Дмитрий Николаевич Коровников Адмирал Империи - 66

Глава 1

Табельный пистолет мне вернули через минуту. Алекс-1 протянул мне оружие рукоятью вперёд и бесстрастно доложил, что в магазине не хватает одного патрона. Роботы серии «Алекс» безукоризненно вежливы. Я принял пистолет, и он показался мне тяжелее. Физика уверяет, что такого не бывает.

Приговор императора роботы привели в исполнение в тот же час, и на флагмане капитана Длинного его исполнили те же — Алекс-1 и Алекс-2. Они прошли двести сорок второй насквозь, от мостика до машинного, палуба за палубой, с той же нечеловеческой аккуратностью, с какой умели подстраиваться под детский шаг. Без спешки, без злобы, без единого лишнего движения. Злоба в этой процедуре не понадобилась вовсе — для того, что произошло в это время на девяти кораблях, она оказалась необязательной.

Космопехота в этом не участвовала. Вернее — космопехота Дорохова. Кузьма Кузьмич выслушал приказ, глядя куда-то сквозь переборку, затем молча собрал своих людей и увёл на «Афину». Его бойцы покидали чужой борт строем, не оглядываясь, и по тому, с каким усердием они не оглядывались, было понятно, чего им этот строй стоил.

Позже, уже на «Афине», полковник нашёл меня и доложил по всей форме. Закончив, он помолчал и добавил уже безо всякой формы:

— Мои люди штурмуют корабли, Александр Иванович. Безоружных они не расстреливают. Взыщут — отвечу.

— Не взыщут, — ответил я. — А если возьмутся, то взыскивать придётся с двоих сразу.

Живая половина его лица не изменилась. Неживая, показалось мне, сделалась спокойнее.

Больше мы к этому разговору не возвращались — ни он, ни я. Некоторые договорённости надёжнее всего хранятся непроизнесёнными.

Его группа осталась единственной из девяти. Штурмовые команды с остальных кораблей приказ выполнили — борт за бортом, отсек за отсеком, подчистую. К исходу часа из двух тысяч человек экипажей эскадры Длинного не осталось в живых ни одного.

Я стоял на мостике «Афины», принимал доклады и разбирался с чувством, которого по отношению к Ивану Константиновичу не испытывал никогда. Это был не страх и не гнев — с этими двумя я в силу ремесла давно на «ты». Это было ошеломление пополам с разочарованием, глухим и тяжёлым, как разгерметизированный отсек. Я привык видеть в мальчике незаурядный ум и гордился этим умом почти по-отечески. Сегодня мне показали вторую грань, и материал её мне не понравился. Жестокость — ровная, функциональная, без ненависти и без куража. Людям она достаётся трудно, тиранам — со сладострастием, а этому восьмилетнему человеку не досталась никак: задача поставлена, задача выполнена, оружие возвращено владельцу. Так работают машины вроде Алексов. Я всегда полагал, что роботы Гинце учатся у людей. Сегодня процесс шёл в обратную сторону, и я дорого дал бы за то, чтобы этого не видеть.

Вслух я не сказал ничего и никому. Есть мысли, которые командующий флотом обязан хранить под той же охраной, что и коды доступа, моя была из их числа. Но когда я оторвался от планшета и поймал взгляд Таисии, слова не потребовались. Княжна смотрела на брата, как смотрят на знакомую с детства дверь, за которой вдруг оказалась чужая комната. Потом она ощутила мой взгляд, и мы отвели глаза одновременно, одним движением, как два соучастника.

А Иван работал.

Государь стоял у тактического стола и отдавал распоряжения с размеренностью метронома. Распоряжения, надо отдать должное, были безошибочны: я мысленно искал, к чему придраться, не находил — и от этого делалось только тоскливее.

— Награбленное выгрузить, — говорил он. — Всё, до последнего ящика, под опись дознания. Кавторанг Жила, фиксация голографическая, учёт двойной. Что опознают владельцы — вернуть через администрацию генерал-губернатора. Остальное — в казну на восстановление и хранение.

— Есть, ваше величество. — Аристарх Петрович склонился над планшетом с видом человека, чьё любимое дознание только что разрослось до размеров планеты.

— Заложников — на госпитальные суда, тяжёлых — в лазарет «Афины». О состоянии каждого докладывать мне лично. — Тут Иван сделал паузу, единственную за весь список. — Погибших опознать. Передать семьям и похоронить с почестями.

Восемнадцать гражданских со «второго» и «пятого» бортов уже лежали в лазарете «Афины» — их сняли первыми, ещё до приговора. Помня доклад Дорохова, я не рискнул бы говорить их родным слово «спасены»: есть спасение, после которого спасать приходится ещё долго. Слушая перечень распоряжений, я поймал себя на скверной бухгалтерии: жестокость государя пугала меня, а её причины — нет. Между этими двумя мыслями не помещалась даже ладонь.

О кораблях он распорядился последним, и вот здесь я оценил замысел целиком — оценил, признаюсь, с холодком между лопаток. Девять крейсеров с выжженными маршевыми дюзами собрали в караван, нацепили на буксирные тросы, и гражданские буксиры с верфи потянули эту процессию к стационарным вратам, курсом на «Новую Москву». Всё по договору. В договоре говорилось о возврате кораблей — корабли возвращались. О состоянии маршевых двигателей там не значилось ни строчки. Об экипажах — тоже. Покойный каперанг требовал соблюдения до буквы — государь исполнил её всю, до последней запятой, и, полагаю, где-то в юридических эмпиреях вздрогнули разом все составители договоров в истории.

Я смотрел на карте, как караван вытягивается в походную колонну: тёмные корпуса на тросах, огни буксиров, неторопливый ход. Рядом, не сговариваясь, подобрались офицеры свободной вахты — смотреть на такое в одиночку не хотелось никому. Птолемей Граус получит свои девять бортов в целости — пустые, безмолвные и очень красноречивые. Некоторые послания читаются без шифровальщика.

С орбитальными делами было покончено, и государь пожелал спуститься на Сураж-4, в свою резиденцию. Слово «свою» здесь требовало осторожности: прежде резиденция принадлежала генерал-губернатору Борисевичу, уступившему её императору со всей широтой своей натуры, а теперь не принадлежала, в сущности, никому. Мародёры Длинного поработали над ней так же вдумчиво, как над собственными трюмами.

Челнко шёл вниз сквозь плотную облачность, и, когда она кончилась, Сураж-4 развернулся под нами целиком: рыжие поля, ниточки дорог, столица в излучине реки. Государь смотрел в иллюминатор не отрываясь — так смотрят на то, за что уже заплачено. После корабельного воздуха, прогнанного через тысячу фильтров, здешний ветер ударил в лицо запахом травы и дальнего дыма. Планета пахла живым и горелым одновременно, и оба запаха были естественными.

Выгоревшие окна смотрели на подъездную аллею чёрными провалами. Парадные двери исчезли вместе с петлями, фасад пятнала копоть, а внутри стоял запах холодной гари и того особенного разорения, когда выносят всё, что можно унести, и ломают всё, что унести нельзя. В кабинете на полу белел прямоугольник — след вынесенного стола. Больше там не осталось ничего.

Борисевич шёл по этим комнатам впереди нас, и я впервые за всё знакомство его не узнавал. Генрих Христофорович — человек, у которого шутка вшита в дыхание: он балагурит на совещаниях, под обстрелом и, подозреваю, во сне. Теперь старик молчал, и молчание его весило больше него самого, а это, при комплекции борца сумо, величина серьёзная. У лестницы он остановился, положил ладонь на разбитые перила и заговорил, не оборачиваясь:

— Я ведь всю жизнь считал, Александр Иванович: посмейся над бедой — она и отступит. — Голос был незнакомый, без единой смешинки. — А над этим не смеётся. Здесь люди жили. Мои люди. — Он обернулся; глаза у него были нехорошие. — Государь их расстрелял? Правильно сделал. Мало — вот что я вам скажу. По мне, так мало.

Я промолчал. Спорить не хотелось, соглашаться было страшно, а страшнее всего оказалось то, что в тёмном трюме моей души, куда я стараюсь лишний раз не спускаться, сидел человек, согласный с генерал-губернатором целиком и полностью.

О прилёте государя город узнал раньше любых официальных сообщений — в колониях всё важное узнают именно так. К полудню площадь перед резиденцией была полна, а люди всё прибывали: шли из столицы, ехали из окрестных поселений, несли детей на плечах. Те самые люди, по чьим домам прошлись команды Длинного. Они кричали — не лозунги, не заученное «ура», а благодарили вразнобой, своими словами, и от этой нестройности по спине шли мурашки, каких не добиться ни от одного парадного хора. Для них не существовало ни договора, ни каравана пустых кораблей, ушедшего к вратам. Для них существовал маленький государь, который прилетел, покарал и вернул отнятое. Спаситель.

Ближе всех к ограде стояла немолодая женщина с девочкой на руках. Девочка махала самодельным флажком, а женщина ничего не кричала — смотрела на выгоревшие окна и беззвучно шевелила губами. Я так и не решил, молилась она или благодарила, и подозреваю, что в тот день между этим не было разницы.

Толпа не расходилась. Час за часом она стояла под выгоревшими окнами, и гул её не стихал, а густел, как густеет к вечеру морской прибой. Наконец Иван вышел на балкон.

Он был один — мы с Таисией остались в глубине комнаты, две зеркальные тени застыли у дверей. Площадь взорвалась и стихла сама, без единого его жеста: так стихают, когда очень хотят услышать.

Говорил он недолго. Чистый детский голос летел над площадью, и усилители, по-моему, были ему не нужны. Он говорил о разорённых домах, которые отстроят. Об украденном, которое вернут. О погибших, которых назовут поимённо. Ни одного пафосного слова, ни одной властной ноты — и всё же площадь слушала так, как не слушают ни одного трибуна. Я стоял в глубине комнаты, слушал тот самый ровный голос, которым он приказывал расстрелять две тысячи человек, и не мог совместить в голове эти две записи. Толпа внизу и не пыталась. Ей хватало одной.

Таисия смотрела на брата, и что стояло в её глазах — гордость или страх, я определять не взялся. Подозреваю, и то и другое: с этим мальчиком, похоже, иначе не бывает.

Под конец Иван поднял ладонь, и над площадью повисла тишина до звона в ушах.

— Обещаю вам, — сказал он, и голос его долетел до самых дальних рядов.

— Никто и никогда больше не причинит вам бед.

Глава 2

Вызов на «Афину» пришёл в шесть утра: государю было угодно видеть меня в резиденции. Иван Константинович спит четыре часа в сутки и, подозреваю, искренне недоумевает, зачем остальному человечеству вдвое больше. Депеша не содержала ни темы, ни повестки — только время и подпись. Я побрился, надел свежий китель и по дороге к катеру отметил, что ночь прошла без пожаров, стрельбы и сюрпризов. По нынешним временам это лучший комплимент, какой можно сделать ночи.

Пока офицерский вельбот шёл вниз, я перебирал возможную повестку. Выходило богато: вчерашний караван, дознание Жилы, оборона системы — выбирай любое и не угадаешь. Угадывать намерения этого ребёнка занятие того же сорта, что прогноз погоды на планете с тремя лунами: методика существует, точность — нет. Я бросил это дело и стал смотреть, как внизу светлеет столица.

Резиденция встретила меня стуком молотков и визжанием дрелей. За ночь на фасаде выросли строительные леса, у аллеи стояли грузовые платформы, и десятка три колонистов выносили из окон обгоревшие рамы — без команды, без охраны и, судя по разномастной одежде, без всякой оплаты. Никто их сюда не звал — пришли сами, с рассветом, со своим инструментом. Старший из них — седой, в прожжённой куртке — увидел мой мундир и молча приложил руку к груди. Я так же молча кивнул: некоторые разговоры удобнее вести без слов. Обещание, данное с балкона, начинало исполняться с обеих сторон сразу, и я не взялся бы сказать, какая сторона торопилась больше.

Генерал-губернатора я не застал. Дежурный офицер — молодой, отчаянно невыспавшийся доложил, что Генрих Христофорович поднялся затемно и улетел разбирать завалы и проводить ревизию в своей вотчине. Слово «ревизия» офицер произнёс с уважением, слово «вотчина» — с тоской человека, которому предстоит сводить её итоги в таблицы. Я мысленно пожелал складским ведомостям Суража продержаться до вечера: вчерашнего Борисевича я помнил хорошо и на его пути не хотел бы сейчас оказаться ни завалом, ни недостачей.

Таисии Константиновны в резиденции тоже не оказалось. Куда отбыла великая княжна, дежурный не знал или не был уполномочен знать, что на военной службе одно и то же. Я отложил этот факт в сторону, к прочим утренним странностям. Отложенные мной в сторону факты имеют скверную привычку возвращаться в самый неподходящий момент — я знаю за ними эту особенность много лет и всё равно каждый раз откладываю.

Зато у дверей кабинета стояли те, кто не отлучается никуда и никогда. Алекс-1 и Алекс-2 замерли по обе стороны проёма с симметрией, какой не добиться ни от одного почётного караула. Теперь они при мальчике постоянно, круглые сутки, и если у них есть регламент смены, то людям о нём знать не положено. Первый повернул голову ровно настолько, насколько требовалось: зафиксировать, опознать, потерять интерес. Я прошёл между ними, как проходят между двумя орудийными башнями: с уважением к калибру и без малейшей симпатии. Густав Адольфович объяснил бы мне в процентах, насколько его создания надёжнее людей, и в этом весь ужас: проценты были бы правильные. Человек, получивший приказ стрелять в безоружных, способен опустить оружие, я видел это только вчера. Алекс не опустит. Алекс даже не поймёт, о чём здесь полагается думать.

Не нравились они мне давно, а после казни эскадры Длинного — окончательно. Дело даже не в том, что эти машины без единой эмоции вырежут всех, на кого укажет император. Хуже другое: всех, на кого укажет Гинце. И совсем плохо третье, о чём я старался не думать и думал постоянно: у созданий Густава Адольфовича имелось собственное суждение. Алекс-3 в своё время сам решал, кого спасать, а кем можно рискнуть, — и решал не так, как решил бы человек. Истукан с инициативой — это уже не телохранитель. Это фигура на доске, которая не пьёт, не спит, не сомневается и не подаёт в отставку. Надо с этими истуканами что-то делать, отметил я про себя, переступая порог. Мысль была не нова, но сегодня она впервые оформилась в пункт повестки. Правда, повестку в этом кабинете утверждал не я — и с этим обстоятельством приходилось считаться каждый раз заново.

Кабинет императора за сутки оброс мебелью. Место вынесенного мародёрами стола занял другой — с клеймом интендантства вместо родословной. Над ним горела тактическая карты системы, лежали пара планшетов и толстый том мемуаров какого-то земного флотоводца, заложенный на трети. Иван Константинович поднял голову и кивнул мне на единственный стул. Сам он стоял и садиться, судя по всему, не собирался.

— Доброе утро, Александр Иванович. Спасибо, что прибыли так быстро.

— Ваше величество.

— Начну с того, о чём вы, вероятно, уже догадываетесь. — Он не стал тянуть. — Вчера ко мне обратились вице-адмирал Хромцова и контр-адмирал Зимина. При деятельной поддержке моей сестры. Предмет разговора вам известен: удар по «Новой Москве», пока первый министр Граус снова не собрал силы в кулак.

— Известен, ваше величество.

— Я отказал.

Есть новости, которые полагается принимать с непроницаемым лицом, и у меня было целое утро, чтобы такое лицо подготовить. Не пригодилось: Иван смотрел в карту, а не на меня. Внутри же происходило то, что в вахтенном журнале следовало бы записать как «личный состав ликует организованно». Я был рад так, как радуется человек, неделю ходивший по минному полю и узнавший, что поле то — учебное. Своё отношение к атаке столичной системы я излагал столько раз, что мог бы уже печатать его типографским способом и раздавать желающим на входе.

— Мотивы просты, и я хочу, чтобы вы знали их от меня, а не в пересказе. — Иван подвинул ко мне планшет с ведомостями. — Интарий. Всё, чем мы располагаем, — это примерно треть танкера. Этого достаточно, чтобы малая эскадра прыгнула к столице и вернулась. Один раз. Туда и обратно. После этого флот встанет.

— Так точно, — кивнул я.

— Дополнительное топливо взять поблизости негде. — Он не дал мне договорить, и правильно сделал: вопрос был из тех, что задают для порядка. — В ближайшее время — негде. Расход военного времени вы знаете лучше меня. Космофлот без топлива — это не флот, а очередь мишеней в сектора. Я не готов заплатить всем за один красивый удар. Даже если удар получится.

— Вам нужно моё мнение, ваше величество?

— Ваше мнение мне известно. — Сказано это было карте, а не мне. — Иначе вы стояли бы сейчас не здесь, а на мостике, и считали варианты прорыва.

Крыть было нечем. Восьмилетний собеседник в очередной раз сэкономил мне десять минут осторожных формулировок.

— Как наши дамы приняли отказ? — спросил я, тщательно выбирая глагол.

— Дамы приняли приказ, — поправил Иван, и в этой поправке уместился весь его взгляд на дискуссию. — Как приняли — вопрос второй.

Я представил себе, как в эту самую минуту где-то на «Палладе» рвёт и мечет Агриппина Ивановна — женщина, которая ходит в лобовую на превосходящие силы противника не меняясь в лице и совершенно не умеет проигрывать в тиши кабинетов. Я даже знал, какими словами это произносится: у Агриппины Ивановны небогатый, но выразительный словарный запас для начальственных решений, которых она не одобряет, и закалён этот словарь не одним десятилетием службы. Мысленно я посочувствовал её старпому: капитан Забелин — человек выдержанный, но выдержка — ресурс исчерпаемый, как интарий. Что до Настасьи Николаевны, то она, полагаю, приняла новость иначе: пересчитала всё заново и отложила результат до лучших времён. Эта мысль согрела меня больше, чем следовало, и я вернул себя к действительности.

— Но вызвал я вас не за этим. — Иван развернул карту системы. — Я дал обещание жителям этой планеты. Слова, сказанные с балкона, ничего не стоят, пока за ними не стоят тяжёлые плазменные орудия. Пока над Суражем-4 нет обороны, моё обещание — пустой звук.

Палец его лёг на край карты — туда, где у врат на «Лиду» тянулась цепочка отметок. Константинов Вал.

— Вы отправляетесь туда. Как можно быстрее. Возьмёте столько фортов, сколько удастся увести, — насколько хватит топлива, и приведёте их сюда, к центральной планете. Орбита должна быть прикрыта раньше, чем кто-нибудь ещё раз решит, что здесь есть чем поживиться.

— Состав отряда — на ваше усмотрение. — Иван предвосхитил вопрос, который я ещё только формулировал. — Буксиры и топливо для перегона согласуете с комендантом Вала, контр-адмиралом Беспаловым. Остальные форты пойдут своим ходом — сколько смогут.

— Ходоки из них, прямо скажем, неторопливые, ваше величество.

— Мне не нужна скорость, адмирал. Мне нужно, чтобы они дошли.

Я посмотрел на карту и не нашёл, к чему придраться, — второй день подряд, начинаю привыкать. Форты Вала неповоротливы, как всякая уважающая себя крепость, зато их орудия говорят на языке главного калибра, а направленные энергополя способны накрыть орбитальный сектор куполом, под которым любому рейдеру сделается неуютно. Гуляй-город над столицей колонии — это не манёвр, это заявление. Против таких заявлений не спорят — от них держатся подальше. Буксиров после вчерашнего каравана осталось меньше, чем хотелось бы, но слово «хотелось» на войне вообще из другого словаря.

— План разделяю полностью, ваше величество. Резиденцию и планету нужно прикрывать, и чем скорее, тем лучше. Разрешите исполнять: вернусь на «Афину» — и уже примерно через час мы снимемся с орбиты.

— Не торопитесь с «Афиной». — Иван Константинович впервые за утро оторвался от карты, и в углу его рта шевельнулось что-то, что при других обстоятельствах я назвал бы улыбкой. — Если у вас найдётся другой корабль, Александр Иванович, летите сразу на него.

— Простите? Не понял.

— Моя сестра выполняет одно моё поручение. — Пауза была отмерена аптекарски. — Для этого поручения ей нужен корабль, и она решила вернуть себе свой прежний флагман. Так что «Афина», полагаю, уже готовится к отбытию. В другое место.

Я стоял посреди чужого кабинета с горящей картой будущей обороны перед глазами и пытался вспомнить, когда новости этого семейства в последний раз заставали меня готовым. Выходило, что никогда.

Спрашивать, что за поручение и куда это уходит «мой» линкор, я не стал. Во-первых, захотят — скажут сами. Во-вторых, у меня возникло стойкое ощущение, что ответ мне не понравится, а расстраиваться дважды за одно утро — роскошь, которую командующий флотом себе не позволяет.

Я козырнул, получил в ответ короткий кивок и вышел мимо неподвижных Алексов на лестницу, к солнцу и стуку молотков. Внизу колонисты уже поднимали на леса новые оконные рамы — обещания на этой планете исполнялись быстрее, чем я успевал к ним привыкнуть.

Глава 3

На «Афину» я летел с ощущением человека, которого вежливо попросили освободить собственную квартиру — причём передали просьбу через управляющего. Пилот шаттла оценил моё лицо ещё у трапа и весь полёт занимался исключительно пилотированием, за что был мысленно внесён мною в короткий список людей с безупречным служебным чутьём. Сам полёт я потратил на составление мысленного списка вещей, которые следовало забрать, и на решительное несоставление списка слов, которые следовало бы сказать. Первый список получился коротким. Второй грозил не поместиться в грузовую декларацию.

Формально сердиться было не на что. Корабль никогда не был моим: я принял его во временное командование, о чём в судовых документах имелась соответствующая запись, сделанная казённым языком и заверенная электронной печатью. Беда в том, что чувства казённого языка не читают. За месяцы, проведённые на этом мостике, я успел выучить голос каждой палубы, и то, что теперь этот голос будет слушать кто-то другой, воспринималось никак не юридически. С «Одиноким» я это уже проходил и знал: прощание с кораблём — процедура без анестезии. Повторять её раньше срока я не планировал, но мои планы в последнее время интересовали судьбу меньше всего.

Линкор встретил меня деловитой суетой, от которой у всякого флотского теплеет и щемит одновременно: корабль готовился к выходу. В ангаре палубная команда крепила последние контейнеры, по внутренней связи перекликались посты, у магистралей возились техники с видом людей, которым велели закончить к сроку, назначенному вчера. В дальнем конце ангара, отгородившись стеллажами, сержант в броне без шлема гонял отделение космопехотинцев по нормативам погрузки: молодые лица, новенькая экипировка, злые от старания глаза. Выучка Дорохова угадывалась с первого взгляда: люди работали молча и вдвое быстрее, чем требовал регламент. Всё делалось быстро, слаженно и без меня. Последнее обстоятельство занимало меня куда сильнее, чем хотелось бы признавать.

До мостика я дошёл, ни разу не остановившись, и это было отдельным достижением: по дороге мне козырнули десятка три человек, и каждый смотрел с тем особым сочувствием, с каким экипаж смотрит на командира, о смене которого уже осведомлена вся нижняя палуба. Флотский телеграф работает быстрее фотонной связи: депеша ещё шифруется, а камбуз уже обсуждает подробности. Вестовой у лифта осведомился, поднимать ли мои вещи из каюты, — и по его лицу было видно, что вопрос согласован инстанций на пять выше его собственной.

На мостике шла предпоходная сверка. Таисия Константиновна стояла у тактического стола — так, как стоят только у своего: не глядя на переборки, спиной чувствуя каждый метр. Рядом старпом зачитывал ведомость готовности. Увидев меня, Аристарх Петрович запнулся посреди строки и сделался похож на подростка, которого застали сразу оба родителя — и у каждого свой список претензий.

— Быстро вы, Александр Иванович, — сказала Таисия, не поднимая головы от стола. — Я рассчитывала, что успею выйти из системы до трогательной сцены.

— Не хотел лишать вас этой трогательной сцены, ваше высочество. На космофлоте с развлечениями скудно.

Кавторанг Жила издал звук, который при желании можно было счесть кашлем, и уткнулся в ведомость с усердием первокурсника. Аристарха Петровича я понимал: одного из этих командиров он получил вместе с кораблём, ко второму привык за месяцы походов, и теперь оба стояли в трёх шагах друг от друга, а инструкции на такой случай устав не предусматривал.

— Куда идёт корабль? — спросил я без предисловий.

— Выполнять поручение государя.

— Это я слышал. Но, куда?

— У поручения есть гриф. — Таисия наконец подняла взгляд. — И этот гриф, представьте, выше вашего любопытства.

— Даже для командующего флотом императора?

— Особенно для командующего флотом. У вас, как я слышала, впереди собственный поход — вот им и интересуйтесь.

Осведомлена она была безукоризненно. Впрочем, ожидать иного от человека, выросшего при дворе, не приходилось: новости там усваивают раньше, чем они происходят.