Дмитрий Герасимов Плоть и Догма. Хроники Кенотафа

Глава 1. Катехизис тишины

Тишина в Архивах Аксиомы была не отсутствием звука, а его высшей, выверенной до абсолюта формой. Она не давила, а обволакивала, как идеально сбалансированная жидкость, гася эхо до того, как оно рождалось, впитывая шепот собственных мыслей и возвращая их тебе уже очищенными, стерильными. Это был звук самой Догмы – беззвучный гул утвержденного бытия. Воздух, прохладный и лишенный запаха, пах лишь озоном от силовых контуров и слабым, едва уловимым ароматом ладана, который тысячелетиями впитывали черные базальтовые плиты пола. Своды зала терялись в вышине, тонули в искусственной дымке, из которой мягко сияли, подобно далеким прирученным звездам, сферы голографических проекторов. Книгохранилище Аксиомы было не складом, а собором. Нефом, где вместо статуй святых стояли ряды реликвариев с фрагментами Плоти, а вместо витражей светились вечными огнями строки «Тактикона» – генетико-догматического кода Демиурга, сшивающего реальность.

Брат Кодекс двигался между этими рядами с тихой, автоматической грацией причастного. Его высокий, худощавый силуэт в простом одеянии цвета пепла казался тенью, отброшенной самим знанием. Лицо его, еще молодое, но уже отмеченное печатью внутренней аскезы, было бледным от вечного искусственного света. Черные, слишком прямые волосы, коротко остриженные, обрамляли высокий лоб. Но главное – глаза. Серые, глубоко посаженные, они не столько смотрели, сколько «сканировали» реальность, читая в ней не образы, а подтекст, слой скрытых команд. В его правом виске мерцал, словно крошечная фосфоресцирующая жемчужина, нейроинтерфейс – физическое воплощение его служения. Тончайшие нити платиновых проводков уходили под кожу, в зрительную кору и речевые центры, делая его живым каналом между материей и Кодексом.

Он остановился у реликвария 707-РБ. Внутри, в коконе стазис-поля, мерцала, переливаясь холодным перламутром, пластина – Фрагмент Кости Левой Руки, Семидесятое Ребро по канону. Ритуал верификации был для него молитвой, единственной формой диалога с Творцом, дозволенной такому, как он. Не через экстаз или слепую веру, а через безупречное «понимание». Любая иная близость – эмоциональная, телесная – считалась бы уязвимостью, отверстием в броне аскезы, через которое в сознание может просочиться хаос. Плоть была священна лишь как Реликвия; плоть как ощущение – ересь.

Его пальцы, длинные и удивительно чуткие, коснулись панели управления. Золотистый луч сканнера ожил, поплыл по поверхности Кости, заставляя её светиться изнутри. В пространстве его разума, где обычно царила тишина, зазвучал Хор. Не голоса, а чистые, кристаллические структуры информации. Он не читал их – он «переживал».

[СИСТЕМА: Загрузка базового паттерна «Гравитация-Альфа». Тяготение есть воля. Масса есть смирение. Расстояние есть послушание.]

Внутри него возникало ощущение неотвратимой, спокойной тяжести, фундаментальности. Это была не метафора – это был прямой нейроимпульс, истина, вшитая в ткань его сознания.

[СИСТЕМА: Загрузка паттерна «Инерция-Эта». Тело стремится к покою. Движение есть усилие. Усилие есть намерение. Намерение должно быть санкционировано.]

Мир вокруг, в его восприятии, на мгновение обрел плотную, почти вязкую завершенность. Так должно быть. Так было. Так будет. И в этом треугольнике догмы заключалась вся философия Кенотафа: реальность – это не данность, а «санкционированное состояние». Сон, который нужно постоянно подтверждать.

«И кто санкционировал сновидца?» – мысль, острая и тихая, как лезвие, скользнула в его сознании, нарушив чистоту ритуала. Это был его личный демон, вопрос, на который «Тактикон» не давал ответа. Если Демиург спит и видит этот мир, то что удерживает «Его» сознание от распада? Где Его Реликварий?

Кодекс мягко, усилием воли, отсек эту мысль. Ересь начиналась не с бунта, а с вопроса, на который нет уставного ответа. Он углубился в Хор, ища утешения в безупречной геометрии кода.

И в этот момент Хор смолк.

Тишина, наступившая после, была уже иной – не насыщенной, а пустой, выхолощенной. Её разорвал резкий, алый импульс в периферийном слое его нейроинтерфейса. Сигнал тревоги. Приоритет «Дельта». За двадцать лет службы он видел его лишь в учебных симуляторах. «Дельта» означало: «Обнаружено нечто, не укладывающееся в существующие параметры реальности. Угроза целостности Кенотафа».

Сердце Кодекса, обычно бьющееся с размеренностью метронома, сделало один тяжелый, неуставной удар. Он отстранился от реликвария, и пространство Архива, прежде бывшее знакомым продолжением его самого, вдруг показалось чужим. Базальтовые стены стали похожи на стенки гигантской гробницы. Мягкий свет проекторов – на светящуюся плесень.

Он вызвал сообщение. Голограмма возникла перед ним не резко, а будто продираясь сквозь толщу искаженного пространства. Связь была плохой, зашумленной.

Вид.

Сначала он увидел небо. Оно не было черным. Оно пылало. Гигантская, умирающая звезда, красный гигант по имени Веспер-Прима, висела на небосводе, заполняя его целиком. Её свет был не светом в привычном смысле, а густой, багровой жидкостью, заливающей всё вокруг. Он окрашивал скалы в цвета запекшейся крови, отбрасывал длинные, уродливые тени. Это был вид не космоса, а внутренностей чудовищного, космического организма.

И на этом фоне – фигуры. «Причащающиеся». В своих латах из черненого поликерама, испещренных ритуальными рунами и шрамами от древнего радиационного ветра, они казались не людьми, а артефактами, частью пейзажа. Их шлемы, стилизованные под лики стражей-архонтов, были безлики. Все, кроме одного. Капитан Карна стояла в центре, сняв шлем. Её лицо, освещенное снизу багровым светом, было вырезано из гранита – резкие скулы, прямой нос, тонкий, плотно сжатый рот. Короткие, соломенного цвета волосы были прилипшими к вискам от пота или влажного, ядовитого воздуха Веспера. Но не это привлекло Кодекса. Её глаза, обычно холодные, как лед на темной стороне луны, сейчас горели. Не гневом, не фанатизмом. Растерянностью. Это был взгляд солдата, увидевшего, как законы физики отказываются работать.

«Архив Аксиомы. Канал 717. Экстренный контакт, – её голос, хриплый и сбивчивый, резал тишину Архива. – Объект обнаружения не соответствует… ни одной главе, ни одному тезису „Тактикона“. Ни „Плоти“, ни „Кости“, ни „Сухожилия“. Повторяю, не соответствует.»

Камера дрогнула, развернулась. И Кодекс увидел ЭТО.

Оно лежало в центре небольшого кратера, будто упавшее с неба семя. Не кристалл, не минерал. Оно было… «мягким». Примерно трех метров в диаметре, оно напоминало гигантский, полупрозрачный плод неведомого растения. Его оболочка, мерцающая перламутрово-розовым светом изнутри, дышала. Не метафорически. По её поверхности пробегали медленные, волнообразные пульсации, как от ударов огромного, спящего сердца. Вокруг него каменистая почва не была расплавлена или разворочена. Она «обтекала» объект, образуя странные, плавные волны, будто камень на мгновение забыл, что он камень, и повел себя как жидкость, стремясь обнять пришельца.

«Биомасса аномальна, – продолжал голос Карны. – Сканы показывают не статичный код, а динамическую цикличность. Жизненные показатели. Мы установили карантинный купол класса „Омега“. Ожидаем инструкций Церкви и… личного присутствия уполномоченного Архивариуса для оценки.»

За её спиной один из «Причащающихся» – стройная фигура в шлеме, напоминающем голову стрекозы – неосторожно приблизила жезл-сканер к куполу. В тот же миг поверхность объекта вспыхнула чуть ярче, и луч сканера, вместо того чтобы дать показания, «изогнулся», упершись в купол, как живой. Солдат отшатнулась. Рядом с ней стояла еще одна фигура, в менее бронированном, техническом скафандре – техник-психомеханик Эхо. Его движения были плавными, почти невесомыми, когда он быстро проверил показания прибора.

«Он реагирует, – прошептала Карна, и в её шёпоте было что-то помимо страха. Что-то вроде благоговейного ужаса. – Архивариус. Он… теплый. Объект. Излучает тепло. 37.1 градус по стандартной шкале. Как…»

Она не договорила. «Как у живого существа. Как у человека.»

Связь прервалась. Голограмма погасла, оставив после себя в тишине Архива лишь призрачное свечение и запах озона. Но в сознании Кодекса бушевал шторм. Все его тренировки, вся его философская выверенность разбилась об этот образ. Теплый плод, пульсирующий под багровым светом умирающей звезды.

«Что есть жизнь внутри Сна?» – зазвучал в его голове настойчивый, философский голос, его собственный, но очищенный от догм. «Если Сон – это санкционированная стабильность, то жизнь – всегда аномалия, стремящаяся к энтропии. Но что, если эта аномалия не ошибка, а часть исходного замысла? Часть, которую вырезали, чтобы Сон был устойчив?»

Он медленно опустился на колени перед погасшим экраном, не в молитве, а в попытке удержать равновесие. Его пальцы инстинктивно потянулись к нейроинтерфейсу на виске. Тепло. Оно излучало тепло.

И тут он вспомнил. Зашифрованное сообщение, пришедшее ему три дня назад через абсолютно защищенный, неофициальный канал. Сообщение от Архиониссы Веритас, одной из высших иерархов Курии, чье имя редко произносили вслух. Женщины, чья репутация безупречна, но чьи запросы в Архив всегда касались… маргинальных тем. «Апокрифических совпадений», как она это называла. Её последнее сообщение было кратким: «Брат Кодекс. В несоответствиях догме ищут не ошибки, а проблески иной логики. Будьте готовы увидеть то, что „Тактикон“ не описывает. И сообщите мне. Лично.»

Он поднялся. Его серые глаза, отражавшие теперь не строки кода, а багровый отсвет чужой звезды, смотрели в пустоту. Правильный путь был один: немедленно уведомить Совет, остаться в Архиве, ждать указаний. Догма предписывала именно это.

Но была Веритас. И было Сердце. И был вопрос.

«ARCHIVIST, – произнес он вслух, обращаясь к центральному ИИ хранилища. Его голос прозвучал чуждо в совершенной тишине. – Запрос. Все данные по сектору „Веспер“. Геология, история колонизации, все зарегистрированные аномалии класса выше „Гамма“. И… все ссылки на термин „София“ в апокрифических базах, доступных моему уровню.»

Система молчала доли секунды, что уже было нарушением протокола. «София» было словом-ключом, словом-вирусом.

«Запрос обработан, – прозвучал нейтральный, металлический голос ARCHIVIST. – Данные по „Весперу“ переданы. Доступ к апокрифам с упоминанием „София“ требует санкции Совета Архионов. Санкции нет.»

Кодекс кивнул, будто ожидал этого. Он быстрыми, решительными шагами направился к своей келье. Он еще не знал, ослушается ли он приказа Совета. Но он знал, что у него есть иной, тайный мандат. От Веритас. И от собственной жажды понимания. Он должен был увидеть. Должен прикоснуться. Должен понять, что значит эта красота, эта ужасающая, живая красота, родившаяся на краю света, под взглядом умирающего солнца. Была ли это ошибка в Тексте Демиурга? Или, возможно, единственная строка, в которой Он сказал правду?

Пока он собирал полевой анализатор и ритуальные инструменты Архивариуса, его пальцы на миг задержались на маленьком, плоском устройстве – личном, незарегистрированном коммуникаторе. Он активировал его, отправив одно слово в заранее заданном направлении: «Веспер. Дельта. Еду.» Ответа не последовало. Он и не ждал.

Архив Аксиомы молчал, провожая его своим стерильным, беззвучным гулом. Но где-то далеко, в сердце багрового космоса, «оно» – теплое, пульсирующее, живое – продолжало биться. И с каждым ударом тончайшая паутина утвержденной реальности, «Тактикона», тихо дрожала, как паутина перед бурей.

Глава 2. Молитва плоти

Мир за пределами карантинного купола был молитвой, обращенной к Пустоте. Но не тихой, умозрительной молитвой Архива, а хриплой, выкрикиваемой сквозь стиснутые зубы. Молитвой плоти, приносящей себя в жертву, чтобы Догма оставалась нерушимой.

Капитан Карна стояла на краю кратера, спиной к пульсирующему розовому свету, и смотрела на свою команду. «Веспер» дышал на них. Не метафорически. Тонкая, ядовитая атмосфера планеты, состоящая из сернистых соединений и инертных газов, гуляла по равнине, поднимая облака ржавой пыли. Она скрипела на броне, пытаясь просочиться в стыки, оседала на визорах шлемов тонкой, кровавой пленкой. Воздух здесь не был предназначен для жизни – он был её антитезой, напоминанием о том, что материя без санкции Демиурга стремится лишь к распаду и яду.

«Линия!» – её голос, усиленный внешними динамиками, прозвучал резко, как удар клинка по камню.

Четверо «Причащающихся» замерли, образуя квадрат вокруг купола.

Осса – массивный, непоколебимый, как скала. Его латы были толще, украшены гравировкой в виде цепей – символом незыблемости Закона.

Сангуис – подвижный, нервный, его броня, покрытая темными наплывами, словно запекшейся кровью, казалась живой.

Лимфа – стройная, почти изящная, её шлем с вытянутыми линиями напоминал голову стрекозы, а на плече мерцал сложный сенсорный кластер.

И Эхо – техник-психомеханик в облегченном скафандре без опознавательных знаков ордена. Он стоял чуть в стороне, у панели управления куполом, его пальцы беззвучно скользили по сенсорным поверхностям, а взгляд, скрытый за светофильтром шлема, был прикован не к объекту, а к потоку данных на экранах.

Карна провела ладонью по шлему, счищая налипшую пыль. Её собственные латы, покрытые шрамами от микрометеоритов и энергетических всплесков, несли на груди выгравированную пиктограмму: разбитое сердце, пронзенное мечом. Знак ордена «Стражей Расчлененного». Они были теми, кто не потреблял Плоть, а охранял её, пока не придет время ритуала. Их миссия была высшей честью и высшей аскезой. Они были живым замком на двери в подсознание спящего бога.

«И что мы охраняем теперь?» – мысль прокралась, неотвязная, как этот багровый свет. Она подошла к куполу.

Внутри, за слоем силового поля, слегка искажавшего картину, лежало «Оно». Сердце. Так они его уже называли втихомолку. На расстоянии вытянутой руки. Она отключила экранирование шлема на долю секунды, позволив себе ощутить исходящее от него излучение. Не просто тепло. Это было… присутствие. Ощущение живого, дышащего существа, спящего глубоким, но не окончательным сном. Оно не угрожало. Оно «существовало». С вопиющей, наглой очевидностью, против которой бессильны были все догматы.

«Сангуис, показания?» – бросила она, не отрывая взгляда от мерцающей оболочки.

«Стабильны… и аномальны, – его голос звучал в общем канале, с легким, всегда присутствующим оттенком жажды. – Температурная константа. Биоритмы соответствуют тета-волнам спящего разума высшего порядка. Но, капитан… спектр излучения. Он не совпадает ни с одним известным типом ткани Демиурга. Здесь нет отпечатка воли. Здесь есть…»

«Говори.»

«…отпечаток чувства, – выдохнул Сангуис. – Эмоциональный резонанс. Туманный. Древний. Как боль. Или тоска.»

Боль. Тоска. У Демиурга, согласно «Тактикону», не было чувств. Была Воля. Четкая, недвусмысленная, застывшая в коде законов. Боль – это сбой. Тоска – ересь.

«Лимфа? Пророческий спектр?»

Голос Лимфы донесся, словно из глубокого колодца, с легким эхо: «Я… вижу узоры. Не будущие, а спящие. Вокруг объекта реальность не повреждена. Она… беременна возможностями. Камень помнит, что мог быть водой. Воздух смутно тоскует о том, чтобы стать светом. Это не хаос. Это потенциал. Замороженная память о том, какой реальность могла бы быть, если бы…»

«Если бы что?» – рявкнул Осса, его бас пророкотал, как камнепад. «Хватит этих еретических бредней! Объект – аномалия. Угроза. Его нужно изолировать и ждать инструкций на утилизацию. Мы стражники, не теологи.»

«Техник Эхо?» – Карна обернулась к молчаливой фигуре. «Ваш анализ пси-фона?»

Эхо не сразу ответил. Его голос, когда он заговорил, был удивительно мягким, почти бесцветным, лишенным эмоциональных модуляций. «Пси-фон нестабилен, но структурирован. Он напоминает не излучение, а… отклик. Как будто объект не генерирует поле сам, а отражает и усиливает то, что исходит от нас. От наших мыслей. Особенно сильный резонанс зафиксирован с вашими биопоказателями, капитан, и с паттернами сестры Лимфы.» Он сделал паузу. «Интересно. В архивах „Корректоров Реальности“… прошу прощения, в открытых базах, есть упоминания о подобных феноменах. Их называют „зеркалами души“.»

Все замерли. «Корректоры Реальности» – технолатрическая секта, еретики, считавшие Демиурга устаревшей программой. Упоминание о них здесь, сейчас, было более чем странным.

«Вы хорошо осведомлены для полевого техника,» – холодно сказала Карна.

«Моя задача – понимать системы, капитан. Все системы,» – так же бесстрастно ответил Эхо.

Карна молчала. Она смотрела, как под перламутровой оболочкой что-то шевельнулось, плавно, как течение подо льдом. Её собственная плоть, закованная в поликерам и несущая на себе шрамы старых битв, отозвалась странным, забытым чувством. Не болью. Смутным желанием тепла. Не тепла костра или реактора, а того тепла, что исходит от живого тела рядом в холодную ночь. От воспоминания, которого у нее никогда не было и быть не могло.

«Или могло?» – пронеслось в голове. «Кровь мятежного Архонта. Что она несет кроме позора? Может, еще и… память?»

Она резко отогнала эту мысль. «Молчание, – приказала она. – Осса, усиль периметр. Сангуис, каждые пятнадцать минут – полное сканирование. Лимфа, продолжай записывать всё. Любое изменение паттернов. Эхо…» Она посмотрела на техника. «…сосредоточьтесь на целостности купола. И доложите мне, если пси-фон начнет структурироваться в узнаваемые паттерны.»

«Как прикажете, капитан,» – кивнул Эхо, уже повернувшись к своим экранам.

Она отошла от купола, к краю кратера, где стоял их десантный челнок «Истис» – угловатый, покрытый броней улей, похожий на гигантского скарабея. Поднявшись на рампу, она сняла шлем. Багровый свет хлынул на её лицо, жестокий и откровенный. Она вдохнула воздух, пропущенный через фильтры, все еще отдающий металлом и озоном. Вдали, на горизонте, зубчатые пики скал, освещенные снизу, казались гигантскими пылающими клыками, впившимися в багровое небо. Веспер-Прима медленно, с чудовищным достоинством угасала, и в её агонии была ужасающая красота. Красота конца, принятого и осознанного.

Карна села на груду ящиков со снаряжением, положила шлем рядом. Её руки, в перчатках из умной кожи, дрожали. От усталости? От напряжения? Нет. Отчего-то другого. Она разжала пальцы и посмотрела на ладонь. Там, где кожа касалась внутренней поверхности перчатки, была крошечная, почти невидимая линия – шрам от давнишнего пореза, полученного еще до Посвящения, в детстве, осколком разбитой пробирки в лаборатории отца-генетика. Простая, человеческая рана. Она провела по шраму пальцем другой руки.

«Из чего сделан шрам на теле бога?» – пронеслось в голове, чуждое, как голос извне. «И что он помнит? И что помню я, в крови своей?»

Она резко встала, отгоняя слабость. Она была капитаном. Её философия была проста: есть Приказ. Есть Долг. Есть Иерархия. Всё остальное – шум. И этот… этот Объект был самым громким, самым навязчивым шумом из всех, что ей доводилось встречать. И техник Эхо со своими «зеркалами души» и намеками на архивы еретиков – вторым по громкости.

На панели управления челнока замигал световой сигнал. Входящий шифропакет с высшим приоритетом. Из Архива Аксиомы. Не от Совета, а персонально.

Она приняла вызов. На маленьком экране возникло лицо без шлема. Бледное, с глубокими серыми глазами, смотревшими прямо на неё. Брат Кодекс.

«Капитан Карна, – его голос был тихим, но не робким. В нём чувствовалась сталь, закаленная в тишине библиотек. – Ваш отчет получен. Совет Архионов назначил комиссию. Она прибудет на фрегате „Догмат“ через сорок семь стандартных часов.»

Сорок семь часов. Время.

«Я понимаю, – кивнула Карна. – Будем ждать.»

«Но я, – продолжил Кодекс, и в его глазах что-то промелькнуло, – как уполномоченный Архивариус для первичной оценки, запросил санкцию на досрочный выезд. На борту курьерского катера „Скрижаль“. Время прибытия – через двенадцать часов.»

Он сделал паузу, позволяя этой информации достичь её. Он ехал сам. Раньше комиссии.

«Ваша задача, капитан, – продолжил он, – обеспечить неизменность состояния объекта до моего прибытия. И… подготовить для меня полные сенсорные логи. Всё, что ваши сканеры зафиксировали. Даже то, что кажется незначительным. Особенно то.»

Он смотрел на неё, и Карна поняла: этот бледный архивариус в своем одеянии цвета пепла видел. Видел её растерянность в том первом сообщении. И он не осуждал. Он интересовался. Так же, как интересовался чем-то техник Эхо. Но в глазах Кодекса не было скрытой повестки. Там была чистая, неутолимая жажда понять.

«Будет исполнено, – сказала она, и её собственный голос прозвучал хриплее, чем она хотела. – Мы вас ждем.»

Связь прервалась. Карна осталась одна под багровым небом, с тихим гулом купола за спиной и странным ощущением в груди. Как будто она только что дала клятву не только начальству, а чему-то большему. Чему-то, что лежало в кратере и дышало. И теперь к этому «чему-то» спешил человек, который, возможно, искал не доказательств для казни, а… ответов.

Она вышла обратно, к краю. Осса, Сангуис и Лимфа стояли на своих позициях, неподвижные, как статуи в этом инфернальном свете. Эхо все так же копошился у панели, но теперь его поза была чуть более сосредоточенной, пальцы двигались чуть быстрее. Он что-то готовил. К прибытию архивариуса? Или к чему-то иному?

Защитники. Стражи. Заключенные. И тайный наблюдатель.

«Двенадцать часов,» – подумала Карна, глядя на пульсирующий свет внутри купола. «Что ты такое? Ошибка в Сне? Или… пробуждение? И в чью игру мы все уже вступили?»

Она не знала ответа. Но впервые за долгие годы холодной, неуклонной службы она хотела его узнать. И это желание пугало её больше, чем любой враг, с которым она сталкивалась в бескрайних, безмолвных просторах Кенотафа.

Над головой, сквозь багровую дымку атмосферы, уже были видны первые, холодные и неизменные точки настоящих звезд – светильники в бескрайнем соборе творения, чей порядок был теперь поставлен под сомнение одним-единственным, теплым, живым сгустком тайны. И теми, кто собрался вокруг него.

Глава 3. Скрижаль, пронзённая светом

Путешествие на «Скрижали» было не полетом, а непрерывным актом деконструкции. Корабль не преодолевал пространство – он просачивался сквозь него, используя рифтовые коридоры, древние шрамы на теле реальности, где «Текст» Демиурга был тонок и рвался. За иллюминатором кельи-капсулы не было звёзд. Был водоворот сгущающихся и разрежающихся теней, пронзённых всполохами энергии, цвет которой не имел названия. Стены то и дело теряли твёрдость, и Кодекс видел изнанку мироздания: то лизолотое сияние первоматерии, то абсолютную, всепоглощающую черноту не-бытия. Это были не помехи – это был взгляд на Хаос, который Демиург сковал Словом. Каждый такой проблеск вызывал у Кодекса не ужас, а жгучую, почти кощунственную жажду. «Так вот ты какое. Не ничто. Потенциал. Бесконечный, неоформленный глагол.»

Он почти не спал, анализируя первые данные с Веспера, присланные Карной. Тепло. Вибрации. Те самые «шумы», которые её приборы отметали, но которые, если наложить друг на друга, складывались в подобие… музыки. Нет, не музыки. Песни. Монотонной, гипнотической колыбельной, сплетённой из ритма пульса и едва уловимых гармоник. В его личном, зашифрованном коммуникаторе лежало непрочитанное сообщение, пришедшее на второй день пути. От Веритас. Одно слово: «Осторожно. В твоём отряде есть ухо Корректоров. Ищи того, кто слушает не сердцем.» Он стёр сообщение, но предупреждение висело в сознании тяжёлым грузом.

«Скрижаль» вынырнула из рифта с содроганием, будто живое существо, выброшенное на берег. Когда шлюз открылся, Кодекса атаковала не температура, а плотность. Реальность Веспера была густой, тяжёлой, насыщенной до краёв искажённым смыслом. Багровый свет звезды не падал – он «лип» к поверхностям, обволакивал, окрашивал даже воздух. Гравитация была чуть иной, коварной – она тянула не только вниз, но слегка вбок, к кратеру, создавая едва уловимое головокружение.