всему и вся. Или же, наоборот, кругом царила бы благодать незнания и согласия, и у меня бы не возникло даже намека на мысли о том, что я чего-то не понимаю.

И осознание того, что обман этот скорее НЕОБХОДИМ, чем нет, если я в его осознании столь одинок и незащищен, что все его составляющие, может быть, и созданы с насмешкой, но насмешка эта скорее не жестокая, а жалостливая, нисколько не успокаивает, а только сильнее угнетает разум. Тут, наверное, самое время отказаться от этого вульгарного термина «обман», и назвать его своим настоящим именем.

Необходимость.

Брешь

Сейчас уже трудно сказать почему, но эта мысль о несовершенстве обмана утвердилась во мне много позже, хотя в виде смутной догадки она трепетала в моем разуме постоянно. Вернее даже, поначалу это была не догадка, а предчувствие, которому я не уделял никакого внимания, полностью поглощенный своими размышлениями о тяжкой судьбе обманутого человека. До сих пор я не могу дать точного ответа, кто именно запер это предчувствие в самую укромную темницу тюрьмы, узником которой я себя ощущал – Необходимость или я сам ей на радость. Но даже если верен второй вариант, не думаю, что я был волен в своем выборе. Вернее, конечно же, я не был волен, но об этом позже. Итак, к счастью разум набрел все-таки хоть на какое-то подобие точки опоры (читатель вправе удивиться столь малому открытию на фоне столь красочно описываемого потрясения, как ныне удивляюсь я сам), что раз существует тюрьма для моей мысли, значит, она нужна. Значит, несогласные были и есть, и, самое главное – они представляют определенную опасность. Значит, я представляю опасность для обмана. Значит, обман несовершенен и весь его механизм может дать сбой. Значит, система не монолитна и в ней есть брешь. И в эту брешь можно проскочить. Значит, там скрывается что-то, ради чего и существует эта коварная ложь, ради чего и существует тюрьма.

Благодаря этому открытию я, конечно же, не освободился. Но нашел вдохновение в плане побега. Залечь на дно, затаиться, сделать вид, что веришь обману – все это уже не могло сыграть на моей стороне, потому что Необходимость не дремлет и замечает бунт в зародыше. Так что пути назад у меня уже не было, и с тех пор как разум мой стал одержим только одним – найти лазейку в стенах и посмотреть, от чего меня так бдительно и настойчиво оберегают, или что оберегают от меня, я вступил в открытую схватку с внешним миром.

Чего же я жаждал? Наверное, в те времена я бы ответил так:

«Конечно же маловероятно, что каким-то чудом мне откроется «теория всего», что я смогу подвести мир к одному уравнению. Также я не претендую на раскрытие тайны смысла бытия. Меня интересует всего лишь доказательство наличия обмана, при вовлеченности в который я воспринимаю привычный мир своим, и при осознании которого мир становится мне чужим. Меня интересует всего лишь ценность земной жизни, не окрашенной ложью. ЧТО Я ЗДЕСЬ ДЕЛАЮ? Мне важен не ответ на этот вопрос, а знание того, что ответ этот существует в той или иной форме. Нет сомнений, что за пределами обмана я что-то да увижу, но при этом я практически не сомневаюсь, что увиденное не впишется в рамки способностей моего разума, или же просто разобьет мой разум вдребезги. Или же – что выглядит наиболее вероятным, – то, что Кант назвал «вещью в себе» моими стараниями будет вывернуто наизнанку – ноумен обернется феноменом. Так не является ли таковая цель сумасшествием, самообманом? Я настаиваю, что нет. Я признаю, что моя цель – не истина, а обнаружение того, что от меня укрывалось; иными словами, моя цель – это поиски клада, которым является нечто, что можно назвать «потенциальной истиной». Это нечто не сулит мне успокоения, но скрывать его от меня никто не имеет права. Ни Бог, ни Дьявол, ни совершенство, ни хаос. Ведь если я догадался о наличии погрешности в мире Необходимости, значит, я имею право использовать эту погрешность в своих интересах».

Или еще проще: способно ли это нечто за пределами Необходимости изменить мои взаимоотношения с жизнью и окружающим миром? В любую сторону. Хоть довести до сумасшествия или самоубийства, хоть вознести на вершину тщеславия. И если да – значит, я прав. Если же нет – значит, я ошибался, никакого обмана не существует, Необходимость безоговорочно благодатна, и я волен и дальше верить в то, во что привык, во что мне верить легче всего, чтобы прожить эту привычную жизнь с наименьшими потерями. Сразу оговорюсь, что мой поиск отсекает теологические мотивы, поскольку вполне возможно, что Необходимость и есть Бог. И хоть о Боге придется говорить достаточно, делать это я буду не для того, чтобы приблизиться к ответу о том, есть ли он или нет, а главным образом для того, чтобы сделать этот вопрос его бытия-небытия менее докучливым. Вера и надежда – это, конечно же, одни из главных источников пищи для организма человечества (то есть для единичностей во всеобщем), но на пути прочь из Необходимости разум не должен руководствоваться парадоксами, которые он не в силах разрешить. Основная особенность Бога, конечно же, заключается в проблеме его существования: то есть он либо есть, либо его нет. Но есть еще одна особенность, для меня гораздо более интересная: двойственность Бога. Ведь он может быть как постигаем силами моего разума, так и непостигаем. Иными словами, если все наши пророки были правы хоть отчасти, и я могу рассчитывать на то, что представ перед Богом у меня будут шансы вступить с ним в диалог, то такой Бог, несомненно, не вызывает у меня доверия или симпатий, и неважно, чем была продиктована его мотивация создания мира со всеми его страданиями для моего вида. То есть я вправе задать ему всего один вопрос: «Зачем?». И если этот Бог действительно умопостигаемый, если я смогу понять его ответ – а если нет, то каков тогда вообще смысл всех земных религий с их раями и адами, – то любой его ответ на этот вопрос неизменно будет звучать гимном абсурду. Ибо если Бог действительно есть высшая и абсолютная, ни от кого не зависящая воля, то любой его ответ будет сводиться также к одному слову: «Захотел».

Если же Бог не постигаем с помощью даже самого сильного человеческого разума, то есть если у меня нет шанса войти с ним во взаимопонимание, то, как это ни парадоксально, в этом случае Бога все равно что нет. Мотивация, которая не укладывается в пределы моих аналитических способностей, никак не может меня удовлетворить, потому что ни о каком удовлетворении хоть чего-то, связанного с людьми, этот Бог мог и не помышлять. Таким образом, если я не могу постичь этого Бога полностью, то мы с ним не в отношениях «раб – господин», а в соотношении «создание – создатель», и ни о какой свободе-несвободе, добродетели-грехе, блаженстве-мучениях у нас с ним не может быть никакой речи. У нас с ним в принципе не может быть ни о чем никакой речи.

Я не буду дальше каждый раз уточнять о каком Боге речь, и, употребляя это слово, буду иметь в виду только умопостигаемого Бога. Говоря о мире без Бога, я опять же всегда буду подразумевать еще одну двойственность – либо Бога действительно нет, либо он есть и он непостигаем.

Демон Декарта

Вообще мне представляется, что Декарт был убежденным мистиком, но просто поставил себе задачу во что бы то ни стало убедить самого себя в рациональном устройстве мира, подвести все под общую черту и заявить: «Да. Это так».

«Вот уже несколько лет, как я приметил, сколь многие ложные мнения я принимал с раннего детства за истинные и сколь сомнительны положения, выстроенные мною впоследствии на фундаменте этих ложных истин; а из этого следует, что мне необходимо раз и навсегда до основания разрушить эту постройку и положить в её основу новые первоначала, если только я хочу когда-либо установить в науках что-то прочное и постоянное». Эта цитата из «Размышлений о первой философии» во многом отражает мое собственное мировоззрение, и заставляет меня как минимум прислушаться к тому, что пытается сказать мне Декарт. И признаюсь, его метод оказал мне неоценимую помощь в том, чтобы я сам смог разложить по полочкам свои взгляды, найти особое место в своей системе для каждой мысли и выстроить их в единую цепочку размышлений. Во-первых, вопрос сомнений, на котором основывается учение Декарта – это важнейший компонент не только рационализма, но не меньшее значение он имеет и в иррационализме. «Я мыслю, следовательно, я существую» – знаменитое изречение Декарта, которым он объясняет, что изначально единственное, в чем он не сомневается – это в собственном существовании. Все прочее, все без исключения, должно вызывать у человека сомнения, преодолевать которые он должен, опираясь исключительно на ясность своей мысли, в той мере в какой мысль эта способна преодолеть сомнения. Что касается человека, столкнувшегося с Необходимостью, он тоже преисполнен сомнений относительно всего, что представляет мир вокруг него, но в отличие от Декарта понимает, что преодоление этих сомнений не принесет утешения, поскольку чаще всего любой труднодоступный вывод при пристальном взгляде обнаруживает в своей основе не очевидность, а надежду. Необходимость просто не позволит сильному разуму успокоиться хоть где-то, хоть в чем-то. А потому любая очевидность даже с малейшей долей надежды в ней тут же отправляется на гильотину. Собственно, именно Декарта можно назвать первым философом, который описал Необходимость, хоть и в короткой манере. Именно его гипотетический эксперимент с неким демоном, который бесконечно способен обманывать все человеческие чувства, и можно считать основой той системы, которую я стараюсь описать в данном исследовании.

Итак, Декарт предположил, что существует некий злой демон, который путем обмана бесконечно вводит его в заблуждение, заслоняя тем самым истинный миропорядок. На первый взгляд идея эта звучит совсем уж неправдоподобно, а современному человеку может показаться и вовсе бредовой. Но тот, кто только-только столкнулся с Необходимостью, может не просто допустить ее правомерность, а буквально вцепиться в нее обеими руками. Мысль о том, что Необходимость рождена не от столкновения разума с миром, а от потусторонней силы, может даже дарить надежду, что, победив эту силу, ты вправе рассчитывать на утоление своей жажды истины. Присмотревшись к этой задумке существования некоего демона, который бесконечно строит козни, пленник Необходимости отмечает, что жизнь его, собственно, и похожа на постоянную борьбу с неким врагом, который счастлив в своих бесконечных насмешках. Материалисты возразят и приведут в качестве аргументов достославные примеры силы мысли и проекций переживаний на внешний мир, которые заставляют видеть то, что видеть хочется. Но нас это и не слишком волнует. Нас волнует только факт того, что это происходит. Необходимость как будто бы не может смириться с тем, что какой-то умник вскрыл факт ее существования, не может простить ему мысли о том, что она не всесильна. Любыми способами она старается вернуть беглеца в свое лоно. Это и есть демон Декарта во всей своей красе. Иными словами, для нас – это или коллективно-бессознательная воля, или умопостигаемый Бог.

Но что же сам Декарт? Ничего. Познакомившись со своим демоном, он сделал то, что Необходимость от него и ждала. Он поспешил от него избавиться. Мотивы такого поступка нам неизвестны, но можно предположить, что сам Декарт не сильно и жаждал освобождения с его неизвестностью. Вот, как он аргументировал свое решение: «Разумеется, я считаю, что ошибка как таковая не есть нечто реальное, зависящее от Бога, но есть определенный изъян. Таким образом, нет нужды в том, чтобы я заблуждался в силу какой-то способности к заблуждению, нарочно данной мне с этой целью Богом, но, напротив, мне случается заблуждаться потому, что способность истинного суждения, которую он мне даровал, не является во мне бесконечной».

То есть, пытаясь выкрутиться из той проблемы, которую он сам себе создал (а для меня очевиден факт, что его же злой демон – или же Бог-обманщик – оказался для него проблемой), Декарт убеждает себя в том (и нас, разумеется), что все его сомнения исходят исключительно из его ограниченности в сравнении с Богом, и его природной неспособности понять божий замысел. Бог в представлении Декарта должен быть совершенным и всеблагим, и, следовательно, ничто и никто без его протекции не может так издеваться над Декартом, всюду устраивая ему западни из иллюзий. В итоге, для Декарта, как для рационалиста, все заканчивается вполне неплохо: он в прямом смысле слова доказывает существование Бога. Логично предположить, что человек «доказавший» существование Бога найдет в этом доказательстве всю необходимую для себя базу: надежду и успокоение, определенное осмысление окружающего мира. Но меня не покидает ощущение, что человек, вздумавший доказать существование Бога и преуспевший в этом, должен находиться в тяжелом отчаянии. Желание скрыться, спрятаться в надежной системе, застилает его разум и высасывает все жизненные силы. Не зря Кьеркегор говорит, что дальше Веры еще никто не пошел (впрочем, делая исключение как раз для Декарта), поскольку, как мне кажется, там, где этот вопрос решен «окончательно», царят еще большие муки разума. И вообще, если внимательно прислушаться к Декарту, становится немного жутко от того, какие, мягко говоря, странные ответы он дает на свои же в высшей степени справедливые вопросы. Например, он говорит, что из его представления о Боге еще не вытекает факт его существования, как не существует крылатого коня, которого вполне можно помыслить. Однако же заканчивает Декарт ссылкой на то, что мыслить совершенство (а Бог, несомненно, должен быть совершенен) возможно только при условии его существования, иначе это вовсе и не совершенство. Но я в этом опровержении не слышу ничего, кроме мольбы человека, которому жизнь без надежды кажется невыносимой.

Человек, столкнувшийся лицом к лицу с Необходимостью, не должен тешить себя надеждой, если он хочет выйти из плена, сбежать из тюрьмы. На данном этапе он друг и соратник героя Абсурда Альбера Камю, который также настаивал на жизни без надежды, на бунте против смысла жизни, на бесконечной ясности мысли. Бог, вечность, прощение, смысл, истина – все это может стать приятным бонусом, но не должно быть целью. Цель же человека Необходимости – узнать не то, что от него скрывают, а лишь то, что от него и в самом деле нечто скрывают. Если же цель эта будет достигнута и перед нашим героем появится возможность впервые приобщиться к чему-то достоверному, он должен изначально понимать, что это нечто может не принести ему покоя, что ответы его не устроят, или же ответы и вовсе его казнят. Человек на пути из Необходимости руководствуется простой установкой: меня обманывали, и я хочу это доказать. А дальше будь что будет.

Я не буду оспаривать надежду Декарта на совершенного Бога, который не смел его обманывать, и допускаю правомерность его теории, но я не могу отрицать очевидного: я не могу отрицать существования «демона», от которого сам Декарт поспешил избавиться, решив, что в его метафизике есть место только одному высшему разуму или только всеблагому разуму. Я не могу отрицать, что есть нечто – разумное или нет, живое или нет, высшее ли, низшее ли, – которое действительно обманывает меня в моих же наблюдениях. И я вполне могу допустить, что это нечто берет свое начало в мире Бога, и также могу допустить, что это нечто обитает в мире без Бога. Но как эти два столь различных мира свести к тому миру наблюдений и представлений, в котором мы живем здесь и сейчас?

Суперпозиция

Суперпозиция – это многим знакомый термин из мира физики, означающий, что некая элементарная частица может находиться в двух состояниях одновременно до вмешательства наблюдателя. Я давно применяю это понятие в вопросе религиозном. Чтобы уравновесить свою волю к Богу и осознанный отказ от надежды на вечность, я предпочитаю жить в мире, где Бог есть и его нет одновременно. Таким же образом я одновременно живу как бы в двух мирах – в одном все упорядочено и подчинено одному-единственному высшему закону, в другом же все иррационально и подчинено изначальному хаосу и целой россыпи независимых физических процессов. И я волен считать, что до того момента, когда мне будет суждено стать наблюдателем (или же, наоборот, не суждено), я имею полное право на мир с любым количеством истин.

Еще раз обернемся к физике (иногда я удивляюсь, как хорошо ее примеры вписываются в мир платонический). Как-то я читал одну статью, где говорилось, что в некоем университете будущих физиков-теоретиков – тех, которые должны будут бороться как раз за истину мира материального, – учат на первых курсах отказываться от попыток до конца понимать то, что они будут исследовать. Квантовая физика успела свести с ума достаточное количество ученых, которые не могли объяснить то, что подтверждалось математикой – человеческий разум оказывался бессилен против всех этих дуализмов, измерений и прочего. Итак, студентам говорили, что если теория – любая, хоть самая сумасбродная, – работает с точки зрения математики (ведь все мы знаем, что математика ошибаться не может), то стоит просто признать ее правоту, какой бы пугающей она ни казалась. Таким образом ученые отказываются осознавать самую волшебную сферу науки с помощью одного лишь человеческого разума, часто отдаваясь во власть чисел и функций. И это прекрасно. Это доказывает мне, что даже отдельные проявления чего-то настоящего не могут вписаться в пределы нашего понимания, во всяком случае, пока. Тут надо отметить, что данный факт не отрицает умопостигаемого Бога, поскольку возможно, что именно он сможет указать на те детали, которые мы упускали из виду при самостоятельном постижении проблем мироздания. Тем не менее, исходя из того, что разрешение данной загадки я вынужден оставить на времена, грядущие после моей жизни, я так же вынужден до поры отказаться от еще более важной для меня истины мира духовного. И хочу только одного: не чувствовать обмана. Пусть я буду заблудшим бараном, который в мире без этого обмана не может сложить два и два, который будет смотреть на вещи с выражением непроходимой тупости в глазах – это для меня важней, чем сладкая ложь. Итак, не в силах постичь мир высших идей, я могу смело заявить, что для меня, в принципе, нет особого значения – есть ли Бог или нет, рационален ли мир или иррационален. И я могу спокойно жить в мире суперпозиции, даже не беспокоясь о том, что двух истин быть не может.