Дмитрий Ромов Тебя услышат. Том 1

Глава 7. Вторая волна

Ситуация была явно хреновой. Нас вывели из клуба на улицу, и мы оказались в замкнутом пространстве, огороженном сетчатыми секциями в человеческий рост. Они были затянуты зелёной капроновой тканью и ограничивали загон примерно десять на десять метров. По углам этого загона стояли солдаты в «инопланетных» скафандрах.

Светили два ярких прожектора, посылая слепящие галогеновые лучи прямо в глаза. Мы оказались перед тканевым входом, похожим на вход в палатку, застёгнутым на молнию.

— Так, стоим, ожидаем! — Последовала команда. — Спокойно! Спокойно, я сказал!

Я оглянулся, чтобы посмотреть на своих спутников. Следом за мной стоял Макар Степанович, за ним — инфекционист Троцкий. Чуть сзади ещё пять человек. Выходило, что на нас восьмерых в этом довольно небольшом пространстве приходилось четверо солдат. Немало. Я покрутил головой, пытаясь сообразить, куда можно ломиться и как уходить от «собеседования». Наклонился к Степанычу и прошептал ему прямо в ухо:

— Надо уходить…

— А?.. — обалдев, переспросил Макар Степанович.

Тут же ко мне подскочил ближайший из охранников. Надутый, практически игрушечный скафандр создавал иллюзию, что это неуклюжее существо, должно быть добрым и мягким. Но обманываться не стоило. Он сильно ткнул меня в грудь кулаком, и я сморщился от боли. Боль опоясала и сжала огненным кольцом рёбра.

— Стоим спокойно, молчим, ждём команды! — крайне недовольно рявкнул военный.

Голос его прозвучал приглушённо, будто из-под ватного одеяла.

— Разрешите вопрос? — кивнул я.

Конвойный уставился мне в лицо и прежде, чем успел запретить, я спросил:

— А собеседование проходит в индивидуальном порядке или группой по восемь человек?

— Увидишь, — рыкнул он и отошёл на свою первоначальную позицию.

— Чё-то не нравится мне эта канитель, — проговорил коренастый, жилистый дядька с исцарапанными и покрытыми запёкшейся кровью лицом и шеей.

Он стоял в конце очереди, замыкая нашу небольшую команду.

— Нездоровая канитель, пацаны, — добавил он. — Чё за гнилая тема, братва? Это спасатели или расстрельная команда, в натуре?

— Рот закрыл! — резко оборвал ближайший к нему охранник. — Ждём приказа.

— Эх, мать-тюрьмуха… — выдохнул исцарапанный и покачал лысой головой.

Прошло минут пятнадцать. Я попытался подать сигнал этому кенту, но свет бил ему в глаза и моего лица он почти не видел. Мы молчали, переглядывались и переминались с ноги на ногу. Заскрипела и зашипела, проснувшись, рация.

— Семнадцатый, ответь Четвёртому! Приём! Семнадцатый.

Один из караульных наклонился к плечу, как будто хотел его поцеловать сквозь прозрачный щиток своего шлемофона.

— Слушаю, Семнадцатый, — ответил он.

— Что там у вас?

— Стоим, ждём команды.

— Я понял. Всем оставаться на местах! Ничего не делать! Семнадцатый, ко мне на сортировку!

— Четвёртый, вас понял! — ответил Семнадцатый, кивнул тому сослуживцу, с кем разговаривал лысый, и вышел в направлении клуба, откуда мы пришли.

Я поднял голову, посмотрел в чёрное небо. Звёзд видно не было. Снова оглядел оставшихся охранников и незаметно приблизился к Макару Степановичу, а сам посмотрел на лысого. Он поймал мой взгляд, прищурился, сплюнул под ноги и сказал мне:

— Я Шершень.

— Михаил, — ответил я.

— Макар Степанович, — тихо сказал сосед Ирины и пугливо глянул на конвойного.

Троцкий ничего не успел сказать, потому что конвойный прикрикнул и прервал наши попытки поговорить. Положение мне совершенно не нравилось, так что действовать нужно было как можно быстрее. Я, сдвинувшись так, чтобы охранникам не было видно, глазами показал Шершню на одного из них и потом обвёл глазами людей, стоявших рядом ним. Лысый Шершень, кажется, мысль уловил, чуть кивнул и прикусил губу. Осторожно и внимательно осмотрел территорию, скривился. Ну да. Обстановка была дрянь.

— Сколько стоять-то ещё? — недовольно бросил Шершень.

— Петрович! — ожил охранник, стоявший позади Шершня. — Давай как-то туда или сюда. Чё торчим-то? Чего ждём? У моря погоды что ли?

— Не кипишуй, Жека. Щас Стасян придёт и всё скажет.

— Давай заводить этих. Или чё, всю ночь стоять будем? Там вон сколько ещё необихоженных.

— Рот-то прикрой свой, — осадил его Петрович.

Нехорошо осадил. От голоса его холодком повеяло. Могилой.

— А чё ты мне рот-то затыкаешь? — окрысился Жека. — Ты чё, начальник охрененный, в натуре?

Пока развивался этот производственный мини-конфликт, мы встретились глазами с Шершнем. Он едва заметно ткнул себя в грудь большим пальцем и кивнул налево, показывая на того, на Жеку. А я, стало быть, с остальными должен был кинуться на Петровича и третьего, который оставался молчаливым.

— Петрович, в натуре, — развязно крикнул Шершень. — Ты чё народ мурыжишь, гнида? Я налоги плачу! Уважения требую! Чё за жесть, братан? Давай, или туда, или сюда. В чём заминка? Лишние билеты, что ли, продали?

Я заметил, как напряглось его тело, он готовился к броску. Но броска не получилось. Открылась дверь, идущая из клуба, и оттуда появился Семнадцатый.

— Твою мать, — снова сплюнул Шершень и выдал такую заковыристую фразу, что в ушах горячо стало.

— Так, всё, парни, выходим. Петрович и Жека на местах. Пациенты, заходим обратно в клуб.

— А? — удивился Петрович. — Чё за хня?

— Да там приехал какой-то крендель, что-то решать будет. Не знаю, короче. Ждать команду сказали, пока отбой мероприятий. Что встали?! Обратно заходим!

Мы снова вернулись в клуб. Наши места в первом ряду были уже заняты, поэтому мы поднялись повыше, перебрались на галёрку.

— Ну, что, Михась, кто такой будешь? — спросил, чуть ощерившись, Шершень.

Ему было лет сорок пять на вид. Руки его были расписаны татуировками, явно свидетельствовавшими о его лихом прошлом. Да и взгляд пристальный, пронзительный, волчий, наверное сформировался в те же времена.

— По жизни что ли? — усмехнулся я. — Инженер, а ты? Вор или мужик? Или фраер?

— Чё ты вякнул? — снисходительно ощерился он и показал пальцы, унизанные синими перстнями.

— Ясно всё, — усмехнулся я.

— Макар Степанович, — представился сосед Ирины. — Пенсионер.

— Эдуард Борисович, — сухо назвался Троцкий.

— Эдик-педик, в натуре, — хмыкнул Шершень. — Чё за имя такое?

— Хорош, — нахмурился я. – Мы сейчас все в одной лодке. Ты видел, то что я видел? Там за драпировкой, натюрморт в стиле Верещагина.

— Видел кое-что, — сбавил обороты Шершень и обвёл злым взглядом зал.

Ряды деревянных кресел располагались на наклонной поверхности, как в театре. Когда-то здесь крутили кино для солдатиков. Сейчас зал был заполнен почти полностью. только два ряда пустовали между нами и остальными людьми. По сцене ходили охранники в скафандрах.

— Разговоры заканчиваем! — крикнул один из них.

По пологой с широченными ступенями лестнице, ведущей на галёрку, затопали шаги конвоира.

— Макар Степанович, дай-ка я поближе к Шершню сяду, пересядь на моё место, — попросил я.

Степаныч поднялся и сел за Эдуардом Борисовичем. Я наклонил голову, прикрыл рот ладонью и тихонько проговорил:

— Ты правильно заметил, канитель тут нездоровая.

— И чё? — прищурился Шершень.

— Валить надо…

— Кого валить? Не видишь «калаши»?

— Нам валить надо всем. Отсюда.

— С Эдиком-педиком далеко не свалишь, — скривился урка.

— Эдика не заедай, он врач. Он нам…

— Отставить разговоры! — рявкнул над нами конвойный.

Мы замолчали, ожидая, когда он отойдёт. Но он встал, как вкопанный и, кажется, никуда отходить не собирался. Новые группы контактировавших не появлялись. Похоже, был объявлен перерыв не только внутри лагеря.

Народ смолк, установилась тревожная тишина. Сухо потрескивая, несколько раз мигнула лампа дневного света на потолке. Мигнула и погасла. Стало темнее. Таких ламп было несколько, но теперь светили только три, разливая вокруг мертвенный бледный свет.

Охранник сел на пол позади нас и привалился к стене. Остальные распределились по залу, начали приваливаться да присаживаться. А один стал вышагивать по периметру, поднимаясь вдоль одной стены и спускаясь вдоль другой. Но наконец-то утомился и он, и просто уселся на сцену, молча наблюдая за притихшим залом.

Макар Степаныч и Шершень начали клевать носом. Эдуард Борисович, заметив это, толкнул локтем Степаныча в бок.

— Не надо спать, — прошептал он.

Я тоже ткнул Шершня.

— Чё за кипиш… — недовольно буркнул он.

Я приложил палец к губам и аккуратно кивнул на сцену. Шершень сверкнул глазами и уставился на единственного бодрствующего вертухая.

— Не сейчас, — едва слышно проговорил я. — Не сейчас. Под утро. Когда они все уснут.

Время потянулось очень медленно. Вязко. Тягуче. Звуков практически не было. В зале стояла духота, спёртый воздух создавал ощущение покойницкой. Пару раз электрическим треском дала о себе знать лампа, снова мигнула и окончательно затихла. Стало слышно сопение. Люди спали, стонали, храпели. Захрапел и охранник позади нас, но, подавившись своим храпом, встрепенулся, пошуршал скафандром, поднялся и ушёл.

— Пойду покурю, — бросил он сидевшему на сцене. — Потом сменю.

Тот вяло кивнул.

Досидев до четырёх, постоянно толкая друг друга в бок и не давая засыпать, мы переглянулись. Аккуратно, очень медленно встали и сделали несколько шагов по скрипучему полу.

— По одному, — одними губами произнёс я.

Скрипнула седушка кресла Степаныча. Все затаились. Охранники спали крепко, что казалось странным, хотя и было кстати. Шершень наклонился, присел и что-то достал из ботинка или откуда-то из брючины. Развернул медленно, и я заметил в его руке сверкнувший клинок. Я помотал головой, провёл ребром ладони по горлу, показывая, что если у нас окажется оружие, то у караула не будет и малейшего повода оставлять нам жизнь.

Шершень кивнул, мол, не ссы, инженер, я понимаю. Я нахмурился, но дискутировать было некогда. Медленно и осторожно мы начали спускаться вниз по ступеням.

Заскрипели старые половицы, мы замерли, как тени. Шаг, шаг, пол снова скрипнул… Охранник на сцене дёрнулся, встрепенулся, и мы резко присели на пол. Подождали пару минут, пока он снова не провалился в сон. Похоже дела в части шли откровенно хреново… Тумбочка-дневальный завалил службу, помогая нам устраивать побег.

Мы спустились до самого низа. Теперь нужно было пройти мимо сцены, мимо спящего караульного в смешном, пухлом комбезе.

Я оглядел зал, освещённый тусклым белёсым светом. Все эти люди, уставшие, измученные и забывшиеся сном, выглядели как трупы. Будто кто-то сделал им всем смертельные инъекции.

Я посмотрел на своих спутников, кивнул, выровнял дыхание и, ступая как можно мягче, двинулся дальше. Пол не заскрипел. Всё было спокойно... Я сделал несколько шагов. Поравнялся с сидящим охранником. В щитке отражалась тусклая лампа с потолка, но я разглядел его лицо. Оно выражало безмятежность. Глаза были закрыты. Он спал. И вдруг… нахмурился и дёрнулся всем телом, будто от удара током.

По спине пробежал холод, и я почувствовал, как потекли капельки пота. Я замер. Мои спутники тоже. Но глаза охранника оставались закрытыми. Я двинулся дальше. Сделал несколько шагов и остановился. Повернулся к остальным и махнул рукой, давая сигнал.

Следующим пошёл Эдуард Борисович, нескладный и неуклюжий. Он прошёл без осложнений. За ним двинулся Макар Степанович. Похоже, ему было очень страшно. Проходя мимо спящего охранника, он замешкался и, споткнувшись на ровном месте, топнул по полу.

Охранник резко дёрнулся, а Степаныч превратился в застывшее изваяние, будто взглянул в глаза Медузы Горгоны. Мне даже показалось, что волосы на его голове встали дыбом. Настолько густой была атмосфера и настолько явственным был его ужас, что я ощутил его очень явственно.

Охранник резко шевельнулся, снова дёрнулся, но снова не проснулся. Это было уже не странно, а подозрительно, но сейчас размышлять было некогда. Я махнул рукой, подгоняя Степаныча. Тот зажмурился, вытер испарину, выступившую на лбу и двинулся дальше.

Замыкал процессию Шершень. Он качнул головой, сплюнул под ноги и быстро пошёл вдоль сцены, приблизился к охраннику, остановился и нанёс удар прямо в сердце, вонзив жало своего ножа. Я заскрежетал зубами. Шершень приобнял солдатика, как будто встретился с родственником. Выдернул нож и сорвал с обмякшего тела автомат.

Степаныч ахнул. И в этот момент раздался крик с галёрки:

— Стоять!!!

Шершень, недолго думая, перехватил «калаш», резко развернулся и без заминки выстрелил. Громко лязгнул металл. Но звуки выстрелов прозвучали намного тише, чем можно было бы ожидать, из-за глушителя.

— Ходу! — Крикнул я Степанычу и Троцкому. — На выход! Бегом!!!

Охранник тоже успел выстрелить. Пули ударили в стену, посыпалась штукатурка.

— Ходу, ходу, ходу!!!

Шершня торопить было не надо, он и сам рванул к выходу. Но в этот момент произошло что-то необычное.

— Твою же за ногу… — прошептал Макар Степанович.

Мы замерли в дверях, а двое парней с первого ряда внезапно и невероятно быстро вскочили и бросились на Шершня. По всему залу начали вставать люди. Сначала они просто стояли молча, будто не понимали, что происходит. А потом начинали действовать, как вчерашние заражённые.

Раздался дикий крик, и вмиг всё смешалось. Люди в зале начали метаться и кричать. Большая часть из них заразилась. Они бросались на тех, кто пока что избежал этой участи.

Шершень несколько раз пальнул из Калашникова в тех двоих, которые летели на него. Одному он сразу снёс башку, а второму два раза попал в грудь. Мужик с ввалившимися глазами и болезненно перекошенным ртом, со скрюченными пальцами, дёрнулся два раза, но не остановился, а не сбавляя темпа, продолжил наседать.

— В голову! — крикнул я, и Шершень сообразил, вскинул ствол, но было уже поздно.

Упырь, оказавшийся неимоверно сильным, ударил по автомату, и тот отлетел в сторону. Да только Шершень, похоже, тоже был матёрым парнем. Он успел выхватить свою финку и с размаху всадил её в голову нападавшему.

Мы вылетели из клуба. И сразу услышали окрики.

— Стоять!!!

В тот же момент раздались очереди. Но стреляли не по нам. Стреляли где-то рядом. Кажется, с той стороны, куда с вечера отправляли людей, не находившихся в контакте с заражёнными.

— Понеслось веселье... — прохрипел Шершень.

— Туда! — крикнул я, указывая на ворота у КПП.

Сзади нас послышались шум, выстрелы, вопли. Из дверей повалили кадавры. А из-за угла старой казармы появилась группа автоматчиков. Они начали поливать без разбора, просто тупо стреляя во все стороны. Я увидел толпу солдат, которые вели себя, как заражённые. Очереди косили пацанов, но они пёрли и пёрли вперёд на грохот и стрёкот.

— Бегом! — зарычал я, толкая впереди себя Степаныча и Троцкого.

Они крутили головами, глаза у них были как блюдца. В них читались ужас, непонимание и полная растерянность. Зато Шершень, ни на кого не глядя, никого не дожидаясь и никому не помогая, рванул вперёд. Из гаража выскочил уазик, и из него тоже полился свинец. Затарахтел автомат, и толпа монстров, вырвавшаяся из клуба, кинулась на звук.

— В сторону! — заорал я, толкая Троцкого в куст сирени. — Все сюда!

Появились ещё машины. И за ними из-за столовой вырвалась толпа монстров. Среди них попадались люди с автоматами, люди в скафандрах, люди в противогазах. Судя по всему, средства химзащиты оказались бесполезны.

Трещали ветки, мы продирались через кусты, а уазик, из которого летел свинец, вдруг пополз вбок и перевернулся, по нему застучали и, как взбесившиеся пауки, полезли заражённые.

— Собаки...

Уже через пару минут картина приобрела совершенно апокалиптический вид. Это был настоящий Армагеддон. Несколько островков сопротивления были атакованы со всех сторон молчаливыми монстрами. Они молчали, разрывая плоть живых, шли на пули, бросались на машины и терзали тела тех, кто ещё противостоял этой заразе.

— Нужно двигать туда, — сказал я своим соратникам.

Чуть вдали от ворот стояло несколько грузовиков, буханок и броневиков. Движения там видно не было.

— Идём тихо, не орём, не стреляем, не топаем, не шумим, не хлопаем, — проинструктировал я свой отряд.

Впрочем, в таком вое и грохоте, который стоял вокруг, шаги пешехода не были бы слышны. Тем не менее, нужно было соблюдать осторожность. Мы двинулись в сторону от очага, приблизились к забору и быстро проследовали мимо ворот, туда, где размещалась техника. Нужно было обогнуть КПП, свернуть за угол и сделать последний рывок. Первым рванул Шершень. Он повернул за угол и сразу встал, как вкопанный.

— Твою же мать… — прохрипел он.

И тут же из разбитого окна, расположенного прямо над ним, выпрыгнул кадавр в скафандре и с автоматом. Я подскочил к нему. Автомат болтался на спине. Заражённый солдат молотил руками. Я рванул за автомат, пытаясь оттянуть его от Шершня, но тот даже не дёрнулся. Шершень хрипел. А упырь долбил его по роже, пытаясь заставить замолчать.

Я передёрнул затвор, перетянул ремень и, приставив ствол к голове солдатика, нажал на спуск. Выстрел прошёл по касательной, вырвав кусок черепа кадавру.

Подбежали Степаныч с Троцким, державшим в руке пожарный багор. Эдуард Борисович, не долго думая вонзил остриё в затылок монстру. Тот дёрнулся и замер. Мы оттащили его от измочаленного Шершня. Вор поднялся на ноги, отплёвываясь и отряхиваясь.

Я посмотрел, что так изумило нашего уголовного спутника и увидел груду истерзанных человеческих тел, залитых кровью. Зрелище было ужасающим. Кровища, разбросанные кишки, оторванные руки, головы.

Из щели между будкой КПП и воротами выглянула женщина лет пятидесяти.

— Сюда! — вскрикнула она, обернувшись через плечо.

За ней последовали парень с девушкой. Молоденькие, совсем дети. Женщина была одета в спортивный костюм, пыталась выглядеть энергичной, но удавалось это не слишком хорошо. Они, похоже, чудом вырвались из мясорубки и были перемазаны кровью. Я молча махнул рукой и показал направление, в котором мы двигались. Она кивнула, последовала за нами.

Я взял автомат и двинулся в сторону стоянки с техникой. Оставалось пройти метров сто пятьдесят. По пути нам попалось ещё несколько растерзанных тел и несколько брошенных автоматов. Оружие мы подобрали и подбежали к уазику, к буханке. Мотор был заведён, а водитель, с головой, превращённой в кровавую кашу, лежал рядом.

Я молча кивнул и все быстро влезли в машину. Рядом со мной на переднее сиденье сел Шершень.

— Всем быть готовым пробиваться, — скомандовал я, обернувшись к своей группе и нажал на газ. — По команде стрелять на поражение.

Машина дёрнулась, срываясь с места, и тут же наперерез нам бросилось несколько упырей.

— Не тормози, — прорычал Шершень.

Последовали глухие удары, и тела монстров, вперемешку с кровавыми брызгами, разлетелись в стороны. Ворота были закрытыми. И перед ними уже собралась изрядная куча кадавров. Я летел прямо на них.

— Тормози! — заорал вдруг Шершень.

И в тот же момент грохнул взрыв. Створки слетели, всё затянуло дымом и пылью, по машине забарабанили осколки, а лобовик взорвался, разлетаясь мелкой бриллиантовой крошкой. Девчонка завизжала, а Шершень завыл. Я сжал зубы, чтобы не заорать. Лицо обожгло. Осколки секли кожу, и по лицу полилась кровь.

— Глаза! — захрипел Шершень.

— Терпи! — приказал я, заметив поодаль человека с гранатомётом.

Ворота были разворочены, а на земле, как дождевые черви шевелились и ползали молчаливые монстры.

— Валим! — заорал Шершень. — Валим, Михась, валим!!!

Я вжал педаль. Машина, вскачь по телам рванула вперёд. Со стороны плаца на нас двигалось живое море упырей.

— Давай!!! — не выдержала спортивная дама, понимая, что с нами сделает волна этого моря. Машина накренилась, натужно загудела, завыла, пытаясь выкарабкаться из завала тел.

— Да-а-а-в-а-а-й!!!!

Волна приближалась неимоверно быстро, напоминая цунами. Она вмиг поглотила и стрелка из гранатомёта, и других, пытавшихся противостоять ей парней и быстро подбиралась к нам.

— Миха–а-а-а-сь!!!!

Я перешёл на пониженную и газанул снова. Колёса дёрнулись, крутанулись, вырывая куски плоти из монстров, и бросили нас вперёд. Было чувство, что мы взмыли, как ракета. Колёса ударили по бетонке, корма пошла в занос, но я выровнял курс, врубил передачу и выскочил из когтей догнавших нас упырей.

Они какое-то время ещё пытались бежать за нашей «буханкой», но вырвавшись на шоссе, я вмиг набрал скорость и оторвался. В салон влетали струи ветра, обдувая, срывая с лиц капли крови и развевая волосы. Мы неслись вперёд, не издавая ни звука, не двигаясь, замерев и закостенев, оставаясь мыслями ещё в той жуткой неразберихе.

***

— Я еду в Верхотомск, — сказал я, когда мы выехали на трассу.

— Мне нужно вернуться в Ленинск, к Ирине, — тут же воскликнул Степаныч. — Закинь меня туда. Она без моей помощи не справится.

— Нам тоже надо в Ленинск, — присоединилась к нему спортивная дама. — Довезите нас до Ленинска, пожалуйста. Мы живём прямо на въезде в город, на окраине.

— Да, — кинул Шершень. — Все мы из этой части. Военные как пошли чесать, так глубоко зайти ещё не успели. Вертухаи, сука…

Я посмотрел на его посечённое и окровавленное лицо.

— Глаза целы? — спросил я и ударил по тормозам.

— Да вроде…

— Смотрите, — покачал я головой, — до Ленинска я вас подкину, но оставаться не буду. Я еду в Верхотомск и очень спешу.

— Накрылся ваш Ленинск большой пелоткой, — оскалился Шершень. — Да и Верхотомск тоже.

В Ленинске всё выглядело не как вчера. Всё выглядело гораздо хуже, и действительно напоминало то, что мы видели в воинской части.

— Это вторая волна, — мрачно заявил Троцкий, вглядываясь в то, что происходило на улицах.

— Ты давай как-то так, — бросил мне Шершень, — повнимательней, чтоб нас не взяли в кольцо нигде.

— А сколько всего будет волн? — спросил Степаныч.

— Много не будет, — ответил Троцкий. — Сегодня тех, кто уцелеет, можно будет пересчитывать по пальцам.

На улицах творился кромешный ад. Дымились машины. Валялись тела, и молчаливые убийцы метались, как косяки рыб-пираний, налетали на жертву, разрывали её на части, упиваясь кровью, затихали и тут же бросались в сторону нашей буханки, услышав звуки.

Шершень начал стрелять перед собой, но я велел, чтоб он прекратил. Нужно было экономить патроны.

— Где вы выходите? — спросил я своих попутчиков. — Извините, но по адресам развозить я вас не буду.

— Я еду с вами в Верхотомск, — заявил Троцкий. — Мне нужно в областной инфекционный центр. Нужно искать решение.

— Вы же сказали, это не заражение.

— Тем не менее, там отличные специалисты.

— Я тоже еду в Верхотомск, — прохрипел Шершень.

— Наш дом тут рядом, — сказала спортивная дама, показав вперёд на гору тел. — За этой кучей.

Переехать через неё было невозможно, поэтому я развернулся, заехал за супермаркет и, проскочив через двор напрямки, подлетел к дому Ирины.

— Всё, — твёрдо сказал Макар Степанович. — Моя остановка. Встань поближе к подъезду. И не уезжай. Я возьму Ирку с Ленкой и выведу вниз. Здесь действительно нельзя оставаться.

Я молча кивнул и свернул к подъезду Ирины. Дверь была распахнута, и из неё на звук машины бежало около десяти упырей.

— Наташа, сядь! — раздалось сзади. — Ты чего?!

Я быстро глянул в зеркало. Девчонка, та что была с парнем, вскочила с места и теперь, чуть подрагивая всем телом, сосредоточенно прислушивалась к происходящему. Она резко повернулась на звук голоса и бросилась на спортивную даму. Раздался дикий крик...