Д. В. Ковальски Код времени

– Вот туда мы и пойдем. Как думаешь, где это? – спросил Воронцов, уставившись на фото с видом человека, который вот-вот совершит великое открытие.

– Спасибо, что думаешь, будто я знаю все здания по всей России, – отозвалась Вика, не поднимая глаз. – Особенно с черно-белых снимков сорокалетней давности.

– Но здесь как-то… необычно все, – не сдавался Данил. – Это не типичный кабинет. Тут… атмосфера иная.

– Таких «атмосфер» десятки. Архивы, НИИ, старые музеи. Все в одном стиле.

– Ладно, – Данил оторвал взгляд от снимка и перевернул фотографию. На обороте выцветшими чернилами было выведено: «Ленинград. 1982 год».

– Может, теперь проще станет? Эта фотка… питерская, – он усмехнулся, бросив на Вику взгляд с затаенной надеждой, что она оценит каламбур.

Но та даже не моргнула. Воронцов разочарованно опустил плечи.

– Короче, надо в Питер, – сказал он решительно, возвращая себе тон авантюриста.

– Зачем? Не факт, что мы там что-то найдем. Это может быть просто…

– Видишь часы на стене? – перебил он.

– Ну да, и что?

– Погоди…

Он вскочил и принялся носиться по квартире, ища бумажку и ручку. Нашлись не сразу, но гораздо быстрее, чем снимок.

– Посмотри на стрелки. Точнее, на их узор, – он перерисовал одну стрелку, вокруг которой вились линии. – И если добавить вторую… – как мог перенес рисунок второй. – Похоже на наш символ.

– И правда… – прошептала она. – Выходит довольно похоже.

Она подошла к окну с фотографией и часами, чтобы изучить при свете.

– Если это просто совпадение… – начала было она, но вдруг осеклась.

Что-то в ней резко изменилось.

Выражение лица такое, как будто в голове щелкнул замок. Губы сжались, глаза сузились, исчезла вся ирония, вся мягкость. Осталась только четкая, тревожная линия.

Она резко бросила взгляд в окно, затем отвела. Нервы выдали больше, чем хотелось. Даже пальцы дрогнули, когда она стиснула лямку рюкзака. Воронцов открыл было рот, но в следующий момент она уже запихивала в рюкзак книгу, бумагу с рисунками, а заодно и часы, которые Данил любезно отдал ей.

– Мне… мне срочно нужно бежать, – сказала она, уже отступая к двери.

– Почему? Что случилось? – он шагнул ближе, пытаясь остановить девушку.

Но она ничего не ответила. Только коротко качнула головой, стиснула зубы, метнулась к выходу, хлопнула по дверной ручке и исчезла, как будто и не было ее вовсе.

Данил остался стоять в коридоре с ощущением, что его только что обокрали. Хотя так оно и было на самом деле. И никаких тебе ста тысяч рублей. Неужели в том и был ее план? Узнать все, что нужно, и удрать. Он все еще переваривал, что именно пошло не так. Вроде же сложился неплохой тандем.

Данил медленно подошел к окну, приподнял занавеску и выглянул.

4

– Сделай все быстро. Девчонку – ко мне. Пацана минусуем, – сухо прозвучало в ухе, как будто речь шла не о людях, а о списке покупок.

Мужчина без имени кивнул, не говоря ни слова, и вышел из-за угла, направляясь к подъезду. Двигался тенью, стараясь держаться вне поле зрения прохожих. Но даже самая безупречная тень не застрахована от столкновения с отечественным фольклором.

У скамейки у входа сидели три бабули, в одинаковых платках, с разными диагнозами, но одним хобби: комментировать жизнь каждого проходящего.

– Ой, смотрите, какой импозантный!

– Какой осанистый!

– Как в кино. Только в черно-белом. Похож на актера, этого, как его… – бабка пощелкала пальцем, – из «Аноры»… Борисов… Юрчик…

– Ты смотрела «Анору»? Там же срам один.

– И стыд, – добавила другая.

– Сами же тоже, небось, смотрели… Откуда знаете, что срам и стыд? – парировала старушка.

– А нам и смотреть не надо, чтобы понимать. На западе все фильмы – стыд и срам.

Мужчина в черном, не сбавляя шага, обернулся к ним и на ходу театрально снял невидимую шляпу, слегка склонив голову:

– Дамы.

И пошел дальше, оставив за собой легкий аромат крепкого парфюма. Бабушки смущенно замерли и переглянулись.

Он бросил взгляд на окна третьего этажа и на долю секунды заметил, как едва дернулась занавеска.

Улыбнулся и ускорился.

Ловко, как ученик, он перескакивал через две ступеньки, почти не касаясь пола.

На площадке третьего этажа остановился, проверил тишину.

Из внутреннего кармана извлек пистолет, плавным движением прикрутил глушитель.

Пропуская дуло вперед, он толкнул незапертую дверь и вошел.

Коридор встретил его полумраком, запахом старой мебели и городским сумасшедшим.

Данил Воронцов стоял ровно посередине, будто ждал его.

Не обращая ни малейшего внимания на доморощенного сыщика с бравадой в глазах и ухмылкой на губах, человек осмотрелся. Квартира-распашонка не славилась закрытыми дверями. Все как на ладони: кухня, спальня, комната с неубранной постелью и заставленным барахлом подоконником.

– Где девчонка? – спросил человек.

Воронцов усмехнулся, сложил руки на груди, приподнял бровь и выдал:

– Девчонка? – произнес он с фальшивым изумлением, как театральный актер на первом туре провального кастинга. – Судя по образу жизни профессора, здесь таких давно не было.

– Не паясничай, – сказал человек хрипло. – Отдай часы и скажи, где девчонка. Тогда умрешь быстро.

– А если не скажу – умру в муках? – иронизировал Воронцов. – Выбор как-то не очень. Какая разница, если в конце я все равно умру?

– Поверь, разница есть, – оскалился человек, и на секунду в этом оскале мелькнуло нечто первобытное. – Лучше бы ты сбежал, как она, – добавил он. – Но ты решил играть в героя.

Воронцов выпрямился, расправил плечи, как будто накинул на себя невидимый плащ. Его глаза заблестели, голос стал громче и на полтона драматичнее:

– А ты вообще понимаешь, кто перед тобой стоит? Перед тобой – Данил Воронцов! Лучший сыщик в мире. Который никогда не убегает!

И не дожидаясь эффектной паузы, Данил с воплем бросился вперед, выставив вперед кулак правой руки так, будто собирался ликвидировать врага одним прикосновением.

Но движение было чересчур пафосным и настолько медленным, что профессионал мог бы за это время выпить чай, разобрать автомат и написать отзыв на фильм.

Человек без труда перехватил руку, вывернул ее до хруста, будто открывал тугую банку с огурцами, и тут же ребром ладони ударил Воронцова по переносице.

Данил, теряя равновесие, кубарем рухнул под ноги, задыхаясь, но не переставая улыбаться.

– Неплохо, – прохрипел он, выплевывая смешок вместе с кровью, окрасившей зубы. – Но я был к этому готов.

Он резко, двумя ногами, изо всей силы ударил противника в голень.

Но это было как пнуть бетонную стену.

Мужчина взглянул вниз, чуть сморщился, как будто ему наступили на чистую обувь в метро, и тут же в ответ без слов вонзил носок ботинка в промежуток между третьим и четвертым ребром.

Воздух вышел из Воронцова, как из проколотой шины. Он согнулся, рухнул на пол, распластался, но руки все еще дрожали в попытке встать.

– Давай закончим все быстрее, – произнес человек, и в голосе его впервые прорезалась явная жалость. – Ты вроде неплохой парень. Просто скажи, куда делась девчонка, и отдай часы. – Он наставил на парня пистолет.

– Глупец! – выкрикнул Воронцов, поднимаясь с пола с такой стремительностью, будто его дернула невидимая струна кукловода.

Он стоял, как будто за все время его даже не тронули: спина прямая, подбородок поднят высоко, глаза горят, кровь из носа бежит ручьем.

– Ты так и не понял, кто перед тобой, – заявил он. – Все это… все это было частью плана! Игорь, в атаку! – он указал рукой на дверь шкафа позади мужчины.

Убийца лишь на мгновение повернул голову в сторону, и этого хватило, чтобы отвлечь его. В ту же секунду Данил рванул к входной двери. Та скрипнула, как будто не была готова к такому внезапному экшену.

– Воронцов не убегает, он отступает, – выкрикнул парень напоследок.

Бах! Бах!

Два глухих выстрела прозвучали близко друг к другу. Оба мимо. Пули вгрызлись в стену, оставив в штукатурке новые отверстия.

– Бляха, – выругался человек.

Воронцов мчал вниз по лестнице, не оглядываясь. Скакал, тяжело дыша, с пролета на пролет, перескакивал с лестницы на лестницу, хватался за перила, скользил, чуть не падал, но чудом удерживался. Где-то гремел мусоропровод, дверь на втором хлопнула, кто-то крикнул: «Эй!» Но Данил летел, как метеор, переполненный адреналином.

Человек без имени следил за ним с лестничной площадки. Его дыхание не сбилось, лицо не покраснело. Он просто стоял, глядя вслед шуму. В подъезде стрелять было глупо. Да и те два выстрела, что он сделал, были, скорее, жестом раздражения, чем попыткой поразить цель. Он редко промазывал и теперь ругал себя за чрезмерную самоуверенность. Так что следовало замести следы прежде, чем он покинет квартиру.

Он оставил два следа от пуль в штукатурке. Гильзы на полу.

Мелочь. Но мелочь, которую найдут.

Для профессионала просто плевок в лицо. Ни чистоты, ни стиля. И как после такого повышать гонорар за свои услуги?

Он тяжело выдохнул через нос и вернулся в квартиру.

Для него это стало чем-то вроде терапии. Через полчаса вышел на свежий воздух уже спокойным и собранным.

Сделал пару шагов, достал телефон, включил быстрый набор.

– Раз ты звонишь, значит, что-то пошло не по плану, – лениво прозвучал голос в ухе.

– Да, – спокойно ответил человек. – Он оказался… изворотливым.

– А девчонка?

– Сбежала. До того, как я пришел.

– Значит, она знает тебя в лицо, – подытожил голос без раздражения. – Найдешь их?

– Несомненно, – ответил человек.

И в этот момент, проходя мимо той самой лавочки, снова улыбнулся тем самым бабушкам, которые теперь вовсю разрисовывали события в подъезде красками паники и фантазии.

– Я вам говорю, он вылетел оттуда, как ошпаренный! – шептала одна. – И лицо все в крови, глаза дикие, точно на наркотиках всяких!

– А я сразу поняла, что он ненормальный, – уверенно кивала вторая. – В интернетах своих все подурели.

– Поди и нож при себе был… – добавила третья, скрещивая руки.

Человек без имени прошел мимо и, чуть наклонившись, снова кивнул:

– Дамы.

И исчез за углом, будто растворился в воздухе.

5

Несмотря на то что он потерял абсолютно все: часы, книгу, Вику, собственное достоинство в борьбе с профессиональным убийцей и, кажется, пару литров крови из носа – Данил шагал по улице, будто только что спас мир. В груди разгоралось пламя. Нет, не из-за сломанного ребра, хотя и оно тоже жгло. Его наполнял жар дикого, чуть ли не первородного азарта.

Он снова и снова прокручивал в голове недавнюю сцену: тень в дверях, пистолет с глушителем, четкие удары, бегство по лестницам с акробатическим элементом в виде прыжка через перила. Все это было настолько киношно, что он даже мысленно пожал себе руку за то, что не опозорился окончательно и сумел не только выжить, но и эффектно удрать.

Не каждый день встречаешь живого убийцу. Вероятно, того самого, что прикончил профессора. И что уж там, не каждый день после этого можешь шутить и идти по улице, разглядывая витрины, будто вышел на прогулку.

На всякий случай он остановился, оглядел себя, похлопал по груди, по животу, сунул пальцы за ворот рубашки и провел вдоль ребер.

– Ну, пулевых нет… – пробормотал он вслух.

Хотя в ушах стоял такой свист, словно один залп прошел через правое полушарие.

Он покачал головой, но ничего не изменилось. Шум стоял фоном.

А потом от осознания реальности вдруг расправил плечи и улыбнулся. Теперь все по-настоящему. Игра началась. Через этого убийцу он выйдет на заказчика. А через заказчика на разгадку. И там уже триумф, слава, авторитет.

Именно то, что нужно, чтобы доказать, что Данил Воронцов не просто болтливый тип с загонами на теме детективов, а настоящий сыщик. Ну или почти…

Он остановился у витрины какого-то спа-салона, где отражался, как в кривом зеркале, и поднял руку, чтобы взглянуть на свой бицепс. На том месте, где у супергероев вздуваются мышцы, у него слегка колыхнулся худой отросток, напоминающий куриное крылышко.

– Надо бы привести себя в форму, – философски сказал он отражению. – Потому что настоящий сыщик должен выходить победителем из любой стычки.

Он напряг руку, стиснул зубы, покрутил запястьем, и в этот момент, как назло, в районе ребер кольнуло. Он зашипел, скривился, и весь пафос испарился.

– Ауч… вот он, триумфальный марш, – прошипел Данил. – Перелом великого детектива. Прямо между третьим и четвертым ребром.

В отражении он увидел двух типов, что слишком быстро направлялись к нему. Однако не успел ничего сделать, как под локти уверенно, но без лишней резкости проникли чьи-то руки.

– Гражданин Воронцов, – раздался у самого уха беспристрастный голос. – Пройдемте с нами.

На правой руке появился металлический браслет, сцепленный с рукой одного из полицейских.

Данил поднял руку, проверил цепь на прочность.

– И в любви, и в горе… – сказал он, но тут же получил локтем в лопатку.

– Не ухудшай, Воронцов.

И, не дожидаясь реакции, его аккуратно, как хрупкую вазу, повели к припаркованной у обочины машины без каких-либо опознавательных знаков. От транспорта веяло характерной энергетикой: здесь регулярно кого-то возят, и не всегда по доброй воле.

Дверь открыли – и в нос ударил жуткий запах. В этой машине сидели подолгу, следили, ели что попало, в том числе что-то бобовое, и не особенно стеснялись в проявлении последствий. В сочетании с дешевым табаком, остатками навязчивого освежителя смесь получалась взрывная. С таким количеством газов в машине непонятно, как они еще не подорвались, закуривая сигарету.

– Аромат власти с признаками синдрома вахтерши, – отметил Воронцов, морщась.

– Садись, – приказал тот, что пристегнул себя наручниками.

Второй, бочонок в сильно обтягивающей рубашке, с трудом впихнул себя на водительское место.

– Разве вы не должны зачитать мне права или что-то такое? – спросил Данил, наваливаясь всем телом на полицейского.

– У таких, как ты, прав нет, – огрызнулся тот и оттолкнул от себя задержанного.

– Тогда я вынужден отказаться, – весело произнес Данил и отошел, держа в свободных руках портмоне полицейского.

Бумажник был вдавленный, обмятый, весь потерявший свой первозданный лоск, а по форме теперь скорее напоминал анатомию хозяина с плавными изгибами и явной отметкой пятой точки.

– Да как ты, блядь… – он дергал рукой, пристегнутой к дверной ручке. – Задержи его!

Водительская дверь открылась, и показалась нога. Но дальше бочонку требовались немалые усилия. Опираясь на руль, он постарался скорее выбраться. Тем временем Воронцов бросился к нему и, думая, что так эффектнее, пнул дверь. Та не захлопнулась. Помешала нога полицейского, что беспомощно хрустнула под давлением металла. Бочонок взвыл.

– Прости, прости, – испуганно затараторил Воронцов. – Я не заметил ногу. Но ты сам виноват… Еще раз прости, – на этих словах он побежал в ближайшую подворотню.

Полицейский пытался отстегнуть браслеты и перекричать вой напарника.

– Хватайте его! Он украл бумажник! Он ненормальный!

Но Данил даже не оборачивался. Его ноги работали быстро. Одна ошибка – и тебя запихнут обратно в машину с ароматами человеческих газов и табака. Нет уж.

Полицейский наконец справился с наручниками. Он погнался за ним, хлопая подошвами по асфальту так, что казалось, где-то рядом несется стадо навьюченных мулов. Однако сдался быстро. Через двадцать метров перешел на быстрый шаг, через сорок – вяло плелся, а через шестьдесят – согнулся пополам, тяжело дыша и кашляя.

Данил же, перепрыгнув через заваленный мусорный бак, нырнул в узкий проход между кирпичными стенами, где воздух пах кошками, сыростью и свободой. Он исчез в полутени дворов, растворяясь в той самой стихии, где всегда чувствовал себя лучше всего: на шаг впереди беды, на полшага позади безрассудства, с сердцем, грохочущим от восторга.

Не в первый и уж точно не в последний раз Данил Воронцов бежал от полицейских. Так уж сложилось, что в списке его талантов устойчиво числилось умение давать деру из самых безнадежных ситуаций.

Закоулки Воронежа он знал не хуже местных собак, а уж ободранные дворы, облупленные фасады и дырявые заборы были для него родными ориентирами. В отличие от тех, кто преследовал его на натруженных ногах и со злобой в сердце, он обладал явным преимуществом: ему не приходилось проводить всю службу в прокуренном автомобиле и набирать вес от бездействия.

Во время бега бок пронзила острая боль, как будто в ребро вогнали закрученную проволоку. Но азарт и кипящий адреналин гнали его вперед. Кровь бешено пульсировала в висках, дыхание рвалось наружу клочками, мышцы горели так, будто кто-то натер их острым перцем, но Воронцов, сжав зубы, продолжал нестись по запутанным дворам.

Спустя двадцать минут, когда легкие уже начинали напоминать два измятых бумажных пакета, а колени грозились перейти в автономный режим и отключиться без предупреждения, силы окончательно его покинули. Данил ввалился в какой-то захудалый сквер с увешанными почками кленами. Осел на скамейку, натертую до блеска бездомными, и, сгорбившись, опустил голову.

Рубашка прилипла к телу влажным панцирем, пот стекал по позвоночнику. Мокрые волосы торчали в разные стороны, будто его окатили из ведра.

Но при этом, несмотря на трещину в ребрах, на свистящее дыхание, на жалкую картину собственного вида, где-то в глубине души Данил все еще ухмылялся.

Небрежно усевшись на скамейку, Данил открыл бумажник двумя пальцами, как старую шкатулку с подозрительным прошлым, и без особых ожиданий принялся изучать содержимое. Сначала вытащил несколько потрепанных купюр, потом, аккуратнее, одну свеженькую пятитысячную. От неожиданности он тихо присвистнул, с уважением глядя на добычу.

– Неплохо для скромного служителя закона, – пробормотал он. – А потом жалуются, что зарплаты маленькие.

Он сунул пальцы глубже и нашел удостоверение. На фото полицейский выглядел как обритый кабанчик, уставший от жизни, но не от шавермы. Данил невольно скорчил гримасу, изображая ту же физиономию: надул щеки, сдвинул брови к переносице, посмотрел снизу вверх.

Затем методично и без тени стыда лишил бумажник остатков финансовой ценности. Кошелек вместе с полицейским удостоверением остался на скамейке. А Воронцов, прихрамывая на одну ногу и придерживая руками горящий бок, брел прочь со двора, раздумывая над дальнейшими действиями.

Часы, книга, фотография – все это сейчас было у Вики. И хотя он не понимал, где ее искать, знал одну вещь наверняка: есть место, где она точно появится.

Он был избит, вымотан, брошен обворожительной девушкой, но все равно продолжал улыбаться. Потому что впервые за долгое время Данил Воронцов почувствовал себя живым.

6

Младший лейтенант Алексей Мышкин сидел на боковом месте в душном скрипучем плацкартном вагоне и с каменным выражением лица наблюдал, как поезд неспешно вползал на воронежский вокзал, будто ленивый удав в нору. Он закрыл свой блокнот, страницы которого были исписаны аккуратным, почти школьным почерком, и бережно положил его в рюкзак.

В качестве закладки в блокноте торчал чек от покупки билетов. Потому что Мышкин был человеком системы: все должно было быть задокументировано и приложено к отчету.

Чек он хранил с трогательной преданностью. Суточные ему не выдали сразу, пообещав закрыть все расходы после завершения дела и даже премировать, если все пройдет гладко, без скандалов и «позора для отдела», как выразился их старший. Поэтому в рюкзаке лежали еще несколько чеков: за кефир, который он пил на вокзале, за булочку, съеденную под видом обеда, за кофе из автомата. Все хранилось в отдельном прозрачном файле, чтобы потом можно было предъявить бухгалтерии.

Он мог бы, конечно, разгуляться шире, заказать бизнес-ланч или снять комнату на ночь. Но внутренний Мышкин, тот самый, который еще в школе честно трудился в роли старосты, категорически отказывался шикануть за счет казны. Потому что государственные деньги – это деньги народа.

А народ, по мнению Мышкина, заслуживал уважительного отношения.

Поэтому кефир. Поэтому булочка. Поэтому чек на двадцать восемь рублей, аккуратно выровненный и положенный под защитную пленку, как святыня.

Поезд дернулся, замедляя ход, и Мышкин, подтянув ремни рюкзака и отряхнув невидимую пыль со своих брюк, готовился к высадке. Работа начиналась.

А он, как всегда, был к ней готов.

Сутки в пути пролетели для младшего лейтенанта как одно размытое мгновение. Он так и не позволил себе ни разу сомкнуть глаз. Стоило ему только прикрыть веки, как перед внутренним взором всплывало лицо этого Воронцова – человека, которого ему поручили держать в поле зрения.

Лицо это было странным: вроде бы заурядное, обычное, ничем не примечательное среди тысяч прохожих, но вместе с тем какое-то особое, будто несущее в себе нескромную заявочку на вечные неприятности. Парень лет двадцати пяти с непослушной шевелюрой. Улыбка проходимца и взгляд человека, легко находящего проблемы.

Мышкин гонял мысли по кругу, строил планы и раскладывал гипотезы, как найти в таком огромном городе такого неприметного и в то же время вызывающего персонажа. Следуя всему, что он усвоил из толстых и уважаемых учебников по оперативной деятельности, он составил для себя план действий. Простой и, как казалось ему, безотказный: сначала заглянуть по адресу регистрации, затем опросить соседей, выяснить, где объект может появляться чаще всего, изучить его повадки и составить психологический портрет. Так, чтобы понять, чем он живет, о чем думает и куда направит свои злостные планы.

Мышкин внутренне улыбался при этой мысли.

Возможно, Воронцов не просто неудачник, а скрытый маньяк или потенциальный убийца, о котором пока еще не прознали газеты. И если метод, почерпнутый им из академических лекций, сработает, если он сумеет вычислить и, возможно, предотвратить какое-нибудь ужасающее преступление, тогда в участке его начнут уважать. Тогда его перестанут отправлять за кофе и перестанут хлопать по спине с плоскими шутками о его методах работы.

И уж тогда – о да, тогда – он будет сам читать лекции. Будет выходить к аудитории молодых стажеров, взволнованно держащих ручки, и говорить уверенным голосом о том, как важно правильно составлять психологический профиль преступника.

Тогда они увидят, кто такой Алексей Мышкин.

И это будет только начало.

А еще в голове у Алексея поверх всех оперативных планов, поверх схем слежки и пунктов инструкции упрямо держалась одна простая мысль: как только он доберется, обязательно нужно будет позвонить маме. Потому что она волнуется. Потому что он впервые в жизни уезжал так далеко от родного города без сопровождения. Да и он сам, если честно, волновался. И звонок домой мог помочь успокоиться.

Поэтому, когда поезд зашипел тормозами, качнулся тихо, будто подталкивая: «Все, приехали, дальше сами», Алексей тут же достал телефон. Вытянулся, откашлялся, словно собирался выступать перед публикой, и отправил маме «кружочек».

Бегло, но аккуратно, каждое слово наполняя теплом, чтобы она не подумала, что он переживает, Алексей доложил, что прибыл на место и приступает к выполнению ответственного задания.

Спустя десять секунд телефон пискнул. Пришел ответный кружочек: первые три секунды – потолок кухни, потом в кадре мелькнуло знакомое до боли лицо матери, которая явно волновалась и говорила, что он, конечно, полицейский и защитник правопорядка, но чтобы ни в коем случае не лез на рожон. Что никакая служба не стоит того, чтобы рисковать жизнью, и что в этом мире нет ничего важнее, чем сам Алексей Мышкин.

Он кивнул, глядя в экран, будто она могла это видеть, и шепнул:

– Обещаю, мама. Я буду аккуратен.

Отправлено.

Спустя еще несколько секунд пришел еще один «кружочек»: в кадре оказались она и их ленивый полосатый кот, который, кажется, сам удивился, что его сняли на видео.

Мама улыбнулась и сказала:

– Мы с Кузей ждем тебя домой. Ты пиши нам. Не забывай.

И Алексей, сунув телефон обратно в карман, невольно улыбнулся.

За стеклом кипела своя жизнь: люди в проходе толпились, спорили, натужно передавали чемоданы через головы друг друга, словно от того, кто первым выберется на перрон, зависело нечто судьбоносное. Мышкин только смотрел и молча ждал. Куда спешить? Это конечная станция. Никого здесь не забудут и не оставят, так что свое время выйти у него точно будет.

Минуты ожидания он посвятил тревоге, которая, как вода сквозь щели, наконец-то просочилась через всю его хлипкую, наскоро сколоченную решимость.

Он был один в незнакомом городе. Без группы, без наставников. И сам прекрасно понимал, почему Павел Терентьевич отправил именно его: не из-за какой-то особой веры, а чтобы проверить мальчика, который прекрасно шпарил теорию на бумаге, но еще ни разу не доказал ничего в реальной жизни.