Полная версия:
Дмитрий Поляков-Катин Эпицентр
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
– Вы бывали там?
– Да. Я иногда выезжаю к ним, как я вам уже сказал, для консультаций. В принципе, в моих услугах они уже не нуждаются. Так, общие вопросы… Там такой прогресс.
– Прогресс?
– Конечно. Чудо-оружие – это не сказка, знаете ли.
– Ну, хорошо. А где они работают?
– Где-то в горах. Я не знаю, честное слово. Встречаемся мы обычно в городе, прямо на квартирах, где живут мои коллеги. Мы обсуждаем разные научные вопросы, спорим. И всё, я уезжаю. Но где-то неподалеку, знаете ли. Где-то в горах. Там везде горы, много гор… Очень серьезный контроль, гестапо, СС.
– А что, ученые живут в отдельных квартирах прямо в городе?
– Конечно. Все получили квартиры. Правда, без семей. Живут там без семей.
– Ну, а материалы?
– Я вас понимаю. Нет, все материалы остаются в сейфах по месту работы. Но никто не запрещает продолжать работать дома. Думать, искать решение, делать наброски. Это, конечно, можно и дома. Да, разумеется, можно. Люди же работают круглосуточно. Мыслят, обсуждают. Следить за каждым карандашным наброском не может ни одна полицейская служба. Это процесс. У многих столы забиты исписанными бумагами. Я видел. Чертежи, наброски. Кто-то установил дома сейф.
Гесслиц положил перед профессором блокнот и ручку.
– Прошу вас, профессор, напишите имена физиков, с которыми вы встречались, и адреса их проживания в Хехингене.
Штайнкоттен неуверенно взял ручку и перекинул очки на лоб.
– Гейзенберга я не видел с февраля. Ни его самого, ни близких к нему людей. Пожалуй, я могу кое-кого вспомнить. Но это не первое звено. Это хорошие ученые, они работают, они в курсе. Но не первое звено. Нет, не первое… – Он написал в блокнот три фамилии и вспомнил два адреса. – Вот. Других я не видел. Вы напрасно думаете, что встретиться с ними так же легко, как со мной. Нет, их хорошо охраняют, имейте это в виду… А здесь, в Берлине, ничего нет, ничего, вывезли всё подчистую.
– Неужто подчистую? – усомнился Гесслинг.
– У нас – да. Но есть еще Арденне, лаборатория профессора Арденне. Это в пригороде Берлина, да. В Лихтерфельде. У них там частное финансирование. Они отдельно.
– Но кого-то вы наверняка знаете?
– Блюма. Да, Клауса Блюма. Он работает у Арденне, с циклотроном… Знаете, что это такое?
– Он живет в Берлине? Вы у него бывали? Помните адрес?
– Да, бывал. – Голос его упал. – У Блюма дом в пригороде. Я покажу на карте.
Штайнкоттен на минуту замер и вдруг произнес жалобным голосом:
– Мой Ганс, мой мальчик, он очень хороший математик, очень. Знаете, однажды – я сам не видел, но мне рассказывали, из него же никогда слова не вытянешь – однажды кто-то спросил, какова высота здания Лейпцигского университета, в котором он учился? Ганс сказал: «Подождите немного» – выбежал наружу, измерил на земле длину тени от здания, затем – длину своей тени, составил пропорцию, вернулся и сообщил: «Двадцать три метра!» В этом он весь. У него талант к нестандартным решениям. – Губы профессора скривились в робкой, заискивающей улыбке. – Я был против, чтобы он шел в армию. Он мог избежать, но эта пропаганда. Геббельс его убедил. Он никакой не солдат. Мальчишка. Талантливый мальчишка, попавший в переплет… Что с ним будет?
– Ничего плохого с ним не случится, если о нашей встрече никто не узнает. – Гесслиц задержал выразительный взгляд на растерянном лице профессора. – Никто, слышите? Но если вам откажет здравый смысл, парня расстреляют.
На Штайнкоттена больно было смотреть, и Гесслиц на секунду пожалел о том, что взял такой непримиримый тон. Но лишь на секунду.
– Мне неприятно вам это говорить, но идет война. И только от вас зависит судьба вашего сына. Поймите это. – Гесслиц подозвал девочку, чтобы заплатить ей за кофе. – Ладно, у нас мало времени. Поговорим теперь о структуре исследовательских работ вашего института в той части, которая относится к урановой программе.
– Что вас интересует?
– Всё. Нас интересует абсолютно всё.
Через полчаса Штайнкоттен поднялся и, чуть не забыв зонт, направился в институт. Впервые он опоздал, но на это никто не обратил внимания. Он закрылся в своем кабинете и на протяжении шести часов напряженно работал за письменным столом, продолжив то, на чем прервался днем ранее. Как только секундная стрелка на настенных часах коснулась цифры 6, Штайнкоттен отложил бумаги, собрал ручки и карандаши в стакан, стряхнул со стола крошки от стирательной резинки, надел шляпу, запер дверь в кабинет и, попрощавшись с эсэсовцем на проходной, пошел домой. Моросил дождь, профессор раскрыл зонт. Ровно в семь часов он вставил ключ в замок своего дома.
Он тщательно помыл руки. Затем перешел в кухню, где пожарил свиной шницель, порезал помидор и огурец, разложил это все по тарелке и сел ужинать, на что потребовалось двадцать минут. Как обычно, он тщательно пережевывал мелкие кусочки мяса и запивал легким траминером с мозельского виноградника тестя. Потом вымыл посуду, вытер ее и убрал в шкаф.
Далее Штайнкоттен переоделся в домашнюю пижаму и прошел в ванную комнату. Там он умылся, почистил зубы пастой с мылом, неспешно побрился старой бритвой «Золинген», которой пользовался еще его отец, и опрыскал посвежевший подбородок одеколоном Мюльгенса. Затем он вернулся в кухню, взял ручку и на салфетке произвел расчет смертельной дозы снотворного. Налил немного воды в стакан, достал из шкафчика флаконы с морфием и атропином, смешал капли в нужной пропорции и залпом их выпил. Затем выключил свет и впервые после смерти жены вошел в спальню. Там, не зажигая света, он лег на свою половину кровати, сложил на груди руки и, улыбнувшись, еле слышно спросил:
– Ты здесь, Анхен? Я уже близко.
Берлин, 20 июня
С Сизым Фрицем Гесслиц встретился на окраине Панкова, в грязном баре, который работал прямо в руинах осевшего после бомбежки жилого дома с чудом уцелевшим электроснабжением. Сидя над кружкой «Берлинер Киндл», они переговаривались как старые знакомые, одинаково уважающие и презирающие друг друга. Имеющий липовый статус тяжело контуженного, Фриц не мог преодолеть в себе тягу к дорогостоящим модным вещам, органично сочетавшуюся в нем с удивительной безвкусицей. Замшевые туфли, широченные брюки и зауженный пиджак с хлястиком, на голове – кожаное кепи, которое он не снимал даже в помещении, скрывая под ним обширную лысину.
Гесслиц глядел на него тяжелым глазом сторожевого пса, нос к носу столкнувшегося с одомашненным волком. И на то были весомые основания, ибо Сизый Фриц был вор, а Гесслиц – полицейский.
– Бывало времечко, в «Адлоне» я омары кушал. С белым мозельским и девочкой на подхвате. – Серое лицо Фрица сморщилось в сладкой гримасе. – А теперь вот в гадюшнике с тобой пиво пью. Падение. Я мирный человек, Вилли. Мне не нужны проблемы. Ты же знаешь, замкнутое пространство вызывает во мне душевное страдание. Добро я помню: ты меня не упёк в тридцать девятом, я тебя не подставил в сороковом. – Он достал из кармана длинную дорогую сигару, понюхал ее, откусил, и выплюнул кончик, и неторопливо раскурил. – Что нам делить? Не первый год на одной грядке копаем, пора уже и привыкнуть. Крысой я не был, а что, куда – то не мое собачье дело. Ведь ты такой же, как мы, Вилли. У барыг колбасу тягаешь и не морщишься.
– Послушай, Сизый, – перебил его Гесслиц (он перегнулся через стол, вынул сигару изо рта Фрица, пламенем зажигалки опалил мокрый конец и, затянувшись, сунул ее себе в зубы), – я не брататься с тобой пришел. Да и грядки у нас разные. И пока ты мне тут заливаешь про омары и белое вино, часики тикают все быстрее. – Он достал из бумажника оттиск отпечатков пальцев и выложил его перед Сизым. – Твои?
Сизый Фриц послюнявил палец, провел им по подошве своей испачканной копотью туфли, приложил его к пустому месту на оттиске, внимательно сравнил отпечатки и лишь тогда ответил:
– Ну, похоже, что мои.
– Знаешь, откуда?
Фриц недоуменно выгнул пальцы на руках. Гесслиц со вздохом забрал карточку.
– Эти, – он ткнул в отпечатки, – квартира инженера Штудница на Фридрихштрассе. Коллекция часов, золото, костюмы. А эти – Кулергассе, пятого мая, квартира Герсдорфов. Жаль, они не спустились в бомбоубежище. Это стоило им жизни.
– Э-э-э, нет, – поспешно замотал головой Фриц, – тут перегиб. Фридрихштрассе – ладно, пусть, мое, каюсь. Но Кулергассе! Ты меня знаешь, Вилли. Я вор. Вор! Но не убийца. В биографии Фрица Краубе нет ни одного трупа.
– А какая разница? – Гесслиц разом допил пиво. – Кому до этого есть дело? Кроме меня, конечно. Грабежи были? Были. Твои – были? Были. Это даже не лагерь, Сизый, это гильотина.
– Я не знаю, кто поработал на Кулергассе. Это не наши.
– Ваши, не ваши – кто станет разбираться? Как запишем, так и будет. Грабежи во время налетов – гиблое дело, тухлое. Небе разрешил мочить вас без суда и следствия.
– Да чего ты, Вилли, в самом деле? Я ж мирный человек.
– Мирный? А зачем пистолет таскаешь?
– Какой пистолет?
– А вон тот, что в кармане. Отвисает.
– Ах, этот? – Брови Сизого простодушно взметнулись кверху. – Так это ж подарок. Друзья подарили. Время-то военное. Бандитов, сам знаешь, сколько развелось.
– Знаю. Много. Ну-ка покажи.
– А чего на него смотреть? Люди же кругом.
– Покажи, покажи.
– Ну, ладно, вот, гляди.
Оглянувшись по сторонам, Фриц выложил на стол маузер М с отделанной роговой костью рукояткой, к которой была прикреплена табличка с памятной надписью. Гесслиц взял его в руку и прочитал – «Дорогому Сизому от верных партнеров».
– Сентиментальный вы народец, блатные, – хмыкнул Гесслиц. – Дай пострелять.
– Ты чего, не настрелялся, что ли?
– Ну, из такого не доводилось. – Гесслиц сунул пистолет в боковой карман. – Пусть у меня побудет пока. Заодно и проверю, не из этого ли ствола убили Герсдорфов.
Повисла угрюмая пауза. Наконец, Сизый не выдержал:
– Чего ты хочешь?
Гесслиц ответил не сразу. Пыхнул зажатой в углу рта сигарой и загасил ее в кружке Сизого.
– Обнесешь пару точек. Возьмешь то, что скажу.
– Каких точек?
– Позже узнаешь. Возможно, и не в Берлине. И вот еще что: если не хочешь, чтобы жена с дочерью на летнем отдыхе не очутились в Дахау, будешь помалкивать, как рыба. Понял?
Фриц отодвинул недопитое пиво и бросил на стол купюру. Выгнул верхнюю губу:
– Видать, плохи дела у быков, коль без домушников обойтись не можете.
Когда вечером, по темной улице Кройцберга Гесслиц, устало хромая, возвращался домой, завыли сирены. Из репродукторов предупредили: «Воздушная тревога Пятнадцать – высшая степень опасности». Это означало, что с минуты на минуту будет массированный налет. Гесслиц прибавил ходу. Из подворотни под ноги ему выскочил кот, по-видимому, домашний, и посеменил рядом, взволнованно мяукая. По небу забегали желтые щупальца зенитных прожекторов. Перед входной дверью Гесслиц на секунду замешкался. Кот сел возле ног, задрал морду и уставился на него, точно спрашивал: что будем делать дальше? В сторону бомбоубежища по улице бежали люди. Махнув рукой, Гесслиц подхватил кота и поспешил в свою квартиру.
Нора стояла возле распахнутого окна и смотрела на блуждающие по черному небу лучи. Снаружи неслись возбужденные крики, вой сирен, гудки автомобилей, прорезаемые холодным речитативом громкоговорителей.
– Милая, что ты? Быстрее в убежище! – задыхаясь, крикнул Гесслиц.
Нора повернулась к нему. Лицо ее было абсолютно спокойно, даже умиротворенно.
– Зачем? – тихо спросила она. – Так лучше, чем в тишине.
– Но это воздушный налёт, милая. Мы можем погибнуть. – Гесслиц старался говорить как можно мягче. – Все спешат в убежище… Это же ненадолго.
Он как-то сразу сник, осознав, что она никуда не пойдет и что, как и в прошлый раз, им придется остаться, надеясь, что бомба не упадет на их дом. Помедлив, он улыбнулся и шагнул к ней:
– Ты только взгляни, кого я тебе принес.
– Боже мой, Вилли! – Глаза Норы восхищенно расширились. – Боже мой!
Она бережно, чуть ли не трепеща, взяла перепуганного кота на руки. А Гесслиц обнял ее своей медвежьей хваткой.
Когда воздух наполнился зловещим гулом летящих британских «москито» и глухо ухнули первые орудия на зенитных башнях Тиргартена, а следом забили расчеты, размещенные на крышах, и рванули первые сброшенные на город бомбы, окрасив всполохи в небе розовым отсветом пожаров, Гесслиц с закрытыми глазами неподвижно сидел в кресле, обнимая, как обнимают испуганного ребенка, притихшую у него на коленях Нору. А Нора нежно прижимала к себе дрожащее кошачье тело, и умиротворенная улыбка не сходила с ее губ.
Восточная Пруссия, Мазурские озера, «Вендула», штаб-квартира начальника рейхсканцелярии Ламмерса, 23 июня
В этот день в районе Бобруйска командующий 1-м Белорусским фронтом Рокоссовский мощными артиллерийскими и авиабомбовыми ударами по огневым точкам и артбатареям немцев начал операцию, получившую название «Багратион». Советские войска силами 1-го, 2-го и 3-го Белорусских фронтов и 1-го Прибалтийского фронта приступили к массированному наступлению в Белоруссии, имевшему целью фланговыми ударами с северо-востока и с юго-востока восточнее Минска взять в котлы дивизии группы армий «Центр», обескровить их и выдавить части вермахта, которые уцелеют, на территорию Польши, полностью освободив Белоруссию и обеспечив выход на юго-восточное побережье Балтики.
Одновременно высадившиеся в Нормандии войска союзников продолжили расширять плацдарм протяженностью до 80 километров в ширину и до 17 – в глубину. 25 дивизиям союзников противостояли 23 германские дивизии командующего группы армий «В» Роммеля. Войска 7-го корпуса 1-й американской армии, наступая к западному побережью полуострова Котантен, форсировали реку Мердер и отрезали находящиеся на полуострове немецкие части. Велись упорные бои за глубоководный порт Шербур, имевший стратегическое значение в вопросе снабжения войск.
На эти события Гитлер отреагировал с неожиданным воодушевлением. На оперативном совещании, проходившем в штаб-квартире начальника рейхсканцелярии Ламмерса «Вендула» – бункере вблизи Розенгартена, – фюрер прервал начальника штаба Верховного командования Кейтеля, докладывавшего обстановку на фронтах:
– В вашем голосе, генерал, звучит обреченность, пессимизм. Между тем ни к тому, ни к другому я не вижу оснований. Вспомните, после скольких побед Фридрих Великий потерпел поражение в Колинской битве. Его жизнь вступила в черную полосу, его генералы проигрывали сражения на всех фронтах, его завоевания таяли на глазах. И даже Берлин был ненадолго захвачен противником. И что? – Губы фюрера растянулись в мечтательной улыбке, отчего многим стало не по себе. – Король сконцентрировался и нашел в себе силы для контрудара. При Росбахе и Лейтене он в пух и прах разгромил врага! Вот о чем должен помнить каждый из нас.
Гитлер поднялся из кресла, обошел его и облокотился на спинку, точно профессор на кафедре перед полной аудиторией. Вид его являл признаки сильного нервного истощения: сказывались годы бесплодного сопротивления неизбежному. Он вынужден был придерживать правой рукой левую, чтобы не было заметно, как она дрожит вследствие приступа паркинсонизма. Глаза покраснели и слезились. Но он был абсолютно спокоен.
– Понимаю, – продолжил Гитлер, – легко впасть в пессимизм, когда на Германию сыплются бомбы и приходится драться и на западе, и на востоке. Но я верю в Рундштедта, и я верю в Буша. Буш отлично показал себя под Оршей и Витебском, отразив наступление русских. Я верю, он остановит их и сейчас. Благодаря разведке рейхсфюрера Гиммлера мы ждали этот удар, мы к нему готовы. Да, пришлось перебросить танковый корпус СС в Нормандию. Но чем сложнее задача, тем выше подъем несокрушимого тевтонского духа, не правда ли?
Генералы понуро слушали фюрера, очевидно, понимая, что группа армий «Центр» приносится в жертву сопротивлению наступающим войскам союзников в Нормандии. Тем паче что Гитлер забыл упомянуть о переброске во Францию и большей части люфтваффе, что делало положение Буша фатально безнадежным. Даже Гиммлер заметно приуныл, несмотря на похвалу фюрера. Действительно, еще в конце апреля агент Шелленберга сообщил, что в Москве обсудили два варианта наступления: в районе Львова и через Белоруссию. Буш предлагал заблаговременно отвести группу армий «Центр» к Бугу, но Гитлер не пожелал одномоментного трехсоткилометрового приближения Красной армии к столице рейха.
– Как и Фридриху Великому, о котором я упомянул, нам нужно сконцентрироваться на возможности нанесения контрудара, причем там, где противник ожидает его меньше всего. – Гитлер обвел собравшихся вызывающим взглядом. – Это будет асимметричный, в высшей степени сокрушительный удар. Вам известно, что мы начали серийное производство летающих бомб. Тринадцатого июня первые образцы были запущены в направлении Лондона, а спустя три дня сразу двести пятьдесят крылатых боезарядов обрушились на Лондон и южное побережье Англии. Во время вторжения Черчилль самонадеянно заявил, что война будет окончена до Нового года. После нашего налета мы его почему-то больше не слышим. Как гласит старая немецкая поговорка: не хвали день, пока не наступил вечер. Мне понравилось, как журналист Шварц ван Берк назвал наше новое оружие – Фау–1. Так и будем его называть впредь. Но это только начало! – воскликнул фюрер, постепенно возбуждаясь. – В закрытых лабораториях немецких ученых уже практически готово то самое чудо-оружие, о котором мы твердим с начала войны. Мы провели первые испытания – они успешны! Это будет бомба невероятно сокрушительной силы! Это будет немецкая бомба! Бомба возмездия! Когда мы получим ее, война окончится через сутки! Вот где наш будущий контрудар, господа!
Гитлер умолк. В бункере витало чувство недоверия; лишь стоявший рядом с фюрером обергруппенфюрер Ламмерс взирал на него с восторгом, и даже стеклянный глаз, заменивший потерянный им в боях за Силезию в 17-м году, казалось, сиял одушевлением.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
