Дмитрий Выхватень Преисполненные

Еще до действия я заметил, что была она не одна, а со своею подругой, Ксюшею, прехорошенькой брюнеточкой, одетой тогда в черное обтягивающее платье, с прекрасной фигуркой, хе-хе. Она была ее ровесница. Все ходила вокруг да около Лерочки, трогала ее, обнимала, чего-то, беспрестанно махая руками, ей доказывала и пыталась, видимо, поддержать подругу. Очевидно, Ксюша была пьяна; я будто даже ревновал Леру к ней.

Вошел тогда в кураж, и как-то я подкатил одновременно к двум, но сразу дал понять, что мое внимание именно относится к Лере. Подойдя к ней ближе, я разглядел ее бледное личико, все изнуренное и убитое. Она решительно молчала, отчасти стеснялась, и даже выяснилось впоследствии, что взаправду она такая скромняшка, невинная, - а между тем Ксюша все ее растолкать пыталась, чуть ли не прямым образом подмигивала подруге на меня, дескать, «вон какой красавчик к тебе лезет, а ты про этого дурака мысли томишь». Да, Паша, у нее проблема выходила (но, однако ж, и очевидно!), была она до чрезвычайности необыкновенной, а с тем и весьма заурядной. В подробности вдаваться не буду, а лишь кратенько объясню. Какой-то там паренек ей изменил; говорю же: житейское горе и скучное обстоятельство. Вышло как-то так, что он Лерою умно пользовался, вокруг пальца водил, а она таяла от страстной и наивной (оказалось, и первой) любви к нему. Была она «послушной девочкой», и оно мне и нужно было. Я ей поднял настроение, ловко и вовремя шутя и делая вид, что озабочен ее проблемами, словно они мои собственные и являются первостепенными в моей жизни. Правда, Лерочка пыталась скрывать свои чувства, вероятно, уже не желая их показывать хоть кому-то, и оно объяснимо: травма! И где-то прорывались из нее смешки, истерические и сдержанные.

Все было слажено: Гриша приискал себе подружку и сложными путями, через автобусы и электричку, добрался-таки с нею к себе домой. Он мне все их продолжение рассказал обстоятельно, хе-хе; но не об этом. Я же не напрашивался, напротив, показал знак явный, что ничего не желаю и не требую от нее, а лишь искренне помогаю, - я предложил только довезти ее и, если необходимо, ее подругу по домам, на что Лера согласилась лишь потому, что Ксюша ее положительно в этом уговаривала. Замечу же, что Лерочка не пила тогда вовсе, и, может быть, своим появлением тогда ее спас от пьянства и, кто знает, отчаянного и неистового разврата. Ксюша была пьяна и как-то на меня особенно смотрела; мне казалось, что если бы не Лера, то та так и запрыгнула бы на меня… Они жили в Москве, недалеко друг от друга, а потому, с помощью их указаний и подсказок, путь был проложен весьма успешно, хотя ожидалось иначе. Более же помогала Лерочка, ибо была трезва, хотя и подавлена; ей будто доставляло некоторое удовольствие эта помощь мне. Ехали же мы громко, вернее, Ксюша была в хламину и вытворяла вещи непредсказуемые.

Сперва попрощались именно с ней, высаживая ее рядом у ее подъезда, чтобы убедиться в ее способности добраться до кровати. Потом уже время подошло и для Лерочки, и тут я навязался ее проводить вплоть до самой двери квартиры, и она даже не сопротивлялась и не отнекивалась. Будто без лишних глаз перестала меня бояться. У порога мы очень долго прощались, и не знаю, что мне тогда было еще нужно, ибо номер телефона я ее давно заполучил, и мне бы осталось только и всего назначить свидание, и, уверен, она бы не отказала, поскольку была в счастливом расположении духа. Но что-то изменилось, пошло не по плану, и уже тяжело описать точную последовательность событий; все, как в тумане, грубо и грязно, а с тем и весело и азартно. Чего только не вышло в ту ночь, и невозможно было доселе рассудить, что до сего исхода вовсе могло все дойти. А между тем с новыми, невероятными обстоятельствами случились неожиданные и значительные проблемы.

Прошло месяца с четыре, когда начались первые слухи, несносные и большею частью выдуманные. Я определенно не знал, что делать. Обыкновенная шалость превратилась в психологический кошмар; все суетились. Узнав решительно, что Лерочка беременна от меня (и ведь с того самого раза), я стал рассуждать обстоятельство до всех мелочей. И так как сердце мое было благородное и благодушное, да и любил я эту женщину до безумия, то, конечно же, решил принять сию ношу гордо и гласно. Отсюда ведь все и начинается, - и никогда, (слышишь!), никогда не предавал ее, был ее покровителем до самой смерти. Да и иначе бы кинул, как остальные, не заморачиваясь, или чего-нибудь выдумал бы, - но нет, все равно подлый! Ты извини, раздражает просто… Есть факт неоспоримый: можешь меня осуждать, оскорблять и ненавидеть из-за одного только, что все у нас случилось сразу же, будто бы я развратил такое невинное существо, как Лерочка, - но ведь подумай: то и была любовь, с первой же ночи, и можно - можно ли ее осуждать, раз она доверилась мне, нашла во мне того самого? Я, впрочем, не перекидываю ответственность; чего ты так морщишься? Для мужчины нет слаще плода, чем верная и покорная жена. Да и к тому же все по привычке жил: ведь жизнь-то одна, надо выпить ее до дна… Нечего времени терять, если судьба такая, а я впоследствии в ней убедился, то есть в ее желании быть моею помощницею по жизни. Я тут не оправдываюсь; думай, как хочешь, ибо вижу же, как ты на меня подмигиваешь.

Я тогда уже жил отдельно, и после появления нашего первенца, да и единственного нашего ребеночка, Андрейки, Лерочка переехала ко мне окончательно. Через пару месяцев нашей совместной жизни начал распространяться про меня скверненький слушок, что будто бы я ей изменяю, и именно с ее лучшей подружкой, той самой Ксюшей. Мне же однажды даже Губанов намекнул на нескольких личностей, которые этой дурью занимаются. Оно все, Паш, от зависти… Мне не хотелось с обидчиками иметь никакого дела, я знал, что с тем защищаю честь своей жены. Между тем я дал ей знать, да и по своему характеру не смела она мне перечить, - что и останусь гулякой, но что не планирую с тем изменять ей тайно, ибо пускай уж видит во всем благородное, чего и было. Никогда себя я менять не собирался, тем более прогибаться, и Лерочка знала это с самого начала, даже мною гордилась, а потому это ее жертва была, желание отдаться и увеселить жизнь мне. Она должна была мне быть благодарна одному только, что ее я спас, и в ней это заложилось положительно. Не знаю, как она могла меня так обожать. Иногда она сама хотела, чтоб я пошел кутить, отдохнул, дескать, «ты у меня заслуживаешь этого». Поэтому и знала Лерочка все до мельчайших подробностей, я ей сам их описывал. Бывает, правда, оченно грустною и станет, молча выслушает да и пытается за меня порадоваться. Что за ангел! Потому решительно тебе глаголю, что все мои связи с Ксюшей, да и с другими в целом, были одобрены, даже поддерживались в полной мере.

Годы шли, Андрейка был для своего возраста малого (девяти лет) чрезвычайно понятлив и умен, а потому начал догадываться. Вопреки своему смирению, мать его не желала, чтоб я подавал дурной будто бы пример, чего, однако, ей не удавалось. У меня и так времени на них не было, я был в своих делах. Наконец явились финансовые проблемы, да и работать я тогда почти перестал по различным причинам и убеждениям. Появлялись первые бунты, но все от любви, и это тоже я понимал; и все-таки начал чуток бивать Леру, так, для урока, и мне она была впоследствии благодарна, - ибо все же должна она была знать свое положение и понимать, кто здесь принимает решение, да и имеет ли она право вовсе мне перечить, если известен ей мой характер изначально, и с самых первых дней были предупреждения, что будет все именно так и никак иначе. Ей было хорошо, что мог сохранить и показать свою власть. Не думай, что оно все насилие, ибо будь оно так, я бы не бивал. Ведь это ее желание, так сохранялись любовь и уют в семье, наконец, важно ради Андрея было сохранить полную семью, - и, как итог, страсть не угасала, а для ребенка меньше травм психологических. Ко всему этому вопросу я подходил обдуманно и серьезно. Ты ведь думаешь, что оно у меня одно так, а как начнешь спрашивать, как в других семьях творится, так и выводишь, что среди зла, в которым упрекают тебя, ты единственный чистый человек. Лучше никогда не знать, что в чужой семье творится; это я тебе наверняка говорю. Те, кто в то время скомпрометировал наше с Лерочкой имена, сами были развратными людьми, не семейными, а, стало быть, не имели право судить.

Так прошло с года три, и чего-то здоровье у Лерочки стало стремительно ухудшаться. Все лет так тринадцать она была бледна, задумчива и молчалива, и как бы я ни пытался ее иногда расспросить, она лишь улыбалась, уверяя, что все хорошо и мне только кажется, и переходила на меня. Все это с годами было ловко слаженно, и я даже не сопротивлялся, да и приятно было, как она мягко, с чрезвычайной заинтересованностью, и обстоятельно расспрашивала меня, словно только моею жизнью и жила. На скандалы она меня выводила, то есть скажет или сделает (не сделает) чего, а я и разрешаю сразу, устанавливаю, скажем так, режим справедливый и благонравный. У меня она умничкой была, часок-другой повинится про себя и наедине - и сама же прощения лезла просить, плакала - о, как она исступленно плакала, как в лихорадке! И сразу видно, что невинная, целомудренная Лерочка у меня. Бывает, и на колени бросится, обнимет и лепечет навзрыд, что «это-то тебя я, милый, недостойна, эгоистка и дура, смею тревожить и твое достоинство задеть». Я очень ею дорожил, слышишь? Как бы то ни было, а однажды мы оченно побранились, и исход был неожиданный. Я и не представлял, что так может произойти. Все из-за какого-то пустяка, мелочи, что даже в голову не приходит суть его, а между тем Лерочка была на нервах, истерила и рыдала, уж будто и задыхаться начала. Она на стуле сидела и, пока меня слушала, голову вниз опустила, хлюпая, - как вдруг и подскочила, что-де «могу ли я хоть раз за что-то взяться, да даже не ради меня, а ради сына?» - и как завопит, будто бес выходит, так я взять - и по голове, так, умеренно, конечно же. Она аж отлетела, и сразу опомнилась, начала сразу же прощения и просить, что ей несвойственно: «так и так, извини, прошу тебя ради бога, за все извини, а более не могу, и зла не держи, равно как и я на тебя, любимый ты мой» - и тотчас в обморок свалилась. Самое же основное, что стоит приметить, что всю эту сцену видел и Андрей, и впоследствии она его перевернула до чрезвычайной степени. Я не хотел, понимаешь? Это ж насколько надо жить человеком, что даже закончить словами «любимый ты мой»? Да, закончить… Это было вечером, зимою, стемнело на улице давно. Поначалу я пытался ее откачать, в чувство привести, но после тщетных попыток повез в ближайшую больницу, а там она и слегла окончательно через пару часов, уже ночью. След насилия не обнаружили, и была смерть как бы представлена естественною. Ведь тут же сориентировался, как молния, ее доставил в больничку, даже, благо, повезло, что в тот день не стал пить, хотя не раз собирался приступить. Это хроническое оказалось, и все от ее молчания! Эх, Пашка, если б она только мне хоть два слова вымолвить могла за всю семейную жизнь нашу, - но ведь как вышло! Я после похорон и поминок у Ксюши был, она меня очень тогда поддержала… Но и с того случая стал пить еще более, но не из-за одного только кайфа.

Ведь после Лерочки ни одну жену я более не заводил, хотя и приключения свои продолжал. Тебе все хочу указать на то, что ценил ее и никакая женщина ее заменить не смогла бы. Во время сцены нашей с Лерочкой Андрей все неистово кричал, просил остановиться; а после смерти матери и вовсе стал серьезным и скрытным. С ранних лет начал где-то зарабатывать, да и пытаться повзрослеть. Все сходилось: пример я ему дал. А тем не менее будто бы он затаил на меня некую злость, ненавидел меня, но скрывал, очень умело скрывал, даже терпел, чего не хотел видеть в нем: лучше бы высказался, крикнул мне пару ласковых, чем так презрительно смотреть. Ох, этот взгляд обиженного на тебя человека уже есть самая страшная пытка! И чего я только ни испытал за все последние годы, и ведь не достоин такой пытки! Все так же вдруг из ниоткуда и повылезали, начали меня порицать и гласно бесчестить, будто я корень и их проблем в том числе. Стали и многие близкие люди меня оскорблять, и казалось, что в этом они находят некоторое наслаждение и даже считают это своею обязанностью. Повылезали! Как чужое несчастье, так надо его непременно сделать темой для обсуждения. Но из-за чего? Мы любили друг друга до безумия, и умирала Лерочка в полном счастии, - это я тебе решительно говорю. Все меня предали, и потому теперь я один. А оно не легко, и не скрываю, что частенько приходится страдать, а мой образ жизни - это последствие, естественный процесс. Кто не станет так пить, когда потеряет не близкого человека, а весь смысл его жизни! Она ведь и была моим смыслом, брат, понимаешь? И что: ведь никто не понимает, каково оно, ибо сего не испытывали, да и не желаю им подобное. Но никогда со зла ее не ругал и не бивал, только для порядку, когда она сама в этом наслаждение находила! Наконец, я семью сохранил, не бросил ее, то есть спас не один, а все два раза, и она это тоже понимала и ценила, да и указывал ей на это. Все оно несправедливо! Как можно после всего этого ко мне так относиться? Но воля ваша, Паша, я не оправдываюсь, а рассказываю, - рассказываю правду, чтоб не себя защитить, но ее, ее имя светлое и невинное защитить!

Можете сколько угодно терзать меня упреками, я мнения не поменяю: нет справедливости! Это жизнь, и она частенько несправедлива! Хоть бы раз кто годное слово мне сказал - да и ладно другие, но сын родной презирает, все молчит, а на душе-то и скверно! Я виду не показываю, ибо здесь гордость, да и его натуре тоже не понравится, глядишь - и рассердится, ибо весь в меня гордый, все на меня не пытается быть похожим, а в результате из-за этого желания отдалиться от меня злость-то и накапливается, а потому точь-в-точь моя копия. А коли напрямую скажу, так и уважать перестанет вовсе, ибо слабость не простит. Меня, старика, с наслаждением казнит! Ему не говори только; хотя, впрочем, уже все равно. Так, а чего это все гудит-то, - тебе, что ли, звонят? Чего не отвечаешь, ведь точно тебе! Ответь, я подожду… Давай, давай!