Дмитрий Герасимов Темное просвещение. Новый интеллектуальный мятеж?

III. Шпенглер и циклы истории

Освальд Шпенглер (1880—1936) — немецкий философ истории, автор двухтомного труда «Закат Европы» (1918—1922), который стал бестселлером и оказал огромное влияние на консервативную мысль XX века. Шпенглер предложил циклическую теорию истории, согласно которой каждая культура проходит через те же стадии, что и живой организм: рождение, детство, юность, зрелость, старость и смерть. Культуры замкнуты в себе, они не сообщаются друг с другом, каждая имеет свою уникальную «душу» и свой уникальный язык форм.

Шпенглер выделял восемь великих культур: египетскую, вавилонскую, индийскую, китайскую, античную (аполлоническую), арабскую (магическую), западную (фаустовскую) и культуру майя. Каждая из них, по его мнению, прошла свой цикл развития и либо уже умерла, либо находится в стадии упадка. Западная культура, согласно Шпенглеру, вступила в фазу упадка начиная с XIX века. Эту фазу он называл «цивилизацией» — периодом, когда творческие силы культуры иссякают, уступая место техницизму, урбанизации, империализму, массовому обществу.

Для Шпенглера «культура» — это органическое, живое, творческое начало, а «цивилизация» — это механическое, мёртвое, завершающее. В фазе цивилизации люди живут в огромных городах, оторванных от природы, они поклоняются деньгам и технике, они теряют связь с традицией и верой. Наступает эпоха цезаризма — власть сильных личностей, которые приходят на смену демократии. Империи расширяются, ведутся мировые войны, пока наконец культура не умирает окончательно.

Шпенглер оказал огромное влияние на многих мыслителей XX века, включая Арнольда Тойнби, который разработал свою циклическую теорию, и на консервативных революционеров в Германии. Его идеи о неизбежности упадка Запада, о цикличности истории, о противопоставлении культуры и цивилизации стали общим местом правой критики модерна.

NRx заимствует у Шпенглера представление о том, что либеральная демократия — это не вершина истории, а признак упадка. Демократия, массовое общество, культ денег — всё это симптомы цивилизации в шпенглеровском смысле. Но в отличие от Шпенглера, неореакционеры не склонны к фатальному пессимизму. Они верят, что упадок можно обратить вспять — или, по крайней мере, построить ковчег для избранных, который переживёт катастрофу. Шпенглер даёт диагноз, NRx ищет рецепт.

Важно и то, что Шпенглер, как и Ницше, был критиком универсализма. Каждая культура имеет свою истину, свои ценности, свой способ бытия. Нельзя навязывать западные стандарты всему миру. Это созвучно неореакционной защите культурного разнообразия и критике глобализации.

IV. Хайек и спонтанный порядок

Фридрих фон Хайек (1899—1992) — австрийский экономист и философ, лауреат Нобелевской премии по экономике (1974), один из главных мыслителей либерализма XX века. Его работы по теории спонтанного порядка, критике социализма и философии права оказали огромное влияние на современную политическую мысль. Но Хайек — фигура сложная: его часто цитируют как либертарианцы, так и консерваторы, и даже некоторые левые. NRx заимствует у Хайека важные элементы, но переосмысливает их в своих целях.

Центральная идея Хайека — концепция «спонтанного порядка» (spontaneous order). В отличие от «сделанного порядка» (taxia), который создаётся сознательным проектированием, спонтанный порядок (cosmos) возникает естественным путём в результате эволюции правил поведения. Рынок, язык, мораль, право — примеры спонтанных порядков. Они не были никем придуманы, они сложились в результате долгого процесса проб и ошибок, и они содержат знание, которое не может быть собрано в одном центре.

Хайек критиковал «конструктивистский рационализм» — веру в то, что общество можно перестроить по заранее разработанному плану на основе абстрактных принципов. Он утверждал, что человеческий разум ограничен и не может охватить всю сложность социальной реальности. Попытки сознательного проектирования, подобные тем, что предпринимались в социалистических странах, ведут к тоталитаризму и экономической катастрофе.

Хайек также развивал теорию культурной эволюции. Правила поведения, институты, моральные нормы эволюционируют через конкуренцию: те группы, которые принимают более эффективные правила, выживают и процветают, те, которые принимают худшие, исчезают. Этот процесс не направлен никем, он идёт сам собой.

Ярвин заимствует у Хайека несколько ключевых идей. Во-первых, критику конструктивистского рационализма. Демократия, с его точки зрения, тоже является формой конструктивизма — верой в то, что избиратели могут сознательно выбирать лучшее правительство. На самом деле, демократия производит хаос, а не порядок. Во-вторых, идею эволюции институтов. Государства должны конкурировать за жителей, и те, которые предлагают лучшие условия, будут процветать. В-третьих, представление о том, что знание рассредоточено и не может быть собрано в одном центре. Планирование, будь то социалистическое или демократическое, неизбежно неэффективно, потому что игнорирует локальное знание.

Однако Ярвин расходится с Хайеком в главном. Хайек считал, что спонтанный порядок лучше любого сознательно спроектированного, и что задача политики — не мешать его развитию. Ярвин же утверждает, что спонтанный порядок демократии провалился, и теперь нужен сознательный проект — но проект, основанный на понимании эволюционных механизмов. В этом смысле Ярвин ближе к инженерному подходу, который Хайек критиковал.

Кроме того, Хайек был защитником либеральной демократии, хотя и с оговорками. Он верил в верховенство права, в разделение властей, в защиту индивидуальной свободы. Ярвин считает эти ценности вторичными по отношению к порядку и эффективности. Для него свобода — не цель, а средство, и если для порядка нужно пожертвовать свободой, значит, так и должно быть.

V. Франкфуртская школа: диалектика Просвещения

В 1944 году, находясь в эмиграции в США, Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно опубликовали «Диалектику Просвещения» — одну из самых глубоких и мрачных критик просветительского проекта. Эта книга, написанная в тени нацизма и сталинизма, стала фундаментальным текстом Франкфуртской школы и оказала огромное влияние на левую мысль XX века. Парадоксальным образом, её аргументы перекликаются с тем, что позже будет говорить NRx.

Хоркхаймер и Адорно показывают, как Просвещение, освободив человека от мифа, само превратилось в миф. Инструментальный разум, подчинивший себе природу и общество, породил новые формы порабощения. Стремление к господству над природой обернулось господством над людьми. Рациональность, сводящая всё к исчисляемости и полезности, уничтожила всё, что не поддаётся исчислению: красоту, добро, истину.

Ключевая идея «Диалектики Просвещения» — что миф уже был просвещением, а просвещение возвращается в миф. Миф пытался объяснить мир, подчинить его человеческому пониманию. Просвещение продолжило это дело, но более эффективными средствами. В результате мир стал полностью прозрачным для инструментального разума, но эта прозрачность обернулась пустотой. Разум, освободившийся от всех ограничений, стал иррациональным.

Хоркхаймер и Адорно анализируют, как культуриндустрия (кино, радио, журналы) производит стандартизированные продукты, которые формируют сознание масс и подавляют индивидуальность. Развлечение становится продолжением работы, отдых — подготовкой к новому труду. Свобода выбора между десятками одинаковых продуктов иллюзорна.

Они также показывают, как антисемитизм коренится в структуре просвещенческого мышления. Евреи стали козлами отпущения потому, что они символизируют то, что просвещение не может ассимилировать: инаковость, неподвластность тотальному контролю.

Для NRx «Диалектика Просвещения» важна как диагноз внутренней противоречивости просветительского проекта. Если Хоркхаймер и Адорно правы, то либеральная демократия не просто переживает кризис, а несёт в себе семена собственного разрушения. Инструментальный разум, который должен был служить освобождению, неизбежно ведёт к новым формам порабощения.

Но Франкфуртская школа, при всей глубине своей критики, сохраняла веру в возможность «истинного» Просвещения — Просвещения, которое включит критику самого себя и тем самым преодолеет свою ограниченность. Адорно писал: «Целое — это ложь», но он не отказывался от поиска истины. Хоркхаймер говорил о «тоске по совершенно Иному» — о надежде на иное, не-инструментальное отношение к миру. Эта надежда сохранялась даже в самые мрачные моменты.

NRx не разделяет этого оптимизма. Для него нет «истинного» Просвещения, есть только разные формы власти и контроля. Лэнд и Ярвин согласны с диагнозом, но отвергают рецепт. Если Просвещение неизбежно ведёт к тоталитаризму, то не нужно пытаться его спасать. Нужно искать альтернативу за его пределами — в иерархии, в технологии, в пост-человеческом будущем.

VI. Фуко и микрофизика власти

Мишель Фуко (1926—1984) — французский философ, историк идей, чьи работы о власти, знании и субъективности оказали огромное влияние на современную мысль. Хотя Фуко обычно относят к левому спектру, его анализ власти часто используется и правыми критиками либерализма. NRx заимствует у Фуко несколько ключевых концепций, переосмысливая их в своих целях.

Центральная идея Фуко — что власть не есть нечто, чем обладают (класс, государство, монарх), а есть нечто, что циркулирует, что пронизывает все уровни общества. Власть производит реальность, производит знание, производит субъектов. Это не репрессивная, а продуктивная сила. В работе «Надзирать и наказывать» (1975) Фуко показывает, как современная тюрьма, школа, больница, казарма — все эти институты формируют «послушные тела», дисциплинируют индивидов, делают их удобными для управления.

Фуко вводит понятие «дисциплинарной власти» — власти, которая работает не через подавление, а через нормирование, через наблюдение, через экзамен, через иерархический надзор. Эта власть не нуждается в насилии, она действует мягко, но эффективно. Она проникает в самые интимные сферы жизни, формируя сами желания и мысли людей.

Позже Фуко разрабатывает концепцию «биовласти» — власти над жизнью, которая управляет не только отдельными телами, но и целыми популяциями, регулируя рождаемость, смертность, здоровье. Биовласть действует через статистику, демографию, санитарию. Она заботится о жизни, но эта забота оборачивается новыми формами контроля.

Концепция «Собора» у Ярвина имеет явные параллели с фукианским анализом власти. «Собор» — это не репрессивный аппарат, а продуктивная машина, создающая консенсус, производящая легитимное знание, формирующая субъектов, которые этот консенсус воспроизводят. Он действует не через запреты, а через стимулы, через карьерные пути, через репутационные механизмы.

Фуко также важен своей критикой гуманизма. В конце «Слов и вещей» (1966) он пишет: «Человек — это недавнее изобретение, которому не больше двухсот лет, и он исчезнет, как только новая форма знания займёт его место». Эта фраза стала манифестом антигуманизма. Лэнд цитирует её как пророчество: человек действительно исчезнет, уступив место чему-то иному.

Но Фуко, в отличие от Лэнда, не приветствует это исчезновение. Для него это скорее констатация факта: эпистема, в которой возникло понятие «человека», сменяется другой эпистемой, и понятие «человека» теряет смысл. Фуко не даёт моральной оценки этому процессу. Лэнд же приветствует его.

VII. Пост-модерн и конец метанарративов

Жан-Франсуа Лиотар (1924—1998) в книге «Состояние постмодерна» (1979) дал классическое определение постмодерна как «недоверия к метанарративам». Под метанарративами он понимал большие рассказы, которые легитимировали знание и политику в эпоху модерна: рассказ о прогрессе, о диалектике Духа, об эмансипации человечества, о торжестве науки. Эти рассказы придавали истории смысл и направление, обещали светлое будущее.

Постмодерн, по Лиотару, — это эпоха, когда эти большие рассказы потеряли свою убедительность. Мы больше не верим в прогресс, в освобождение, в истину. Остались только локальные игры, языковые практики, микроповествования. Истина стала вопросом консенсуса в рамках конкретного сообщества, а не отражения объективной реальности.

Лиотар не оплакивает этот распад, а принимает его как данность. Постмодерн открывает возможности для множественности, для плюрализма, для освобождения от диктата единой истины. Но он несёт и опасности: без общего нарратива трудно обосновать мораль, трудно объединиться для коллективных действий.

NRx можно рассматривать как радикализацию постмодернистского недоверия к метанарративам. Он отказывается не только от метанарратива прогресса, но и от самого проекта универсальной эмансипации. Остаётся только воля к власти, иерархия, борьба. Но в отличие от постмодернистов, которые часто скатываются в релятивизм и иронию, NRx предлагает позитивную программу. Да, метанарративы умерли. Да, нет универсальных истин. Но это не повод для отчаяния — это повод для строительства нового порядка на реальных, а не вымышленных основаниях.

Здесь NRx сближается с тем, что иногда называют «метамодерном» — попыткой выйти за пределы постмодернистской иронии к новой искренности, к новым большим нарративам. Но в отличие от метамодернистов, которые ищут позитивные ценности в диалоге и сотрудничестве, NRx ищет их в иерархии и силе.

VIII. Синтез: NRx как реакция на кризис модерна

Подводя итог генеалогии, можно сказать, что NRx синтезирует несколько традиций критики Просвещения:

1. Контр-Просвещение (Бёрк, де Местр, Гердер): критика рационального конструктивизма, защита традиции и иерархии, признание культурного разнообразия и цикличности истории.

2. Ницшеанство: критика морали рабов, апология аристократических ценностей, воля к власти как движущая сила, антигуманизм.

3. Циклическая теория истории (Шпенглер): диагноз упадка Запада, различение культуры и цивилизации, предчувствие катастрофы.

4. Эволюционная эпистемология (Хайек): критика конструктивистского рационализма, идея спонтанного порядка и культурной эволюции, рассредоточенность знания.

5. Критическая теория (Франкфуртская школа): анализ диалектики Просвещения, критика инструментального разума и культуриндустрии.

6. Постструктурализм (Фуко, Делёз): анализ микрофизики власти, концепция детерриториализации, критика гуманизма.

Этот синтез даёт NRx интеллектуальную глубину, которой лишены многие другие формы правого радикализма. Это не просто идеология, а сложная теоретическая конструкция, требующая серьёзного изучения.

Но важно понимать, что NRx — это не просто эклектическое заимствование, а творческое переосмысление. Каждая из этих традиций подвергается селекции и адаптации. То, что не вписывается в неореакционную парадигму, отбрасывается. Так, от контр-Просвещения берётся критика рационализма, но отбрасывается религиозность де Местра. От Ницше берётся воля к власти, но отбрасывается его аристократический индивидуализм в пользу коллективных проектов. От Хайека берётся эволюционная эпистемология, но отбрасывается его либерализм. От Франкфуртской школы берётся диагноз, но отбрасывается надежда на освобождение.

В результате получается оригинальная и внутренне последовательная (хотя и спорная) система взглядов, которая бросает вызов либеральному мейнстриму и заставляет переосмысливать основания политического порядка.

ЧАСТЬ II. Архитектура идей: ключевые концепты неореакции

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Латинское крылатое выражение, означающее «решись знать» или «дерзай знать».