Дж. Сидни Джонс Игры героев

F. Sydney Jones

The Hero GameA Novel

Copyright © J. Sydney Jones, 1992

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

Элу Цукерману – агенту, наставнику, вдохновителю. Тысяча благодарностей за потраченное тобой время, за твою энергию и, более всего, за твою веру в меня.

Книгу пишет не один человек. Я должен поблагодарить нескольких людей, помогавших мне в работе над рукописью: Хилори Росс, моего редактора из Национальной писательской организации, за ее терпение и внимание к рукописи, рождавшейся нелегко; Джона Пейна из той же организации, который давал мудрые и полезные советы на ключевых этапах работы с рукописью, а также моего калифорнийского друга Джима Мембреца. Ему – особая благодарность за бесчисленные часы, проведенные вместе со мной в творческих муках и страданиях, за проявленную глубокую заинтересованность к теме, столь далекой от Кьеркегора и Хайдеггера. И как всегда, выражаю глубокую признательность моей жене Элен и дочери Тэсс за их снисходительность и терпение, проявленные к моей работе.

Пролог

С падением Франции в конце июня 1940 года Германия стала господствующей силой на Европейском континенте. Америка пока еще сохраняла осторожный нейтралитет в конфликте, который стал впоследствии известен как Вторая мировая война; от Советского Союза Берлин временно откупился Пактом о ненападении. И только Британия стояла на пути Гитлера к победе, хотя она все еще не могла оправиться от поражения своего экспедиционного корпуса и последующей эвакуации его из Дюнкерка.

Все лето 1940 года британцы ожидали вторжения германских сил, концентрирующихся на французском побережье для проведения операции «Морской лев». Все лето мир ожидал начала крупнейшего в истории вторжения.

Ничего не случилось. Летом 1940 года Британия получила передышку, выиграла время для восстановления сил, это, по утверждению историков, привело к тому, что Германия проиграла войну.

Этими самыми историками дан целый ряд объяснений колебаний Гитлера: его странное уважение к британской нации; мужество британских летчиков в боях с люфтваффе; да и скверная погода пришлась ко времени.

Никто, однако, не принял во внимание ненаписанную историю горстки мужчин и женщин в Эйре, нейтральной республике Ирландии, державших в своих руках судьбу западного мира.

Это рассказ о них.

Глава 1

18 августа 1940 г. Тюрьма Моро

Мадрид. Испания

«В любом случае мы – мертвецы, – подумал Джек, – но умереть при попытке к бегству все же лучше, нежели заживо гнить в этой вонючей тюрьме».

Поджав костлявые колени к груди, он сидел в углу десятиметрового бетонного мешка и следил за утренними лучами солнца, пробивавшимися сквозь высокое маленькое оконце на влажной стене, цвет которой менялся от грязносерого к бледно-розовому.

Так он наблюдал рассвет в высоком оконце уже целых два года. Два тяжких года его поддерживала лишь надежда увидеть следующий рассвет. Джек поддерживал в себе эту надежду с того самого момента, как был захвачен солдатами Франко в бою под Сан-Мигелем и ни на минуту не терял веры. Он выдержал пытки, голод и холод, думая лишь об одном: обязательно придет день расплаты.

Сегодня этот день настал.

Рядом с ним лежал Домингес. Со стоном перекатившись на бок, испанец взглянул на розовеющее оконце.

– Скоро рассвет, – сказал он по-испански Джеку Кавене.

Джек кивнул.

– Ирландец, ты и в самом деле уверен, что это сработает?

В полумраке Джек едва различал покрытое шрамами, с переломанным носом и выбитым глазом лицо Домингеса.

– План удастся, – вытягивая ноги, ответил Джек.

Но в действительности он не был в этом уверен. Их замысел нельзя было и планом-то назвать. Во всяком случае, это далеко не походило на те изощренные приемы, какие разрабатывал Джек для ИРА[1] в двадцатых годах – время борьбы за независимость Ирландии. Он давил вшей, которые кишмя кишели на его тюремной робе, и следил за рассветными лучами, отбросив все посторонние мысли, сосредоточившись на одной-единственной – о мести.

Минутами позже в камере зашевелились и другие заключенные. Свет над их головами стал ярче и резче. Издали доносилось нежное воркование разгуливавших по крыше голубей.

– Остальные твердо знают, что кому следует делать? – спросил Джек Домингеса.

– Все будет так, как мы отработали: все они будут ждать твоего сигнала.

– Уж это обязательно, – подтвердил Джек.

– В отличие от тебя, ирландец, мы не профессиональные солдаты. Мы простые рабочие люди, любящие свою страну. Ну уж умереть мы сумеем. И все сделаем так, как ты скажешь.

Джек почувствовал твердость в голосе Домингеса.

– Ирландец, – Домингес посмотрел Джеку в лицо, – спасибо тебе, ирландец; что бы сегодня ни случилось, ты дал нам возможность вновь почувствовать себя людьми. Истинно, ты один из нас.

В длинном коридоре за дверью камеры раздался грохот сапог. Глаза всех заключенных обратились на Джека, и он улыбнулся им.

– Сегодня, товарищи, свобода или смерть при попытке ее обрести.

Ему в ответ были согласные кивки и одобрительный шепот. Один из заключенных стал громко молиться, но Домингес оборвал его:

– Хватит, молись про себя. Помощи от Бога тебе сегодня будет мало.

Шаги приближались. Джек был уверен в своей правоте. Сегодня тюремщики направлялись к их камере. «Какой там план, – подумал он. – Одна только слепая надежда».

На площадке, где обычно производят экзекуции, Джек сделает вид, что сломался. Он будет ползать, молить о пощаде и плакать. Словом, делать то, что все время ожидают от него франкисты, придумав для этого американского ирландца, борца Интернациональной бригады, жестокую, изощренную пытку: они часто забирали группу заключенных из тринадцати человек, вели к месту казни, гремели выстрелы, и двенадцать заключенных оставались на земле мертвыми, тринадцатым был Джек.

Эта пытка, придуманная специально для него, должна была заставить его желать смерти, все время проходящей мимо. Ее изобрели, чтобы сломить его волю.

Он позволит сегодня им поверить, что наконец-то сломался.

Затем жирный надзиратель Гонсало подойдет к Джеку с дубинкой в руке, будет бить его по плечам, заставляя встать. Это будет шансом Джека.

За два года в тюрьме Моро Джек хорошо изучил Гонсало: знал, как тот расставляет ноги и покачивается, когда бьет заключенных. Джек схватит его, зажмет своими цепями и будет душить, пока другие охранники не сложат оружия. Джек знал, что Гонсало трус и потому будет просить своих товарищей поступить именно так, чтобы сохранить себе жизнь. Затем заключенные перепрыгнут через низкую стену и разбегутся в разные стороны. Каждый сам для себя будет искать убежище в Мадриде. Сумасшедший, отчаянный план. Но такое только и может сработать именно благодаря своей рискованности. Джек надеялся, что ключи от кандалов будут у Гонсало, иначе им придется мотаться по Мадриду в цепях.

«Черт возьми, – подумалось ему, когда в массивный замок железной двери камеры вставляли ключ, – лучше умереть свободным человеком на улицах Мадрида, чем дрожать в ожидании казни».

– Удачи, товарищи, – прошептал Джек, когда дверь стала открываться.

В дверях стоял Гонсало. Короткий, толстый человек с безумными злыми глазами.

– Доброе утро, покойники, хорошо выспались?

Несколько охранников стояли за его спиной. «Как обычно», – отметил Джек.

– Сегодня у нас особый день. Ты, ирландец, – он указал дубинкой на Джека, – сегодня твой день.

Чувствуя тяжесть цепей, Джек поднялся на ноги и поплелся к двери. Местами кандалы стерли кожу на ногах, но он не чувствовал боли, одну только безудержную ярость. «Сегодня действительно мой день, – подумал он. – Гонсало даже и не догадывается, насколько он прав».

Позади него остальные заключенные тоже стали подниматься на ноги и выстраиваться в шеренгу. А Джек продолжал двигаться к охранникам.

«Сегодня или никогда», – думал он, глядя в упор на Гонсало и ощущая исходивший от того чесночный запах. Он был уже почти рядом с охранником, когда его внезапно и резко вытолкнули в коридор. Железная дверь тут же захлопнулась за ним, и двенадцать заключенных остались в запертой камере.

Гонсало улыбнулся ему:

– О, ирландец, у нас на самом деле припасен сюрприз для тебя.

Они ехали целый день и большую часть ночи. Джек пытался хоть немного поспать, растянувшись на голой деревянной скамье, идущей вдоль кузова. Но машину на неровной дороге так трясло и подбрасывало, что он постоянно просыпался. Он не имел ни малейшего представления, куда они направляются: в тюремном фургоне окна отсутствовали.

Весь день Джек ничего не ел и не пил, желудок его все время урчал. Около полудня он вынужден был облегчиться в дальнем углу у двери фургона, так как Гонсало и водитель не останавливали машину, не обращая внимания ни на барабанившего в стенку фургона Джека, ни на его крики, а лишь смеялись в ответ.

Теперь он сидел, опираясь спиной о стенку, отделяющую фургон от кабины, и пытался сдержать тошноту, вызываемую запахом собственных испражнений.

События сегодняшнего утра казались ему далеким прошлым. Отделив от товарищей, охранники погнали его по длинному коридору мимо массивных дверей других «станций на пути в ад», как прозвали заключенные камеры. Тычком дубинки Гонсало вытолкнул Джека через боковой выход тюрьмы Моро, а затем ударом в спину его загнали внутрь ожидавшего рядом со входом полицейского фургона без опознавательных надписей.

Без всяких объяснений и комментариев.

«Прощай, свобода», – пробормотал он, когда фургон в очередной раз тряхнуло на неровной дороге по пути к неизвестной цели.

Джек попытался представить себе, как бы поступил в такой ситуации его отец, незабвенный Нед Кавена, убитый англичанами в булочной Боланда в 1916 году. Отец стал последним ирландцем, погибшим во время Восстания.

Однажды отцовский опыт сослужил ему добрую службу, но сегодня он ничего не мог придумать. Он больше не находил утешения в воспоминаниях о своем отце. Два года в тюрьме Моро – достаточный срок, чтобы подумать о прошлой жизни, казавшейся ныне вовсе неплохой. Существование в тени эшафота преобразило Джека.

Он решил, что отныне для него нет никаких «движений» и всяких там «измов», особенно если он вновь окажется на свободе. Хватит политики, хватит биться головой о стену британской невозмутимости. Теперь он заживет спокойно. Простая частная жизнь на нескольких акрах болотистой ирландской земли, с собакой у горящего камина. По вечерам, загнав в хлев овец, он будет наслаждаться ловлей рыбы, а по субботам потягивать пиво вместе с соседями в локале[2].

Жизнь обывателя, простая и заурядная, – вот что надо было теперь Джеку. Без героических деяний и подвигов вроде тех, что совершал его отец. Никакой романтики, которая унесла Джека из родного дома на поля сражений двадцатых годов, в тридцатых годах в Дейл[3], а оттуда – на гражданскую войну в Испанию. Теперь-то Джек знал, что ему нужно.

В Испании он оказался отчасти потому, что начитался в газетах о зверствах франкистов и их германских советников, а отчасти – из-за своих симпатий к социализму. Социалистическую мораль он усвоил в трущобах Бруклина, где рос посреди нищеты ирландской колонии. Мать Джека зарабатывала на жизнь стиркой белья, пока отец, славный Нед, корчил из себя героя в чертовой Ирландии. Мать умерла от туберкулеза, с жизнью она расставалась тяжело, но мужественно и без жалоб.

В тюрьме Моро Джек не раз задумывался, кто же из его родителей в действительности умер смертью героя.

Но прежде всего он отправился в Испанию за тем, что отсутствовало в его жизни, ведь ему нечего было терять, кроме политики да одинокой постели. Квартира в отдаленном районе Дублина, Стивенс-Грин, была набита книгами – от Платона до Монтеня и Йетса, но ни одного живого существа, даже аквариумной рыбки. Иногда у него появлялись женщины, подружки и любовницы, которые задевали лишь краешек его бытия. Он никогда не подпускал их к себе близко. Жизнь его была в большей степени видимостью, нежели сущностью, – жизнь энергичного ирландского парня, ставшего пламенным красным парламентарием. Молодой Кавена вернулся из Америки, чтобы отомстить проклятым британцам за смерть отца. Однако удовлетворяя жажду мести, он утрачивал жизненные цели. Уже задолго до того, как он в 1938 году отправился в Испанию, жизнь его стала пустой и потеряла всякий смысл, поскольку она была полна привычной риторики, что являлось вообще проклятием Ирландии.

Итак, Испания. Здесь он встретил Рени, швейцарскую социалистку, сражавшуюся в Интернациональной бригаде. Рени перевернула его жизнь, наполнила ее смыслом, значимостью, а потом унесла все это с собой.

«Но не думай сейчас об этом», – приказал он себе.

Фургон замедлил ход и остановился. Мотор умолк, и Джек услышал, как кто-то выбирается из кабины. Снаружи послышались приближающиеся шаги.

Джек сосредоточился. Еще сегодня утром у него не было никакого четкого плана – одни отчаянные порывы. Он ослаб от голода, однако усилием воли собрался в комок для последней решительной схватки за свою жизнь.

Гонсало распахнул дверь фургона, холодный горный воздух ворвался через нее. Позади Гонсало блистало звездное небо.

Джек успел заметить, что Гонсало не вытащил оружия из кобуры, в правой руке он держал только дубинку.

– Вылезай, ирландец!

Водитель еще не выбрался из кабины, и Джек решил действовать. Вскочив, он ногой отшвырнул экскременты с пола фургона прямо в физиономию Гонсало и, прежде чем тот успел закричать, сразу бросился на охранника, обхватив его шею закованными в цепи руками. Гонсало закашлялся и захрипел, яростно вцепившись пальцами в цепь. Дубинка его упала на землю. Джек коленом уперся в позвоночник Гонсало и, услышав, как тот взвыл от боли, надавил еще сильнее. Не ослабляя нажима, он пригнул голову Гонсало к дверному косяку и прищемил ее, потом отпустил, подобрал дубинку – и все за один прием, как раз к тому моменту, когда второй охранник обошел машину и приблизился к двери фургона.

– Гонсало, какого… – это все, что он успел произнести, прежде чем Джек опустил дубинку на его голову. Охранник носил на голове лишь мятую пилотку, которая ни в коей мере не могла смягчить удар. Послышался хруст костей, и охранник рухнул на землю рядом с Гонсало.

Джек быстро обшарил карманы Гонсало. «Сегодня мне везет», – подумал он, нащупывая в кармане Гонсало связку ключей. Он вытащил их из кармана и вставил в замок своих наручников.

Вначале ключ не хотел поворачиваться, так как замок заржавел от его пота и крови. Джек осторожно поворачивал ключ, больше всего опасаясь сломать его, и наконец услышал щелчок открывающегося замка. Руки освободились. Он вставил ключ в замок ножных кандалов, с которыми пришлось повозиться подольше. Охранники дышали, издавая хриплые звуки, будто странные морские животные. Он знал, что они еще долго пробудут без сознания. И все же Джек молил про себя, чтобы никто больше не проехал по этой дороге. Пот струился по его лицу.

Потребовалось еще несколько минут, чтобы освободить ноги, но вот он наконец стоял без цепей, разминая затекшие пальцы. Впервые за два последних года он не чувствовал на себе веса кандалов.

Теперь можно оглядеться: он находился на пустынной дороге высоко в горах, где-то в Центральной Испании. Вдали ухал филин, а за горными пиками на востоке поднималась луна. Воздух был чист и прозрачен, каким бывает только горный воздух после жаркого летнего дня. Пахло сосновой хвоей и лесной прелью. На обочине дороги неясно темнели стволы деревьев. Холодный ночной воздух пробирался сквозь тонкую тюремную робу. Джек поежился.

Он подошел к кабине. Внутри обнаружил автомат «шмайссер». «Свидетельство щедрости Гитлера к генералиссимусу», – подумал Джек. Магазин автомата был полон. Джек выбрался из кабины и медленно двинулся к задней двери фургона, где все еще лежали охранники.

«Почему эти глупые ублюдки не прикончили меня прямо в фургоне? – удивился он. – Почему они дали мне шанс сбежать?»

– Ты уже жалуешься? – спросил он сам себя вслух, передвигая затвор и приставляя дуло автомата к жирной щеке Гонсало. Палец Джека нащупал холодный металлический изгиб спускового крючка. Он глубоко вздохнул. Посмотрел на лежащего перед ним охранника, сделавшего из его жизни за последние два года ад, и покачал головой. «Я не животное, – сказал он себе, ставя снова автомат на предохранитель. – Хватит мести».

Джек закрыл заднюю дверцу фургона, забрался в кабину. Ключи по-прежнему торчали в замке зажигания.

В небе сияло созвездие Ориона. Он завел машину, надо поскорее выбраться из Испании.

Тут он вспомнил Домингеса и других заключенных, оставшихся в тюрьме Моро. Возможно, они сегодня встретили свою смерть. А возможно, и нет. Но он не мог рисковать и отпустить к ним назад опозоренного и взбешенного Гонсало. Он чувствовал долг перед другими. Гонсало в отместку за бежавшего ирландца превратил бы их смерть в медленную мучительную агонию.

«Ну вот, опять все возвращается на круги своя», – отметил про себя Джек. Он снова вступает на старую тропу мести и долга, возвращаясь в круг одиночества – неизбежное следствие такой жизни. «Помни, что ты обещал себе: если ты когда-либо будешь свободным, то откажешься от всего этого и просто найдешь себе тихое пристанище».

Обеими ладонями он шлепнул по рулевому колесу, убеждаясь, что свобода была иллюзорной.

Не заглушая мотора, он взял «шмайссер», пошел к задней дверце фургона, заставил себя с открытыми глазами передернуть затвор и дать очередь. Автомат задрожал в его руках, и в ноздри ударил запах горелого пороха. Пули рвали лежащие у его ног тела и заставляли их подпрыгивать. Уже сидя в машине, он заметил, что босые ступни его ног мокры от крови. Он почувствовал страшное опустошение, его стало рвать. Потом он поднял стекло дверцы кабины, включил передачу и вырулил на дорогу. Справа от дороги над горами сияла луна.

Минут через десять он подъезжал к никем не охраняемому пограничному кордону. По характеру горного пейзажа он определил, что французская граница близко. Но и не предполагал, что она совсем рядом. Ему повезло, что на кордоне не было охранников. Он проехал мимо маленького строения, нельзя тратить время даже на минутную остановку. Проскочил под поднятым шлагбаумом и на другой стороне границы увидел щит с надписью на немецком языке: «Willkommen ins Vichy Frankereich»[4]. На мгновение он притормозил перед этой надписью. Ее смысл для Джека был очевиден. Тем не менее она его потрясла, как потрясла бы любого, для кого всемирная история остановилась на 1938 годе.

«Приветствующая при въезде во Францию немецкая надпись может означать только одно – нацисты захватили страну, – подумал он. – Европейская война фактически уже началась».

Джек вновь прибавил скорость и покатил вперед, в глубь Франции. «Но куда? Есть ли где безопасное место?» – размышлял он. Внезапно впереди на дороге он увидел стоящую автомашину, которая мигнула ему фарами раз, другой, словно давала сигнал. Может, почудилось? Но он ясно разглядел машину в свете собственных фар: черная штабная машина с двумя маленькими нацистскими флажками на передних крыльях.

«Бежать или принять бой?» – задал себе вопрос Джек, зная, что Германия и Испания союзники. Он подвинул поближе к себе лежащий на сиденье «шмайссер». Сколько патронов потратил он на Гонсало и второго охранника? Сколько еще осталось в магазине?

Он притормозил, пытаясь выиграть время: что же дальше делать? Но вдруг оказалось, что решение за него уже приняли.

Из штабной машины вылез высокий худой человек в эсэсовской форме. Он был без оружия и держал поднятую вверх правую руку, словно приветствуя его. Джек сообразил, что человек что-то говорит, и остановил машину в двухстах футах от него. Что-то знакомое почудилось ему на миг в жесте долговязого эсэсовца, но другие соображения помешали ему на этом сосредоточиться. «Если это ловушка, то немец будет убит первым», – решил Джек. Он навел «шмайссер» через ветровое лобовое стекло прямо на эсэсовского офицера.

Другой рукой он опустил боковое стекло. С холодным ночным ветерком до него донеслись неясные слова.

– Не слышу вас! – закричал Джек по-английски в ответ.

Слова немца, которые он наконец расслышал, привели его в замешательство. Он не поверил своим ушам, когда эсэсовский офицер повторил фразу:

– Mile failte sa bhaile romhat.

Теперь Джек убедился, что донесенная ночным ветерком фраза была произнесена по-ирландски:

– Тысячу раз добро пожаловать домой.

Слова эти сразу благостно подействовали на него. По всему телу разлилось тепло и ожидание чего-то хорошего. Однако Джек все еще мыслил категориями заключенного: настороженность, недоверчивость и бдительность. Для случайного совпадения приветствие на ирландском – это уж слишком.

Он поставил фургон поперек дороги так, чтобы удобнее было стрелять из окна кабины по немцу.

– Не люблю, когда со мной играют в кошки-мышки, – закричал Джек человеку. – Даю тридцать секунд на ответ, кто вы и что вам нужно. Потом стреляю.

Он полностью опустил боковое стекло и положил «шмайссер» на дверцу кабины.

На миг снаружи воцарилась тишина. Немец замер на месте, словно беспомощный кролик в лучах фар.

«Бестолочь, – подумал Джек, – не знает даже, как встать, чтобы на него не падал свет фар, сейчас он отличная мишень».

– Ну что же ты, Джек, не узнаешь меня? – окликнул его человек.

Вместо себя Джек предоставил ответить автомату. Нажав на спусковой крючок, он взрыхлил пулями землю прямо под ногами стоящего человека. Это произошло так быстро, что немец даже не успел отпрыгнуть в сторону.

– Боже мой, Джек, – крикнул немец. – Это я, Вальтер, Вальтер Зиферт.

Как успел заметить Джек, немецкий водитель к тому времени уже вылез из машины и присел за тяжелой металлической дверью с пистолетом наготове. Мозг отказывался верить тому, что он видел. Два года жестокой борьбы за выживание в тюрьме Моро взяли свое. Перед ним его друг Вальтер Зиферт? Невозможно!

– Докажите! – закричал Джек.

– Не стреляйте, унтер-офицер, – сказал эсэсовец своему водителю и вновь повернулся к фургону: – Ты учился со мной в Дублине. Философия и кельтские языки.

– Любой это может прочесть в моем досье. Я требую – докажите.

Немец сделал несколько шагов к фургону.

– Просто посмотри на меня внимательно. Вот тебе и доказательство.

В ответ опять раздалась автоматная очередь. Джек нажал на спуск, и пули вновь взбили пыль под ногами эсэсовца, остановив его.

– Повторяю: докажите это.

– Ты сошел с ума!

Джек услышал нотки страха в голосе немца. Туман в голове стал постепенно рассеиваться. «Вальтер Зиферт – возможно ли это?..» Внезапно он сообразил, что от отчаяния он страстно желает, чтобы немец и в самом деле оказался его старым другом из Тринити-колледжа. Он напряженно уставился на эсэсовца, пытаясь лучше разглядеть его черты.

– Хорошо, – наконец произнес немец, – вспомни мою старую шутку о Лао-цзы, вопрошающем Сократа.

И не успел немец закончить свою фразу, как Джек вспомнил все и, перебивая, сам произнес заключительные слова шутки:

– Нет, самого себя.

Их голоса слились эхом в ночном воздухе. «Вполне возможно, так и должно быть», – решил Джек. И внезапно в его горле заклокотали странные, отдаленно похожие на смех, звуки. Он не смеялся целых два года.

– Это достаточное для тебя доказательство? – спросил Зиферт.

Все еще смеясь, Джек вылез из машины, направился к своему старому другу и обнял его. Под своими ладонями он ощутил жесткую шершавую шерсть формы Зиферта.

Наконец он отстранил Зиферта на расстояние вытянутой руки.

– Мне бы следовало сразу сообразить, что это ты. Ведь никто, кроме тебя, не говорит по-ирландски с таким ужасным немецким акцентом.

Джек увидел промелькнувшую в глазах Зиферта тревогу, когда тот рассматривал его изможденное тело и шрамы на запястьях, проглядывавшие сквозь лохмотья. Джек продолжал сжимать своими костлявыми пальцами плечи Зиферта, все еще вглядываясь в его лицо.

– Но это не случайность. Так не бывает.

– Да, это не случайность. Скорее, это организованная встреча, нежели случайное совпадение.

– Выходит, это ты вытащил меня из тюрьмы Моро?

– Ну, это долгая история, Джек. Почему бы нам не поговорить обо всем в дороге?

– И куда же мы отправимся, Вальтер?

– В Берлин, конечно, – улыбнулся Зиферт. – Не уверен, что ты когда-нибудь видел Унтер-ден-Линден и Бранденбургские ворота, не так ли?

Джек хмыкнул:

– Не уверен, что я к этому очень стремлюсь, Вальтер. Слышал, будто в Берлине ужас как много немцев. О присутствующих не говорят, но, видишь ли, немцы мне не очень нравятся.