Дмитрий Шумихин Кузнец

Глава 1

Смерть пахла пылью, сушёными травами и старой кожей. Торбен Бородень знал этот запах, витающий в каждой щели их уютной норы. В этой комнате он был густым и удушающим. Дым над кузнями Северных Гор, о которых он так любил слушать рассказы странствующих торговцев.

Торбен толкнул дубовую дверь. Она со скрипом уступила, впустив его в царство тлена. В руке он сжимал подсвечник с единственной свечой. Дрожащее пламя отваживало мрак, но не могло справиться с тяжестью запаха. Свет скользнул по глиняным стенам, зацепился за прялку, покрытую паутиной, упал на кровать. На одре, заваленном лоскутами одеял, лежала Элда. Его мать. Или то, что от неё осталось.

— Кто там? — Её голос был похож на шелест сухих листьев, потревоженных ветром. — Лилиана? Не ходи, дитя, не надо. Здесь смерть пасётся, ждёт своего часа.

— Это я, мама. Торбен.

Он подошёл ближе. Свеча высветила его лицо. Грубые черты. Густые, сросшиеся на переносице брови нависали над глазами. В них таилась упрямая, не свойственная полуросликам суровость.

При этом он был тщательно выбрит. Густые тёмные волосы, отливавшие медью в свете пламени, были аккуратно зачёсаны назад. Его жилет из добротной шерсти был застёгнут на все пуговицы. На ногах — крепкие, хоть и поношенные сапоги. Мастеровой, собравшийся на праздник, а не сын, пришедший к смертному одру матери. Чистота и порядок были его щитом против хаоса мира. И против хаоса внутри.

Элда медленно повернула голову. Глаза, затянутые плёнкой, какое-то время бессмысленно блуждали, а потом в них вспыхнула искра узнавания.

— Торбен... Мой мальчик. Мой крепкий мальчик.

Её взгляд ушёл вглубь себя, в прошлое. Для неё это стало реальнее душной комнаты.

— Помнишь... Тебе не было и семи лет... Ты зашёл в кузню к дяде Фартингу. Все ахнули. Ты подошёл к наковальне и поднял молот деда Горация. Поднял одной рукой! Такой тяжёлый, что иные мужики с нашим ростом еле управиться могли. А ты стоял! Маленький такой. Красный от натуги. Но держал. Держал!

Губы Элды дрогнули в подобии улыбки.

— А в пятнадцать... Клянусь землёй предков, у тебя щетина была гуще, чем у моего покойного Барноби. Все шептались. «Бородень с фамилией не соврали». А я... А я гордилась. Мой сын. Сильный. Не как остальные.

Свеча на его подсвечнике с треском погасла. Смерть потребовала тишины. Элда замолкла. В комнату ворвался абсолютный осязаемый мрак. Торбен замер. Только тогда в этой кромешной тьме его щит дал трещину. По его щекам покатились тихие горячие слёзы. Он смахнул их тыльной стороной ладони с яростью. Словно они были врагами.

Он заковылял по памяти, руки нащупали полку, глиняный горшок, а потом — жестяную коробку. Ещё одна свеча. Кремень. Искра. Вспышка. И вот новый огонёк. Маленький, но яростный. Оспаривает своё право на существование у тьмы.

Свет вернулся. С ним — голос Элды. Теперь он был пронзительным и металлическим. Клинок, обнажаемый из ножен после долгих лет покоя.

— Слушай, сын. Времени у меня нет, чтобы нежить твои уши сказками. Пора тебе узнать, какую кровь ты в себе носишь.

Она сделала паузу, собирая силы.

— Наша родословная, всё это благородное древо... Оно выросло из навоза. Из греха. Наша прапрапрабабка Белладин была из первых, кто осмелился поселиться на этих землях. Она пришла с севера. Одна. Силой с быка. Пиво могла пить похлеще заправского сапожника. Не нашла себе пару среди ухоженных и благовоспитанных полуросликов с севера. А потом... В какой-то придорожной вонючей и тёмной таверне она встретила его.

— Его? — Тихо переспросил Торбен.

— Гнома. Из горных кланов. Заросшего, пропахшего дымом. Они провели ночь. Одну-единственную ночь. А наутро он ушёл, не оглянувшись, к своим сокровищам и рудам. А она пошла дальше. Сюда. Когда её тело начало меняться, все решили, что она просто поправилась. А когда родился ребёнок... Мальчик... С щетиной на лице уже в колыбели... вот тогда и началось. Шёпоты. Насмешки. Фамилия — Бородень. Клеймо. Напоминание.

Торбен сглотнул ком в горле. Всё встало на свои места. Его сила, его необычная для полурослика выносливость. Эта проклятая щетина, которую он с таким усердием сбривал каждое утро... Всё это было не его. Это было наследие какого-то безымянного гнома, который даже не знал о его существовании.

— Почему... Почему ты никогда не говорила? — Его голос сорвался, выдавая всю накопленную боль.

Но Элда уже не слышала. Её взгляд снова утратил фокус, устремляясь куда-то поверх него в потолок, где лежали звёзды и вечность.

— Моё время пришло, сынок. Я ухожу. И перед уходом хочу одного. Обещай мне. Обещай, что ты продолжишь наш род. Не дашь угаснуть нашей крови. Я так долго ждала... И всё без толку. Скажи... Лилиана Пушинс... Она приняла медальон?

Торбен сжал подсвечник так, что пальцы побелели. Он видел лицо Лилианы. Милое и круглолицее, искажённое недоумением и жалостью, когда он протянул ей старинный семейный медальон. Он слышал сдержанное ворчание её родителей за спиной. «Опять этот Бородень со своими странностями... Не пара он нашей Лили».

— Приняла, — сказал он, и голос его был твёрдой сталью. — Её родители... Не в восторге. Но она приняла. Я обещаю тебе, мама. Я исполню твоё желание.

Его щит рухнул окончательно. Он снова заплакал. Тихо и безнадёжно. Содрогаясь всем телом. Слёзы капали на воск свечи, шипя и застывая мелкими шариками.

Элда смотрела на него. В её глазах не было ни капли утешения. Только холодная гномья практичность.

— Хватит! Открой окно. Духота эта меня до гроба добьёт. А потом убирайся. Нечего тут сопли размазывать. Не для того я умираю, чтобы ты мне настроение портил.

Приказ. Последний. Торбен кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он подошёл к маленькому круглому окну, затянутому паутиной, с силой откинул ставню. В комнату ворвался холодный ночной воздух, принеся запах мокрой земли, дождя и свободы. Пламя свечи задрожало, отчаянно затрепетало в борьбе с новой стихией и погасло, испустив тонкую струйку дыма.

Глава 2

Кабинет Бендира Медяшки был таким же безупречным, как и его пробор с усиками. На полках аккуратно стояли образцы идеально гладких кастрюль, сковородок с изящными завитушками и самоваров, отполированных до зеркального блеска. Воздух тут был пропитан воском для мебели и дорогими благовониями с нотками табака. Сам Бендир не курил, трубка лежала на столе для солидности. Он был арт-директором собственного маленького царства эстетики.

И в это царство, как варвар в римские термы, ввалился Торбен. Его одежда была в пятнах сажи и пота. Волосы, так тщательно уложенные утром, выбились из-под повязки. На мощной челюсти уже проступала та самая проклятая щетина, которую он сбрил всего несколько часов назад. В руке он сжимал предмет, более всего напоминавший диск, извлечённый из-под разбитой колесницы.

— Торбен, Торбен, Торбен... — Бендир вздохнул, с отвращением разглядывая его «работу». — Это что такое? Наверное, ты решил выковать символ своих профессиональных способностей? Тогда это — идеально.

— Заготовка была неподатливая, — пробурчал Торбен, глядя в сторону. — Пришлось бить сильнее.

— Сильнее?! — Бендир вскочил, его аккуратная бородка задрожала. — Дорогой мой парень! Мы делаем не доспехи для гномьих берсеркеров! Мы делаем сковородки для нежных омлетов миссис Пушинс! Мы клепаем кастрюльки для томления сливочных супов-пюре! Наш девиз: «Удобство и красота в каждой детали!» А это... Это уродство в каждой точке!

Торбен попытался что-то сказать, но Бендир взметнул руку, требуя тишины. Жест был отточенным, театральным.

— Нет! Всё. Мой вердикт окончателен и не подлежит апелляции. Я закрываю на тебя глаза с того дня, как твоя мать, да упокоится её добрая душа, пристроила тебя ко мне с мольбами и пирогом. Но пирог давно съеден, а её, увы, с нами нет. Мой долг выполнен. Терпеть твоё... Твоё варварство... Я больше не намерен.

— Бендир, дай последний шанс, — голос Торбена звучал приглушённо, он сжал кулаки. Жар поднимался к лицу.

— Последний шанс? Ты его уже получил. В виде этой абстракции на моём столе! — Бендир язвительно стукнул пальцем по помятому диску. — Ты думаешь, твоя мать купила бы такую сковороду? Ни за какие коврижки!

И тут в сознании Торбена что-то щёлкнуло. Щёлкнуло громко и окончательно.

Он увидел их уютную захламлённую кухню. Полки, гнущиеся под тяжестью его неказистых творений. Кривоватый чайник, ласково называемый мамой «наш упрямец». Кастрюля с чуть перекошенной ручкой для варки её знаменитого тушёного картофеля с трюфелями.

Он увидел её сияющее и полное гордости лицо в день его совершеннолетия, когда он подарил ей свой первый самостоятельный подарок. Тяжёлый грубоватый противень.

— Он прекрасен, сынок! — Говорила она, обнимая его, пахнущая мукой и добротой. — Может, он и не танцует вальс на полке, как творения Медяшки, зато в нём чувствуется душа и сила. Он выстоит в любом огне.

Эти воспоминания обрушились на него с такой силой, что затмили всё. Боль от её ухода, ярость от открытой тайны, унижение от слов этого напыщенного щёголя. Обида и злость слились в единый бешеный коктейль.

— ТЫ НЕ СМЕЕШЬ ГОВОРИТЬ О НЕЙ! — Рёв Торбена был настолько громовым и низким, что стёкла в витринах задребезжали. — ТЫ НИКОГДА ЕЁ НЕ ЗНАЛ!

Он двинулся вперёд. Медленное неотвратимое движение разъярённого медведя. Ухоженные ручки и тонкие кости Бендира отпрянули, но было поздно. Торбен схватил его за шитый бархатный жилет. Сила, способная гнуть подковы, приподняла и прижала к стене беспомощное тело. Полки с образцами затряслись, несколько идеальных кружек с грохотом покатились на пол.

— Отпусти! Безумец! Помогите! — Запищал Бендир, брыкаясь.

Дверь распахнулась. В кабинет ворвались четверо кузнецов. Увидев хозяина в лапах у Торбена, они бросились на помощь. Двое повисли на его руках, двое ухватились за ноги. Попытку остановить катящийся валун, уцепившись за него пальцами. Торбен, не отпуская Бендира, лишь дёргал плечами и бёдрами, скидывая с себя взрослых крепких полуросликов.

— ВСЕХ! Позовите всех! — Визжал Бендир, его голос срывался в фальцет.

В дверях возникли ещё трое подмастерьев. С криками они набросились на Торбена, навалившись на него всей массой. Семь полуросликов против одного. Только так они смогли оттащить его. Один висел на каждой конечности, трое облепили его туловище, превратив в шевелящийся клубок тел.

Бендир, освобождённый, швырнул на Торбена свой порванный жилет. Символ окончательного разрыва.

— Чтоб духу твоего тут больше не было! Убирайся, чудовище! Убирайся из моей мастерской, орки тебя отдери!

Он выскочил из кабинета, чтобы звать подмогу из соседней мастерской.

Торбен, пригвождённый к полу грузом из семи тел, перестал сопротивляться. Всё горе, что копилось неделями, вырвалось наружу. Он зарычал, потом закричал, смешав в одном нечленораздельном вопле все ругательства, которые знал.

А потом его могучие плечи задрожали, и он разрыдался. Не тихо, как у смертного одра матери, а громко и надрывно. По-звериному. Пока его держали на полу его бывшие товарищи, смотревшие на него со смесью ужаса и жалости.

Глава 3

Беседка из резного дерева тонула в приторно-сладком аромате цветущего шиповника. Запах был удушающим, как бессовестная лесть. Два мира боролись в этом идиллическом уголке. Невинный дух цветов и терпкий шлейф потного тела. Торбен сидел на скамье, сгорбившись. Некогда аккуратная одежда была мятая и в пятнах. Он спал в ней неделю.

Но главное — его борода. Та самая гордая борода, которую он так тщательно лелеял, которую заплетал в сложные узоры по праздникам, которую запечатлел на миниатюрном портрете в подарок Лилиане.

Теперь это была спутанная грязная масса с застрявшими крошками и былинками. Она делала его похожим на опустившегося гнома, по мнению полуросликов. В глазах стояла пустота, смешанная с немым вопросом, обращённым к миру, решившему его сломать.

Рядом с этим воплощённым крахом сидела Лилиана Пушинс. Платье из тончайшей льняной ткани, отглаженные до идеала складки. Кудри, уложенные с математической точностью. Ухоженные руки с аккуратными ногтями сложены на коленях.

Она была живой иллюстрацией к книге «Как должна выглядеть леди в обществе порядочных полуросликов». Её тонкие ноздри чуть вздрагивали от неприятного запаха, исходящего от того, кто ещё недавно был её избранником.

— Торбен, посмотри на себя, — её голос был тихим, но каждое слово резало отточенным лезвием. — Ты запустил себя. Ты воняешь, как... Как гном в трюме баржи после месячного плавания. Ты потерял всё, что в тебе было привлекательного. Твоя борода... — Она брезгливо повела плечом, — Она больше похожа на гнездо лесной крысы.

Он смотрел на неё, не веря своим ушам. Всего несколько месяцев назад она восхищалась этой самой бородой, называла её символом его мужественности.

— Я полюбила тебя за твою силу, — продолжала она, разглядывая свои пальцы, чтобы не встречаться с его взглядом. — За эту дикую, не нашему роду свойственную мужественность. Это было так экзотично. Но сейчас... Сейчас ты просто неряха и неудачник. Мне нужно время, чтобы побыть одной. Разобраться в своих чувствах.

— Лили... — Его голос был хриплым, проржавевшим от ночей молчания и слёз. — После матери... после работы... — Ты всё, что у меня осталось. Не бросай меня сейчас. Дай шанс оправиться. Я... Я приведу всё в порядок.

— Я не бросаю! — Воскликнула она с хорошо разыгранным жаром. В её глазах вспыхнул знакомый ему огонёк, но теперь он казался фальшивым. — Я делаю это для нас! Для тебя! Тебе самому надо прийти в себя, найти свой путь, вернуть ту гордость, что была в твоих глазах на портрете! Это временно. Вот увидишь.

Ловкими отточенными движениями, которые он так любил, она сняла с шеи тонкую серебряную цепочку с медальоном. Щёлкнул замочек. Внутри под стеклом улыбались два миниатюрных портрета. Сияющая Лилиана и он. Тот, прежний.

Гордо поднятый подбородок. Искусно выписанная борода, в которой мастер-миниатюрист с ювелирной точностью передал каждый завиток. Его глаза на портрете были полны надежды и силы. Тот, кого теперь не существовало.

— Забери его, — протянула она ему медальон. — Пока. Пока ты не вернёшься к себе. Пока этот, — она кивнула на него, — не станет вновь похож на того.

— Я не верю тебе, — прошептал он, отказываясь принимать медальон обратно. Голос дрогнул, выдав всю накопленную боль. — Весь мир ополчился против меня. Ты моя единственная надежда. Единственный якорь.

В отчаянии он схватил её за руку. Нежно, но его рука, привыкшая к молоту и наковальне, была подобна тискам. Он чувствовал хрупкость её косточек под своими пальцами.

— Отпусти, Торбен! — В её голосе впервые прозвучала настоящая неподдельная тревога.

Она попыталась вырваться, но его пальцы, ищущие опоры в свободном падении, лишь сжались сильнее.

— Останься, прошу тебя... Я всё исправлю...

— Ты делаешь мне больно! Ты мне руку сломаешь! Отпусти!

— Что тут происходит?! — Из-за кустов шиповника, срывая с себя листья и лепестки, выскочили двое. Фортинбрас и Лавиния Пушинс. Лица искажены гневом. Слишком вовремя.

— Нападение! Позовите стражу! — Завопила Лавиния.

Маленький пузатенький Фортинбрас с горящими глазами фанатика вцепился в плечо Торбена.

— Руки прочь от моей дочери, ублюдок! Я тебя не боюсь, даже если ты размером с телегу!

Ошарашенный Торбен разжал пальцы, словно обжёгшись. Лилиана с визгом отпрыгнула к матери, потирая запястье. На нём уже проступали красные отчётливые следы его пальцев.

— Ты посмел поднять руку на мою девочку! — Рычал Фортинбрас, заслоняя собой жену и дочь. — Пушинсы — уважаемый род! Я добьюсь, чтобы тебя вышвырнули из этого поселения. Паршивая собака!

— Я костьми лягу, но не позволю тебе, выродку, связать жизнь с моей Лили! — Голосила Лавиния, прижимая к себе рыдающую теперь уже по-настоящему дочь. — Твоё место среди грязных гномов в их вонючих пещерах, а не среди приличных полуросликов!

— Прости... Я не хотел... — бормотал Торбен, отступая. Его спина упёрлась в резные перила беседки. — Я исправлюсь! Всё будет как прежде! Я снова буду...

Он протянул руки к Лилиане. В его глазах плескалась детская жалкая мольба. Но Лавиния была быстрее. Она выхватила у дочи из руки медальон и с силой швырнула его на землю к его ногам. Плюнула рядом, оставив на пыли мокрое, блестящее пятно.

— И чтобы духу твоего здесь не было! — Прошипел Фортинбрас, уводя своих женщин. — Убирайся сам, пока тебя не вытолкали вилами!

Они ушли, унося с собой истеричные всхлипы Лилианы. Торбен стоял один посреди беседки, пахнущей шиповником и предательством. Он медленно наклонился, поднял медальон. Портрет Лилианы всё так же безмятежно и холодно улыбался ему из-за потрескавшегося стекла. Он захлопнул створки, сжал холодный металл в ладони так сильно, что острые края впились в кожу.

Он поднял глаза к небу. Оно было ясным, безмятежно синим, и по нему, никуда не торопясь, плыло одно-единственное, одинокое облако.

Торбен утер лицо грязным рукавом. Сунул медальон в карман. Развернулся и пошёл. Не в сторону дома. Он пошёл прочь. Туда, где не пахло шиповником.

Глава 4

Путь к Северным Горам был не прост. Мучительное самоубийство для одинокого путника, растянувшееся на долгие месяцы. Торбен шёл, не разбирая дня и ночи, движимый лишь слепым инстинктом выживания и призрачной надеждой найти приют среди тех, в ком течёт та же кровь.

Осень, начавшаяся его изгнанием, быстро сменилась свирепой ранней зимой. Ветра гуляли по открытым равнинам, срывая с него и без того жалкие лохмотья. Таверны остались далеко позади на проторенных дорогах.

Теперь он питался тем, что мог найти. Замёрзшие ягоды, коренья, изредка — падаль, которую не успели растащить волки. Его борода представляла собой спутанный обледеневший ком, защищавший лицо от ледяных поцелуев бури. Дикий зверь, загнанный в угол.

И вот, наконец, они возникли на горизонте — Северные Горы. Не просто горы, а стена изо льда, гранита и ярости, упирающаяся в свинцовое небо. Легенды не врали. Торбен знал, что у него будет всего три месяца, когда весна, лето и осень быстро сменят друг друга в тех краях. Только в это время можно было пройти к древней твердыне гномов. Вечная зима царила здесь.

Когда он увидел Врата, у него перехватило дыхание. Порождение самой горы. Два гигантских чёрных пилона из отполированного ветром камня, соединённых исполинской каменной перемычкой. Врата были покрыты рунами, высеченными руками, чья сила казалась божественной. Рядом с ними он чувствовал себя букашкой.

Небо разверзлось ледяной водой, смешанной с колючим снегом. Начиналась гроза. Редкое, но оттого ещё более жуткое явление в этих широтах ближе к началу осени. Вспышки молний озаряли небеса на мгновение. Предвестники наступающей зимы. Ветер выл в ущелье, пытаясь сорвать с него промокший насквозь плащ, превратившийся в ледяной панцирь.

Торбен подошёл к вделанной в гигантскую створку Врат двери. Единственный признак того, что здесь вообще возможен вход для смертного. Он постучал обледеневшим кулаком.

Сначала сдержанно. Потом сильнее. Его костяшки отдавались глухим, одиноким стуком, потерянным в рёве бури и раскатах грома. Ничего. Только вой стихии и ледяные объятия стужи, впивающиеся в кости.

Он начал бить ещё. Сначала кулаками, а потом окровавленными обмороженными костями, обтянутыми кожей. Он орал, призывая, проклиная, умоляя. Крик тонул в грохоте стихии. Он не чувствовал боли, только всепоглощающую ярость и леденящий душу ужас от мысли, что его не услышат. Что он замёрзнет здесь на пороге, так и не найдя приюта.

Удары стали методичными, как удары молота о наковальню в финальном, отчаянном ритме. Бам. Бам. БАМ. Массивная дверь задрожала на своих чудовищных петлях. Вибрировала вся гигантская створка Врат. Отчаяние делало его сильнее тролля.

Внезапно с громким скрежетом отодвинулась маленькая затворка-глазок. Из прорези хлынул луч тёплого света, пахнущего жареным мясом, хлебом и дымом. Торбен замер, тяжело дыша, его тело сотрясала дрожь. Он прислонился к двери, приник к спасительной щели, из которой лилось тепло. Единственная реальность в мире льда.

— КТО ТУТ СТУЧИТ, ЧТО ДАЖЕ ГРОМА НЕ СЛЫШНО?! — Проревел голос изнутри.

— Торбен... — Выдохнул он, и его потрескавшиеся губы едва шевельнулись. — Торбен Бородень.

В прорези виднелась пара глаз, утопленных в гуще тёмных нахмуренных бровей. Недовольство и злость в них сменились изучающим интересом. Взгляд скользнул по его обмороженному лицу, по ледяной корке на одежде, по окровавленным костяшкам.

— По жизни ты — кто, Бородень? — Рявкнул гном. В его тоне сквозила не просто грубость, а требование. Вызов. Вопрос, от которого зависела жизнь. — Бродяга? Беглый раб? Или, может, шпион из клана Железного Рога? Говори, пока язык не отмёрз!

Мир поплыл перед глазами Торбена. Очередной шквал швырнул ему в лицо колючую горсть мокрого снега. Гром грянул прямо над головой, раскалывая небо. Тепло из щели манило домашним очагом. Он собрал последние силы.

— Кузнец... — Прохрипел он, вкладывая в это слово всю свою гордость, всю свою потерянную честь. — Я... Кузнец...

Тьма накрыла его с головой. Он рухнул на порог, на который так и не был приглашён. Его последним ощущением стал тёплый воздух, ласково касающийся его лица.

Глава 5

Торбен не открывал глаз. Он лежал, укутанный в грубую, но сухую и невероятно тяжёлую ткань. Двигаться он не мог и не хотел. Мышцы и кости наполняла свинцовая усталость. Сладкая и всепоглощающая. Сквозь дремотную пелену доносились голоса. Мужской и женский. Хриплые и прожжённые дымом. Гортанный говор гномов.

— Странный этот гном, клянусь бородой матери, — проворчал мужчина. — Волосья, как у гномки неприкаянной. Бородища бабья. Кабы не слово лекаря, поклялся бы, что передо мною дева горная.

— Ты, мешок с костями, в мужской красоте не смыслишь, ибо сам — урод из уродов, — парировал женский голос. Басовитый и хриплый. — А он странник с дальних пиков. Видно, долго в пути был, вот и оброс мхом на валуне. Думаю, за сие его и прозвали... Иль за иное. Лекарь-то шептал, даром что старый, член у парня — рукоять от боевого молота.

— Молотом таким по стене стучать, а не по наковальне! — Фыркнул мужской. — И фаимилия... «Бородень». Паскудно как-то. Не по-мужски. Настоящий гном должен зваться Твердоруком, Камнедробом, а не каким-то Бороденью-шелкопрядом!

— А твоё прозвище — «Безмозглый»? Мозгов-то не видно! — Огрызнулась женщина. — Сила-то какая! Дверь на запорах прыгала от его кулачищ! Я бы такого красавца вымыла, выбрила бы... Сама бы косы заплела... Да и присела сверху, пусть оттягивает меня за бороду, пока не кончит!

— На него присядешь? На этого? — В голосе мужчины слышалось отвращение и издёвка. — Да у него от твоего веса кости хрустнут!

— А ты иди побрей свою башку щетинистую, а то скоро сам, как гномка, ходить будешь! — Отрезала женщина. — От твоей рожи в глазах рябит! А я пойду посру лучше пока для начала. Дела есть, не с тобой тут торчать.

Шаги удалились. Тогда настоящий и глубокий сон накрыл Торбена с головой шелковистой тьмой, обволакивающей его тёплым одеялом. Эта тьма пахла шиповником. Он утопал в ней. Это было блаженством. И вот в этой тьме возникло сияние. Струящиеся золотом длинные волосы. Волосы Лилианы.

Он был с ней. Они лежали в постели в его старой уютной комнате. Комната эта тонула в её волосах. Они были повсюду. На подушке, на его груди, обвивали его руки плющом. Он запускал в них пальцы.

Они были мягким шёлком, тёплым летним солнцем. Он прижимался лицом к этой золотой гриве, вдыхая знакомый сладкий аромат. Всё его горе, вся боль уходили, растворялись в этом море нежности.

— Я люблю тебя, — шептала Лилиана. Голос-колокольчик. Чистый и ясный. — Я всегда буду с тобой. Мы будем вместе.

Он верил ей. Верил так сильно, что сердце готово было разорваться от счастья. Он обнимал её. Волосы покрывали их обоих защитным пологом, скрывая от всего мира. Возвращение домой. Искупление.

Потом волосы начали меняться. Они становились грубее и темнее. Золотистый блеск сменился смоляным отливом. Нежный аромат шиповника перебил терпкий дымный запах.

Бороды. Шелковистые пряди сплелись в толстые тугие косы, с вплетёнными металлическими бусинами. Он попытался отстраниться, но косы обвили его канатами, держали его, привязывали к тому, что лежало рядом.

Он посмотрел в лицо Лилианы. Это было не её лицо. Из-под сросшихся густых бровей на него смотрели полные незнакомого огня тёмные глаза. Чувственные губы, скрытые прядями тёмных ухоженных усов, растянулись в улыбке над густой бородой. Так пугающе похожей на его собственную в лучшие времена. Он попытался закричать, но косы сдавили его горло.