Дмитрий Владимирович Цветков Аз Есмъ

Глава 5

Яркие вспышки света и клубы непроглядной тьмы, негодование от бессилия и чувство жуткого дискомфорта – ощущения и чувства, которые я испытывал пока не пробудился. Мне было неведомо как долго я спал, но пробуждение освободило от неприятной реальности, где нет ни верха, ни низа, ни времени, ни расстояний – полный хаос и неразбериха. Если такое будет происходить постоянно, то лучше бы уж вовсе не спать. Именно поэтому я был рад вновь лицезреть Пашу и Саныча.

– Мы уж думали, что ты и обед проспишь, – Саныч был серьёзен.

– Как самочувствие? – поинтересовался Паша.

Я скупо улыбнулся и тихо ответил:

– Благодарю. Чувствую себя сносно.

– Сносно, – передразнил меня Саныч без злобности. – Сносно это не плохо.

– Совсэм нэ плохо, биджо! Вах…вах! – поддержал его Паша.

Он произнёс это в какой-то странной манере, необычным голосом, изменяя произношение слов и сопровождая речь, резким движением руки, которую он в итоге поднес ко рту, поцеловал сжатые в бутон пальцы, а затем разжал их, выпрямляя руку. Это была интересная церемония и меня она позабавила.

– Вставай, Ян, – предложил Саныч. – Скоро обед. Не можешь же ты без еды жить.

Без еды я скорее всего не мог, это сейчас хорошо чувствовалось. Внутри образовалась странная пустота, которая настойчиво требовала заполнения.

– Иди умойся, порекомендовал Паша. – Заодно и рассмотришь устройство для подачи воды.

Саныч рассмеялся на эту реплику, и я понял, что Паша пошутил. Но мне было не очень смешно, в ожидании встречи со своим отражением: что поделать – нужно привыкать к своему образу, хотя образ это моим не казался.

Я проделал путь до устройства, которое Саныч назвал краном, осторожно, всячески пытаясь отодвинуть неприятную встречу; она пугала и манила одновременно. На некотором расстоянии от цели я остановился и зачем-то провёл рукой по лбу: это было совершенно не нужное движение, но именно так хотелось сделать.

– Смелее парень, – подбодрил Саныч. – Он не кусается.

Я кивнул в знак полного понимания и приблизился к крану вплотную. Смотреть в зеркало было страшновато, и я старался не встретится взглядом с тем, кто посмотрит с той стороны. Всё внимание я сосредоточил на навершии, к которому потянулся не смело, а затем осторожно прикоснулся… Ничего не произошло. Я ещё раз прикоснулся… Безрезультатно.

– Ну, ты даёшь, Ян! – воскликнул Паша. – Чего ты его гладишь? Открой воду…покрути кран.

– Вот, бедолага! – услышал я Саныча. – Ни черта не помнит.

Я пожевал сухие губы и решился: навершие поддалось и из крана полилась вода. О, Небесный отец! Я даже забыл о собственном облике и повторил действие еще раз, затем ещё! Моё лицо озарил неподдельный восторг, и я восхищённо заявил:

– Льётся!

– Счастье в неведении! – произнёс Саныч улыбаясь. – Есть в твоём недуге очевидные плюсы.

Вода оказалась совершенно обычной, и на удивление тёплой. Я подставил ладони и омыл лицо. Я омывал лицо интенсивно и долго и одновременно жадно пил эту тёплую воду. Останавливаться совсем не хотелось. Я только теперь ощутил, что страдал от жажды. Необычный привкус и странноватый запах ничуть не смущали, это была просто вода.

– Если тебя так всё удивляет, то не могу представить сколько впечатлений ждет за дверью. – рассмеялась Паша.

Я пока не мог думать об этом, так как именно в эту минут встретился взглядом со своим отражением… В этот раз я не был так испуган. Скажу больше, меня даже не удивил мой образ: может быть, память потихоньку возвращалась, а может быть я просто начинал мириться с непримиримым – не знаю… Но сейчас я рассматривал себя без страха и даже с интересом.

Я ещё молод, но не юноша. У меня волосы не светлые и не тёмные, что-то среднее, но густые и аккуратно подстриженные. Прямой нос, голубые… нет… скорее серо – голубые выразительные глаза, не полные губы и идеально белые ровные зубы, что впечатляло меня больше всего. Морщин на моем лице не было, ну разве что, почти не заметные, над переносицей. На правой брови давно зажившая рана, превратившаяся в шрам и щетина, на нижней части лица, прям как у Саныча, только гуще. Одним словом, выглядел я необычно, но вполне пристойно.

– Здравствуй, Ян. – прошептал я незнакомому отражению.

– Здравствуй, Ян – произнесло отражение беззвучно.

Второй визит к зеркалу, не смотря на взволнованность, оказался ладным. Я не был расстроен неизвестной внешностью, которая больше не казалась абсолютно чужой, но и своей я пока не мог её считать в полной мере: вероятно, так и должно быть при моем недуге.

Изучая собственное лицо, я настолько увлекся, что не сразу заметил на шее медальон: небольшой со странным рисунком, о значении которого можно было лишь гадать, но вот то, что медальон был из золота и то, что это безусловная ценность я знал точно.

Закончив знакомство с самим собой и водяным краном, я вытер лицо полотенцем, которое любезно поднёс мне Саныч, за что я благодарно кивнул ему.

– Пойдём, – произнёс он. – А то, до столовой столько всего… У нас время до обеда не хватит на экскурсию.

– На экскурсию… – я глуповато улыбнулся.

Саныч поморщился, но комментировать моё непонимание не стал.

Одежда, любезно оставленная кем-то на табурете, была почти такая же как у Паши и Саныча, вот только скроена по моему размеру. Я с глубоким почтением отметил про себя прозорливости мастера. Перед входной дверью, я остановился: внутри что-то ёкнуло и сердце застучало часто… Так часто, что я даже приложил руку к груди.

– Всё хорошо? – спросил Паша уже из помещения по ту сторону.

– Да, все хорошо. – ответил я и шагнул в неизвестность.

Этот зал был большим, узким и длинным, с огромным и даже бессчётным количеством дверей с каждой стороны. По залу ходили люди – мужчины и женщины и они, вопреки моему заблуждению, врачами не являлись: мужчины, в основном, в такой же одежде как наша, а женщины в длинных платьях из разноцветной ткани. Врачей в белом, было лишь несколько, и каждый чем-то занят, в отличии от остальных, праздно передвигающихся по залу. Когда я появился, мне показалось, что все разом посмотрели в мою сторону – неприятное и пугающее внимание.

Бессчётное количество вопросов будоражили моё существо. Их было так много, что я не решался начать спрашивать. Захотелось юркнуть обратно, в своё новое жилище, где тихо, спокойно и тепло. Сердце продолжало колотить, а дыхание сделалось частым и сбивчивым. Усилием воли я заставил себя не подавать виду о своем удручающем состоянии: негоже выглядеть испуганным на людях.

– Добрый день, Людочка! – поприветствовал Саныч женщину врача.

– Добрый, Александр Сергеевич! – ответила она. – Как самочувствие?

– Твоими молитвами, Людочка.

– А ваше, Павел Сергеевич?

– Превосходно! – ответил Паша.

Меня же Людочка смерила презрительным и недружелюбным взглядом: вероятно, она тоже была свидетелем моего бесчинства, а может быть наслышана рассказами.

– Это Ян, – представил меня Паша. – Он из Хельсинки. Вчера поступил.

Людочка сменила гнев на милость и даже улыбнулась кратко, но спрашивать о самочувствии не стала.

– Эх… мне бы годков двадцать сбросить, я бы разгулялся. – прокомментировал встречу с Людочкой Саныч, провожая ее нагловатым откровенным взглядом.

Я смутился. Мне казалось, что смотреть так на врачей, тем более на женщин не стоит, но Санычу виднее.

За короткое время нашего пребывания в общем зале, который Паша назвал коридором, мои друзья поздоровались со всеми женщинами врачами и избирательно с женщинами в разноцветных платьях. А между радостными встречами Паша поведал, что это место называется больницей и здесь, почему-то лежат, а не находятся, те кто испытывает проблемы со здоровьем, а врачи помогают здоровье восстановить. Они сказали, что помещения за дверьми называются палатами, в которых и лежат больные, нуждающиеся в помощи. Я улавливал схожесть с тем, что рассказывали и с тем, что я откуда-то знал, но… Мне с трудом верилось, что я видел подобное. Нет… я понимал, что люди болеют и что есть знахари, которые помогают справиться с недугом, но врачи…больница…палата…рентген… светильники невообразимых форм – всё это я слышал и видел словно впервые, хотя… Как работает память, которую я утратил?

– А почему люди сами не хотят восстанавливать здоровье? – мне захотелось немного глубже разобраться в этом вопросе, о чем я сразу же пожалел.

– Ну, ты, Ян… – возмутился Саныч, – …действительно сильно башкой треснулся? Как мы сами разберёмся? Мы же не врачи!

– Спиной, – поправил я его, обдумывая ответ, который меня никак не удовлетворил.

– Причём здесь спина? – удивился Саныч. – У тебя мозг в спине?

– И в спине тоже, – вмешался Паша.

– Так там спинной мозг, а я говорю про тот которым думать надо, – резко ответил Саныч.

– А…а...а… – понимающе изрёк Паша.

Саныч посмотрел на него с укором, а затем на меня.

– Так ты вообще ничего не помнишь?

– Абсолютно, – ответил я на выдохе.

– Дела… – Саныч остановился и начал активно чесать затылок, – …ну хоть что-то ты должен помнить? Ведь слова ты не забыл и что такое еда не забыл. Что ещё… Что ещё помнишь?

Я напрягся и постарался понять, как описать то, что мне известно, а что нет.

– Я помню… Я помню… Я…

– Успокойся, парень, – остановил меня Паша и грозно зыркнул на Саныча. – Чего ты к нему прицепился? Амнезия такая штука, о которой даже врачи ничего не знают. Ему нервничать нельзя и напрягаться, а ты…

Саныч согласился и даже принёс извинения за неуместный вопрос, но я вовсе так не считал. Мне наоборот хотелось понять, что я действительно знаю, а о чем действительно не имею понятия.

– Я… мне… – моя речь вновь завершилась глупым мычанием.

– Я…мне… – повторил Паша, – …тебе есть надо, пить, спать, лежать и ни о чем не думать и все само собой вернётся. Во всем остальном положись на врачей. Понял?

Он был так уверен, в том, что говорит, что я проникся и даже состояние моё несколько улучшилось. Возможно действительно надо беззаветно доверять врачам, а самому здоровьем не заниматься и тогда все будет хорошо.

– Вот и чудно! – поддержал нас Саныч. – Пошли в столовку, там уже накрыли.

Столовка оказалась местом для еды. Я бы назвал это по-другому, но теперь буду называть правильно – столовкой.

Пахло в столовке не понятно. Очевидно, что пахло едой, но чем?.. Я удивился, что мне знакомы запах каши и яиц, масла, отчасти мяса. Остальные запахи мне были не известны. На вид еда оказалась еще более не понятной. Меня сильно удивило бессчетное количество составляющих жидкого блюда, похожего на щи, в которых плавали маленькие кусочки мяса, а кроме капусты присутствовали белые квадратики похожие на репу, какая-то крупа, зеленый горох и еще много чего, что не представлялось возможным определить на вид. Не могу сказать, что блюдо плохо выглядело, но было совершенно не ясно из чего его приготовили. Создавалось впечатление, что там собраны все продукты, имеющиеся в наличии.

– У тебя аппетита нет? – спросил активно жующий Саныч.

– Есть… – ответил я нерешительно.

– Тогда жуй, чего его разглядывать? Суп он и в Африке суп.

То, что сказал Саныч, было, скорее всего, правильно: если я решил доверять людям, взявшим на себя ответственность за моё состояния, то ковыряться в угощении – верх неприличия. Знать бы ещё, что такое Африка?.. Но даже без этого, мне стало неловко за излишнюю привередливость и я, зачерпнув полную ложку, направил ее прямиком в рот, прикрыв на всякий случай глаза… Небесный отец!… Это оказалось совсем недурно на вкус. Не привычно, если у меня вообще были привычки, но далеко не дурно. После супа мы если картофель, похожий на жидкую перетёртую кашу и котлету, приготовленную из курицы – со слов Паши – которая совершенно не пахла курятиной, но это не делало ее не вкусной. Единственное, что было мне знакомо – компот из сушёных яблок и ягод. Я пил его с упоением.

После обеда, мы не покинули места трапезы, а Паша и Саныч рассказывали про то, что я забыл. Я слушал их с интересом, словно они ведали не о том, что мне когда-то было известно, а о том, с чем я ещё только собирался столкнуться. Я задавал вопросы, а мои новые друзья терпеливо на них отвечали. Они поведали о времени в котором мы находились, о месте, рассказали о некоторых правилах и даже законах, мы затронули тему науки и искусства, и чем больше я узнавал, тем меньше понимал что со мной происходит и действительно ли я обо всем этом не знал или накрепко забыл вследствие случая о котором я тоже ничего не помнил. Всё что они говорили было в общих чертах понятно, но как только затрагивали частности, я прибывал в полном замешательстве. Мне даже не с чем было сравнить свои ощущения – ни одного точного понятия и ни одного точного события. Саныч сказал, что мой случай не единственный в мире и много людей впадают в беспамятство, но все они со временем вспоминают собственную жизнь… В какой-то момент мне стало не ясно – хорошо это или плохо? Что я вспомню, когда придет время?.. О чем узнаю?.. Кем я был?..

Мы так долго сидели в столовке, что врач, занимающийся наведением порядка – пожилая женщина, называющая нас своими сыновьями – несколько раз делала замечание и пыталась выпроводить нашу компанию, но смирилась и махнула рукой. Потом, даже принесла тёплого чаю и сладостей в цветной бумажке, назвав это конфетами – было вкусно и уютно. Я больше не ощущал себя одиноким и беззащитным.

Когда Саныч решил, что мы засиделись, то предложил вернуться в палату, чтобы отдохнуть от длинного разговора и не перегружать мою голову. Он сказал, что информацию нужно получать постепенно, чтобы не переесть и не отравиться – очень интересное, на мой взгляд, сравнение, хотя мне оно показалось знакомым. Хорошее чувство… Обнадеживающе!

Путь в палату мы проделали по тому же самому коридору, вот только больных в нем совсем не было, и врачей тоже. Я спросил об этом Пашу, а он сказал, что после обеда необходимо спать, для более плодотворного процесса выздоровления и то, что мы этого не делаем, скорее плохо, нежели хорошо, но иногда можно и нарушить правило, для более полного понимания жизни. И тут… О, Мать Земля!.. Я вспомнил!.. Я вспомнил слова, которые сами собой вылетели наружу.

– Иногда, для более полного понимания можно нарушить правила, но все же оставаться верным – это парадокс, но в этом понятие истины!

Паша и Саныч остановились и удивленно посмотрели на меня.

– Это что? – спросил Саныч.

– Не знаю… – ответил я, а на моём лице засияла широкая искренняя улыбка, – …мне кажется, я что-то вспомнил.

Паша насупился, а Саныч нервно закашлял.

– Ну… если это было главным в твоей жизни, то скорее всего она была у тебя особенной, – сделал вывод Паша.

– Возможно! – согласился я, не обращая внимание на скептическое отношение к моему первому и пока, что единственному воспоминанию. – Но главное, что я что-то вспомнил!

– Или сделал вывод из услышанного, – сказал Саныч и поднял вверх сухой палец. – Но в любом случае – прогресс на лицо! Молодец, Ян!

Моё настроение на порядок улучшилось. Я настолько обрадовался озарению, что совершенно не обращал внимания на друзей, которые что-то продолжали говорить: не совсем вежливое поведение с моей стороны, но я был полностью во власти эмоций. В палате, мы совсем не общались, возможно Саныч и Паша на меня обиделись за невнимание, а возможно просто устали. Они почти сразу улеглись на постели, которые Саныч называли скрипучими кроватями, а я ещё раз подошёл к зеркалу, посмотрел на себя и дождавшись пока знакомое отражение улыбнётся, открыл кран и ещё раз омыл лицо. Приятно! Боль в спине не причиняла сильного дискомфорта и общее состояние было весьма сносным. Последовав примеру соседей, я улёгся и закрыл глаза. Фраза, неожиданно возникшая в моей голове, крутилась не умолкая. Я проговаривал её снова и снова, в надежде, что это натолкнёт меня на нечто более значимое…

– Для понимания можно нарушить правила, но все же оставаться верным… Для более полного понимания, можно нарушить правила… Для понимания можно нарушить… Но все же оставаться верным… Это парадокс, но в этом понятие истины… Для.... можно нарушить… парадокс....истина…

Я не заметил, как погрузился в сон. Сколько я спал – не знаю, но, когда проснулся, не испытывал неприятных ощущении. Мне ничего не снилось… абсолютно ничего. Сил прибавилось, самочувствие улучшилось, есть хотелось, но впечатлений не было: а для чего они, впечатления от сна, тем более от плохого?

Соседи проснулись раньше и каждый занимался чем-то своим. Я лежал в кровати и смотрел на них, не вникая в суть. Моё воспоминание не бередило сознание как некоторое время назад, но из головы не вылетало. Одним словом, я проснулся и просто смотрел на жизнь вокруг, не делая никаких выводов.

– О, Паша, Ян проснулся.

Паша ничего не ответил. Все своё внимание он сосредоточил на раскрывающуюся дверь и на человека, который зашёл в нашу палату. Он не был похож на больного и не был похож на врача, хотя его плечи и спину покрывала белая одежда, но под ней была иная, яркая с цветными знаками и блестящими украшениями.

– Добрый день! – поприветствовал нас гость.

– Добрый… – отозвался Саныч.

Паша просто молчал, а мне показалось что он немного растерялся и даже испугался визиту незнакомца.

– Кто у вас здесь с провалами в памяти? – поинтересовался гость, осматривая нас поочерёдно.

Паша молча указал на меня.

– Отлично! – обрадовался незнакомец и бодро направился в мою сторону.

Табуретом он воспользовался без спроса: просто уселся, пододвинув его ближе к кровати.

– Давайте знакомиться, – предложил гость. – Я капитан полиции, зовут меня Антон Николаевич Виляев. Пришёл опросить вас. Позволите?

– Опросить… – повторил я по своему обыкновению.

– Да, – подтвердил Антон Николаевич. – Надо же вам как-то личность восстанавливать. Вот я и помогу.

Рядом прикрякнул и шумно выдохнул Паша. Мы с Антон Николаевичем взглянули на него, а он улыбнулся и сделал жест руками позволяющий понять, что с ним все в порядке и он не собирается нам мешать.

– Что помните последнее… м-м-м…

– Меня все называют Ян, но я не уверен, что это моё настоящее имя.

Антон Николаевич понимающе кивнул и почесал затылок именно так как это делал Саныч перед обедом.

– Значит имени своего вы тоже не помните?

– Не помню.

– А, то что вы из Хельсинки к нам пожаловали?..

Паша снова крякнул, а потом закашлялся. Все посмотрели на него, а он опять улыбнулся и повторил тот же самый жест.

– Так мои друзья решили, а я не уверен… Я даже не знаю, что такое Хельсинки и где это место находится.

Капитан полиции помрачнел и ещё раз потёр собственный затылок.

– Ну, что-то вы должны помнить? – спросил он с надеждой в голосе.

– Наверное должен, – согласился я

– Что?

– Наверное что-то, но… я не помню ничего, – ответил я и мне стало грустно от признания.

– Странное дело, Ян… Вы не против если я так буду к вам обращаться? – он сделал паузу, потом продолжил, не дождавшись моего разрешения. – Документов у вас нет, говорите вы с хоть и с почти незаметным, но все же с акцентом, ничего о себе не помните… Очень странно!