Дмитрий Сергеевич Маньков Перегибы души

Эта книга писалась не за один год. И даже не за десять. Она собиралась по крупицам — из дней, которые нельзя забыть, из ночей, которые не хочется вспоминать, из людей, которые ушли, и из тех, кто остался. Из слов, которые кричали внутри и просились наружу. Из тишины, которая иногда бывает громче любого крика.

Я не выбирал темы. Темы выбирали меня. Война приходила сама — сначала чужая, потом своя. Любовь приходила сама — сначала счастливая, потом горькая. Потеря приходила сама — сначала далёкая, потом близкая. Я просто записывал. Потому что не записывать не мог. Потому что молчать становилось невыносимо.

«Перегибы души» — это не название. Это диагноз. Это то, что происходит с человеком, когда он живёт слишком долго, слишком остро, слишком честно. Когда он не умеет иначе. Когда он не хочет иначе. Душа — не прямая линия. Она гнётся, ломается, трещит по швам. И в этих перегибах — всё самое важное. Боль. Нежность. Ярость. Прощение. Всё, из чего состоит жизнь.

Эта книга разделена на части. Но это не жанры. Это слои одной души.

Воины Отчизны — это те, кто ушёл и не вернулся. Это те, кто вернулся и не смог рассказать. Это позывные, которые знали только по рации. Это «Алёшка», которого никто не видел, но которому обязаны жизнью десятки людей. Это солдат, который мечтал увидеть море, но лёг в землю. Это дети, которые пишут письма на фронт. Это 22 июня, которое повторяется снова и снова, потому что люди не учатся. Это память, которая не имеет права умереть.

Перегибы души — это про нас. Про то, как мы ломаем себя вчерашних и калечим себя сегодняшних. Про вину, которую мы берём на себя добровольно и носим как крест. Про перфекционизм, который не даёт нам жить. Про стены, которые мы сами строим и сами в них задыхаемся. Про гордость, которая выглядит как сила, но на деле — слабость. Про зеркало внутри, в котором мы видим не себя, а свои страхи.

ПривРАДности любви — это любовь. Не та, из открыток. Настоящая. Та, что приходит с первого взгляда и остаётся навсегда. Та, что превращает мужчину в «инвалида», а женщину — в «вампира», и оба счастливы, пока это длится. Та, что остывает, но не умирает. Та, что требует шага, который невозможно сделать. Та, что делает тебя лучше, даже когда ты этого не хочешь. Та, что приходит как прекрасный танец — и уходит как прекрасный танец. Ничего не обещая. Ничего не забирая.

Ностальгические строки — это детство. Это мама. Это дворики, где двери не запирали. Это лужи, по которым бегали в сапогах. Это время, которое нельзя вернуть, но можно помнить. Это тризна по тем, кто был рядом. Это свет, который не гаснет, даже когда кажется, что вокруг только тьма.

Депрессивные стихи — это честно. Это то, о чём не принято говорить. Это апатия, когда не хочется дышать. Это пустота, которая не проходит. Это свеча, которая тает, и ты идёшь за ней, потому что больше идти некуда. Это «я умирал», написанное живым. Это тьма, которую я не стал прятать. Потому что прятать её — значит врать. А врать я больше не хочу.

Наивные студенческие стихи — это начало. Это проба голоса. Это перо и бумага, которые впервые оказались в руках. Это ворон, волк и котёнок — притча, написанная в двадцать лет. Это осень, описанная так, как может описать только тот, кто ещё верит, что слова могут всё. Это дождь, который пахнет надеждой. Это ночь, которая красит мир не для того, чтобы спрятать, а для того, чтобы дать передохнуть.

И в конце — вместо послесловия — одна короткая мысль:

Судьба, она дает не шанс

Она дает тебе возможность.

Всегда умей ее понять

И с лучшей выгодой используй!

Это не мораль. Это не вывод. Это то, что я понял, пока писал. И то, что я хочу передать вам.

Эта книга — не для всех. Кто-то прочтёт и закроет. Кто-то прочтёт и заплачет. Кто-то найдёт в ней себя. Кто-то — не найдёт. И это нормально. Потому что душа — не универсальна. У каждого свои перегибы. Но если хотя бы одна строка из этой книги отзовётся в вас — значит, она написана не зря. Значит, я не зря кричал в пустоту. Значит, кто-то услышал.

Я говорю. Пусть слышат те,

Кто не потребует ответа.

Как сильно хочется порой

Чтоб за небесной синевой

Хоть кто-то, даже пусть шутя,

Увидел то, что вижу я!

Я говорю

Я говорю. Пусть слышат те,

Кто не потребует ответа!

За правду, что лежит в душе,

Что в голосе немом поэта.

Я говорю: молчать нет мочь

И не смотреть, и не помочь

Лишь – видеть, как кричит Земля

Беззвучно, но не для меня.

Я говорю Нет-нет, кричу!

Кричу… шепчу… молчу. Ведь каждый

Сам для себя найдет тот важный

Тон. И правду – лишь свою.

Я говорю, мой друг, ты веришь?

Скрипя, слеза бумагу рвет.

А ненависти нет. К себе лишь…

13.04.2005 г.

Эта часть — не о войне. Точнее — не только о ней.

Эта часть о тех, кто ушёл. И о тех, кто вернулся. О тех, кто вернулся, но так и не смог рассказать. И о тех, кто остался ждать, глядя в одну точку на карте, где сейчас, возможно, решается всё.

Я не писал эту часть специально. Она сама ко мне пришла. Чужими голосами. Голосами тех, кто был там - за ленточкой, за околицей, за той самой чертой, которую каждый переходит по-своему.

Я не воевал. Я не имею права говорить от имени тех, кто был там. Но я слышал. Я слушал. Я запоминал. И когда молчать стало невыносимо — я начал писать..

Здесь нет почти ни одной выдуманной строки. Даже если имена изменены. Даже если сюжеты сплетены. Даже если где-то я позволил себе метафору или рифму. Всё это — правда. Та правда, которая живет в сердцах тех, кто там и тех ,кто каждый день их ждет здесь. Просто правда, обёрнутая в стих, потому что иначе она бы не поместилась. Иначе она бы не выдержала. Иначе её нельзя было бы вынести наружу.

Воины Отчизны — это не громкие слова. Это люди. Это мальчишки, которые вчера ещё играли в машинки, а сегодня держат боевое знамя. Это отцы, которые обещали вернуться к дочерям. Это сыновья, которые не успели попрощаться с матерями. Это позывные, которые знали только по рации. Это «Алёшка» — которого никто не видел, но которому обязаны жизнью десятки. Это солдат, который мечтал увидеть море, но лёг в землю. Это дети, которые пишут письма на фронт. Это 22 июня, которое повторяется снова и снова, потому что люди не учатся.

Это память. Память, которая не имеет права умереть.

Я не хочу, чтобы эти строки читали как патриотический лозунг. Я хочу, чтобы их читали как человеческий документ. Как свидетельство. Как крик. Как шёпот. Как тишину после боя, в которой слышно только собственное сердце.

Потому что война — это не только там. Война — это и здесь. В головах. В сердцах. В тех, кто ждёт. В тех, кто не дождался. В тех, кто вернулся другим человеком. В тех, кто так и не вернулся, но остался в чьих-то снах навсегда.

Я говорю. Пусть слышат те,

Кто не потребует ответа.

За правду, что лежит в душе,

Что в голосе немом поэта.

Я говорю — и буду говорить. Пока есть голос. Пока есть бумага. Пока есть память.

Это не моя война. Она- наша. И это не моя боль. Она тоже - НАША. И это не моя память. Это память миллионов пожертвовавших собою душ..

Читайте. Помните. Не забывайте.

Потому что, пока мы помним — они живы.

Позывной "Алёшка"

В тот вечер в штабе было очень живо,

Пол роты завалилось в коридор.

"Они вернулись! - кто-то крикнул.

- Живы?

Не может быть! Ведь был прилёт в упор!

Солдатский гомон гулом разносился,

За дверью трепетал вовсю народ,

А у стола по стойке смирно сбился

Уставший лейтенант и его взвод.

" Сынки, мы ж вас уже похоронили! "

Не мог поверить пожилой майор

Вы как прорвались? Полку всю накрыли

Артой накрыли! Не молчи, "актёр"!

И лейтенант вдруг кашлянул неловко

Услышав свой военный позывной

Сказал негромко: это всё АлЁшка.

Он нас провёл окольною тропой.

Боеприпасов нет, а нас зажали

На небе - птички, в поле - танки. Всё!

Как прорываться с голыми руками?

Пришлось укрыться в лесополосе.

Как поняли, что нечем нам ответить

Попёрли разом и со всех сторон

Мы мысленно смирились с цифрой двести

И тут по рации: ребят, приём! Приём!

Сказал, что позывной его "Алёшка"

И скрытно выйти как нам объяснил

И то, что будет ждать нас всех он позже,

Оттянет на себя часть вражьих сил.

Солдаты закивали: так и было.

Если б ни он, мы все там полегли.

А от Алёшки весть-то приходила?

Комдив лишь только нервно закурил.

" Про позывной такой впервые слышу!"

Мрачнея, прорычал в ответ майор.

Запишем так: ты с боем с леса вышел,

Сам вышел! А не крался в нём, как вор!

- Но командир...

- Отставить! Все свободны!

И чтобы про Алёшку, ни кому!

Не то под трибунал!

- Что ж... как угодно! –

Ответил лейтенант тогда ему.

И, хлопнув дверью, начал пробиваться

Через сугробы удивлённых лиц

Ведь мы семья! Мы боевое братство!

А не толпа бандитов и убийц!

И мы своих так просто не бросаем

Хоть даже неизвестный позывной...

Тут рядом закурил, на штаб кивая

Старлей с соседней роты, весь седой.

Артист, ты на майора не срывайся

Он тыловик, ему нас не понять

И об Алёшке не распространяйся

Не надо всем попало о нём знать.

- Ты его видел?

- Да как ты, не боле.

Меня он как-то меж постов провёл

Андрюху тоже - через минно поле

- В живую?

- Нет, по рации и вёл.

Ещё с десяток пацанов у смерти

Прям меж костяшек цепких протащил

Ему нет дела до наград, поверь ты

Оставь его и лучше не ищи.

А лейтенант искал. По всему фронту.

Все слухи об Алёшке собирал

Такого позывного нет, но кто-то

От смерти всякий раз парней спасал

В момент нужды, когда есть только чудо

К ним обращался этот позывной

Он словно появлялся ниоткуда

И приводил парней к своим, домой.

Шло время, но однажды как-то ночью

Услышал разговор он в блиндаже

А я им говорю: Алёшка! Точно!

Если б ни он, я мёртвым был уже.

Прислушался, там молодой парнишка

С отрядом под обстрел своим попал

Всё полегли, а он ослеп от вспышек

Лежал в канаве, в страхе мамку звал

Тут слышит - через взрывы, свист и грохот

Ему кричат откуда-то: Боец!

Эй, парень! Не ори, пришла подмога

По боремся! И это не конец!

Спасён? Но я ослеп! В крови по пояс...

Ты кто? - кричу я, - Как твой позывной?

Алёшка - был ответ. - ползи на голос.

Я выведу. Давай, скорей за мной!

И он повёл. Прям через канонаду

Командовал, где лечь, а где бежать

Он был со мной все время где-то рядом

И мы прошли по лезвию ножа.

Когда из под удара вместе вышли,

Я крикнул: эй, Алёшка! Брат, ты где?

В ответ он отозвался еле слышно:

Мы встретимся с тобой на передке!

Командование молчать велело...

Но он ведь был! Я слышал позывной!

И лейтенант подсел : не в этом дело.

Скажи спасибо, парень, что живой!

Алёшка многих из под смерти вывел.

И многих выведет, дай Бог, ещё

А тыловым он словно в попе шило

Не наказать, не наградить за всё

Ты выпей, чтобы позывной Алёшка

Звучал почаще в огненном аду

Он наш, он свой. И он не понарошку

Отводит от своих па