Дмитрий Поляков-Катин Эпицентр

Берлин, Лихтенберг, 13 июня

На небольшой площади перед кинотеатром «Макс Вальтер», вымощенной отполированным миллионами ног булыжником, тучный фельдфебель, преодолевая одышку и то и дело расправляя старомодные усы a la Бисмарк, муштровал подростков из Гитлерюгенда, привлеченных к службе в зенитных расчетах. Одетые в коричневые рубашки со свастикой на рукаве в касках, несмотря на теплый день, парни напряженно маршировали на глазах фельдфебеля и дурачились у него за спиной, изображая идиотов. Свисток в усах фельдфебеля, сопровождаемый одиноким барабаном, прерывался отрывистыми командами: «Стоять! Кругом! Марш! Балбесы!»

Гесслиц пересек площадь и вошел в кинотеатр, на фасаде которого висела красочная афиша «Венского вальса» с Мартой Харелль и Гансом Хольтом в главных ролях. Там он купил билет и прошел в фойе. Побродив среди редкой публики, Гесслиц постоял перед эстрадой, где маленький горбун, одетый как провинциальный денди, мягким тенором исполнял подзабытую «Так больше никогда не будет», после чего по тесному коридору направился к туалету и, не дойдя до него, шагнул в дверь, ведущую в служебное помещение. Темная, петляющая лестница вывела его на верхний этаж, где располагалась будка киномеханика, в которую можно было попасть из фойе, через служебный вход и из соседнего здания через внутренний двор. Именно здесь, в сопровождении тихого треска проектора, он встречался с вышедшим на него месяц назад сотрудником аналитической службы Верховного штаба сухопутных сил (ОКХ) Лео Дальвигом, переведенным в тыл после тяжелого ранения в Италии. Немолодой уже, седовласый Дальвиг имел звание майора, служил в Цессене, южнее столицы, что не мешало ему два-три раза в неделю бывать в Берлине по оперативной надобности, страдал чудовищным тремором кисти правой руки, при этом курил, как паровоз, и любил выпить, впрочем, в меру; в общении был мягок, прост и циничен. В 40-м его внезапно призвали в действующую армию – сначала в Северную Африку, а затем, в 43-м, в Италию, – к большому разочарованию советского руководства, которое рассчитывало на Льва Ильича Куртова, известного в рейхе под именем Лео Дальвига аж с 1933 года, именно в качестве кадрового сотрудника германского штаба. Сражающийся на западных рубежах театра военных действий офицер вермахта не мог принести советской разведке столько пользы, сколько «штабная крыса» в Берлине.

После разгрома группы Гесслица Центр трижды пытался внедрить в столицу рейха свежих агентов, но гестапо работало безупречно. Людей брали при устройстве на работу, при переходе границы, при проверке документов, при попытке выйти на контакт с кем-то из «спящих». Но вдруг случилось то, на что никто не рассчитывал, – Дальвиг угодил под массированную бомбардировку в Монте-Кассино, был комиссован и переведен в Берлин. Тотчас к нему направились трое сотрудников НКГБ, но двое из них, в том числе и радист, практически сразу погибли в перестрелке на проваленной явке. Спаслась и сумела кое-как социализироваться только одна девушка, русская, по документам Мод Ребрих. Она устроилась на работу в кинотеатр «Макс Вагнер» киномехаником – мужчин для работы в Берлине оставалось все меньше, – а теперь ей пришлось выполнять также и несвойственные женщине обязанности связного.

Они вынуждены были найти парня, который за хороший куш согласился работать на рации, полагая, что помогает американцам. Ему пообещали гарантии безопасности на будущих руинах рейха. С коммунистами Москва контактировать запретила, ибо, если кто из них и оставался на свободе, то в основном под жестким контролем гестапо. В ситуации страшной нехватки агентуры решено было рискнуть и возобновить контакт с Гесслицем.

– Вот смотри, Вилли, – Дальвиг передал Гесслицу фотографию, – вот этот парень – видишь? в кителе, капитан – это Ганс Штайнкоттен, единственный сын Гуго Штайнкоттена, профессора из Института физики. Это здесь, в Далеме.

– Знаю, – буркнул Гесслиц.

– Отец работает непосредственно с Гейзенбергом уже несколько лет.

– Для Ганса, надо понимать, война уже кончилась?

– Да. Попал в плен, как видишь. Под Псковом. Воевал в составе восемнадцатой армии группы армий «Центр». Это важно, отец может знать. Много любопытного рассказал про своего papa.

– Но институт, кажется, эвакуировали?

– Так точно. Но Гуго Штайнкоттен пока тут, мы проверили. Живет там же, в Далеме. Сын сообщил и адрес его, и место работы, и даже номер автомобиля.

– Не спрашиваю, о чем пойдет речь.

– Ну, да, Центр заинтересован в какой угодно информации по урановой бомбе. Хорошо бы также узнать, куда перебрались люди Гейзенберга и где он сам? Если Штайнкоттена хорошенько тряхнуть, глядишь, из него что-нибудь да посыплется, м-м? Судьба парня теперь в его руках. Расстрелять, конечно, не расстреляют, но откуда ему знать? Можно и припугнуть: большевики – зверье, пришлют ему пальцы сына в конверте на годовщину «Пивного путча».

– М-да, это ход. Это ход, – согласился Гесслиц. – Это сработает.

В подсобке, где они сидели, появилась Мод. Ей было около тридцати, внешность – самая обыкновенная, неброская, но не лишенная миловидности – идеальная для разведчика. В руках она держала поднос с двумя чашками дымящегося кофе.

– Ого! – удивился Гесслиц. – Да вы тут в роскоши купаетесь.

– Лео где-то раздобыл банку «Нестле», – пояснила Мод, протягивая ему чашку. – Даже странно, что в таком дыму ты уловил запах кофе. Гасите ваши папиросы, ребята. Фильм кончится через двадцать минут. Так что скорее пейте и катитесь отсюда.

Чашка Лео была размером больше и полна лишь наполовину. Он нагнулся к столу и подтянул ее к губам левой рукой, подверженной тремору не настолько, как правая.

– Главное, вместе с кофе не отхватить кусок фарфора, – мрачно пошутил он.

За пять минут до финальных титров Гесслиц спустился в зал, чтобы вместе со зрителями выйти из кинотеатра.

На площади был объявлен перерыв. Фельдфебель отдувался в скверике на скамейке, обмахиваясь фуражкой. Его подопечные поснимали каски и сбились в кучу, о чем-то оживленно шушукаясь и смеясь. Один из призывников, белобрысый парнишка лет пятнадцати, развязно крикнул проходившему мимо Гесслицу:

– Эй, дядя, закурить не найдется?

– Сопли вытри, – бросил Гесслиц, не останавливаясь. – Закурить ему.

Аэродром «Внуково», 15 июня

Уже битый час Ли–2, на котором Ванин должен был лететь в Тернополь, стоял на взлетной полосе. При опробовании правого двигателя на крыло вылетало слишком много масляных брызг, и бортмеханик вновь и вновь сверял показания температуры головок цилиндров и масла при разных режимах работы двигателя, в то время как один из техников, взобравшись на крыло, осматривал масломерную линейку. Другого самолета не было, и Ванин вынужден был ждать.

Проводить его до аэропорта вызвался начальник 3-го, англо-американского, отдела Гайк Овакимян, возглавлявший в 1-м управлении НКГБ агентурное направление под кодовым названием «Энормоз», в рамках которого советским физикам, работавшим над созданием урановой бомбы, передавались тщательно отобранные данные разведки, полученные из научно-технических центров – в первую очередь в США.

Накануне ночью Ванин и Овакимян заглянули в так называемый кабинет «И», выделенный персонально Курчатову в здании НКГБ, где он мог знакомиться с документами научно-технического характера, добытыми советской агентурой по всему миру.

При свете двух бакелитовых ламп Игорь Курчатов и его брат Борис, тихо переговариваясь, изучали содержимое увесистых папок с грифом «Совершенно секретно», дополненных только что полученными материалами от разведгруппы Квасникова в Нью-Йорке, а также и от работавшего в национальной лаборатории в Лос-Аламосе физика-коммуниста Клауса Фукса. Это были разрозненные – и по структуре, и по содержанию – документы, усилиями Овакимяна сгруппированные в более-менее схожие по смыслу блоки.

До недавнего времени имена источников информации, по соображениям секретности, оставались скрытыми, их тщательно замазывали чернилами. Однако когда, в очередной раз просматривая испещренными формулами страницы, Курчатов, обращаясь к Юлию Харитону, сказал: «Ну, это, без сомнений, Ферми, его рука», а Харитон, указав на другую страницу, заметил: «Оказывается, Теллер тоже у Оппенгеймера?», глава группы «С» по координации разведданных по урановой бомбе Судоплатов распорядился более не заштриховывать источники в донесениях, которые показывают ученым.

– Ну, как, дорогие Курчатовы, есть что-то интересное? – поинтересовался Ванин.

– У вас тут, как в пещере Аладдина, всегда что-нибудь да найдешь, – отреагировал Борис Васильевич. – Вот, американцы строят завод по производству плутония. И собираются открыть еще несколько для разделения изотопов. Вам, Гайк Бадалович, как кандидату химических наук, это может быть интересно.

Внешне братья были не похожи, а окладистая борода Игоря делала различие еще более разительным, но стоило кому-то из них заговорить, как в манере речи, в паузах, в подборе слов, в жестикуляции открывалось поразительное сходство, ясно указывающее на близкое родство этих людей.

– Да, американцы… – задумчиво повторил Овакимян. – А скажите, Игорь Васильевич, как, по-вашему, скоро они войдут в завершающую стадию?

Курчатов выпрямился, хрустнули позвонки, взглянул на брата и покачал головой:

– Не думаю… Дорого – не значит быстро. А нужно быстро. Судя по этим документам, они не чувствуют себя стабильно. Суетятся. Стараются сделать всё и сразу. Как говорится, идут широким бреднем. Да, заводы. Да, котлы. Множество гипотез, решений. И результат обязательно будет. Но в какие сроки? Очевидно, им критично не хватает 235-го урана. Складывается впечатление, что где-то они увязли. То ли запутались в центрифугах, то ли мембраны плохи, то ли сбоит система обогащения, то ли еще что-то. Они схватились сразу за всё, занялись одновременно и ураном, и плутонием, и имплозивной схемой, и пушечной. И теперь им трудно собрать это всё в кулак. Такое у меня впечатление…

– Так где же сейчас сердце Кощея? – спросил Ванин.

– Боюсь, в Берлине. Там собран цвет ядерной физики. И насколько я понимаю, они усердно работают. Но по ним у нас слишком мало информации.

– А мы?

– Мы отстаем. – Курчатов вздохнул и отбросил карандаш. – Мы отстаем. И от тех, и от других здорово отстаем. Да чего уж – проблемой урана у нас занимаются около семидесяти научных сотрудников, а в Америке – тысяча. О немцах я и не говорю… Видите ли, с научной точки зрения, всем всё понятно с начала сороковых. Теоретически цепная реакция исследована вдоль и поперек. Все знают, что нужен обогащенный уран–235. Или плутоний, для производства которого опять же требуется уран–235. Проблема в одном – в научно-технологическом решении. Как наработать обогащенный уран–235 в количестве, достаточном для производства бомбы? Вот кто успеет сделать это первым, тот и снимет банк, простите за буржуазную терминологию. – Курчатов нахмурился, взял новую папку и, глядя куда-то мимо, добавил: – Собственно говоря, это и есть суть того, что мы называем сегодня ядерной гонкой.

По пути в аэропорт Овакимян заговорил о бескорыстном сотрудничестве с учеными первого звена – как в США, так и в других странах, – причастными к разработке уранового оружия. Овакимян говорил по-русски без акцента, с еле заметным, внушительным аканьем, характерным для армян.

– Пора признать, Павел Михайлович, что опираться на идейных друзей, безусловно, надо, но их не так много в интересующей нас сфере. В основном там трудятся аполитичные люди, для которых социализм – не больше, чем красивое слово. Чем ближе создание оружия массового поражения, тем глубже сомнения умных, совестливых людей в своем выборе. Тем крепче осознание, что обладание таким оружием только одной стороной ведет мир к катастрофе. Политики, военные – люди особого замеса. Они не остановятся перед соблазном решить все проблемы одним ударом. Это понимают крупные ученые. Они видят, что их гений служит бомбе. И дипломаты наши, и разведка отмечают рост таких настроений в научной среде. По-моему, это тот крючок, за который надо ухватиться и осторожно-осторожно, как запал из мины, потянуть на себя.

– Да, пожалуй, ты прав, Гайк Бадалович, – согласился Ванин. – Тут хорошо было бы как-то донести пошире, что союзнички наши весьма двуличны. Как только Гитлеру свернут шею, мы сразу увидим их зубы. Это пока все играют в доверие, сотрудничество. Помнишь, попросили мы по ленд-лизу поделиться десятью кило урана и что-то там по сотне окиси, что ли, и нитрата. Чесался Гровс, чесался да и выдал от всех буржуйских щедрот аж целый килограмм. Правда, не металлического, а загрязненного. Лишь бы внимание от «Манхэттена» отвести. Вот и вся дружба.

– Да-да, это тихо-тихо понимают люди. И начинают делать выводы. Вот психологическая платформа для аккуратного разговора – без подкупа, без угроз, без пропаганды. Надо помнить, что они сами видят, как наши союзники нас игнорируют. Твой пример неплохо бы им в уши.

– А Курчатов что?

– А Курчатов тоже думает об этом, конечно. И тоже сомневается. Но еще он думает о том, как спасти Родину, как ни высокопарно это звучит. Ему трудно, Курчатову. Он такой один. Ему очень трудно, Павел Михайлович. Но он точно – думает…

На летном поле Ванина ждал Сергей Чуешев, майор из германского отдела, улыбчивый, легкий парень, в 42-м чудом избежавший ареста гестапо в Таллине после разгрома разведгруппы, связным в которой он был. С ним Ванин летел в Тернополь, где планировал на месте проконтролировать работу разведки по дезинформации вермахта насчет места и обстоятельств предстоящего массированного наступления советских войск в направлении Польши.

С прошлого дня Ванин был не в духе из-за неприятного случая на стадионе «Сталинец» после матча между ЦДКА и «Торпедо». Все только и говорили о предстоящем в конце июня розыгрыше Кубка СССР по футболу, и команды выкладывались так, словно от их победы зависела судьба страны. Возбужденные, Ванин и Чуешев вместе с толпой болельщиков выходили со стадиона, как вдруг дорогу им преградил жёваного вида инвалид с костылем, на засаленном лацкане пиджака криво висела потускневшая медаль «За отвагу». Распространяя вокруг себя смесь перегара и немытого тела, он шагнул к Ванину.

– Дай закурить! – требовательно прохрипел он.

Ванин выбил папиросу из пачки и протянул инвалиду, но тот сграбастал всю пачку.

– Ты чего делаешь, дядя? Спятил? – вскинулся Чуешев.

– Шта-а? – неожиданно заорал инвалид, выламывая челюсть, и рванул на груди рубаху, так что отлетели пуговицы. – Ты? Мне? Са-апляк!! Я на фронте вшей корми-ил! Я зубами фашиста грыз! А ты, штабная моль, в тылу отсиживался! Тушенку жра-ал! Глядитя, люди, морды гладкия! Пока нас танк «Ти-гар» гусеницей давил, они тут бабу ма-ацали! Водку кушали! Шта, суки, зассали? Мало вас, вертухаев, на фронте побили! ма-ала!

Внезапно Ванин, побелев, схватил его за ворот и крепко припер к стене. Достал из кармана купюру, сунул ему за пазуху. Сквозь зубы выдавил:

– Опохмелись, папаша. Купола на грудь тоже на фронте набили?

Чуешев подал упавший костыль.

На обратном пути Ванин молчал, мрачно дымя папиросой, а Чуешев рассказывал, что в Москве участились квартирные разбои: помяукают под дверью, человек откроет – и всё. А промышляют этим как будто мальцы и комиссованные с фронта инвалиды.

Бортмеханик опять завел двигатель самолета. Что-то ему не нравилось.

– Ну, ладно, пока они возятся, пойду, что ли, с девчонками побалакаю? – Чуешев кивнул в сторону сидевших на чемоданах неподалеку медсестер.

– Давай, иди, побалакай, – разрешил Ванин.

– Чего-то боязно, – поежился Чуешев, сгоняя складки на гимнастерке за спину. – Отвык я от женского общества, Пал Михалыч.

– Иди, не бойся. Если что – кричи.

Ванин задумался. На недавнем совещании Берия объявил главной стратегической задачей разведки – максимально полный сбор информации по работам над оружием массового поражения, а кроме того – недопущение разведок союзников к секретам урановой программы рейха. Эти постулаты были преобразованы в задание и разосланы в большинство зарубежных резидентур. Ванина беспокоило германское направление, где не хватало агентов, имеющих доступ к важным информационным источникам. Тем не менее задание включило требование Сталина воспрепятствовать любым попыткам физического устранения Гитлера. Сталин сказал: «Теперь нам невыгодна смена власти в Германии. Если убьют Гитлера, его место займет лицо, подотчетное нашим англо-американским друзьям, которые сохранят нацистский режим для дальнейшей борьбы с нами. Все переговоры германского сопротивления с нашими союзниками направлены на заключение сепаратного мира против нас. Замена Гитлера даст им повод для заключения такого мира. Пока Гитлер жив, переговоры будут пробуксовывать, а мы будем побеждать».

Техник опять полез на крыло.

– Ну, скоро вы там? – нетерпеливо крикнул Ванин, приложив ладонь к бровям.

– Сей момент, товарищ комиссар! – Перепачканный в масле техник попытался вытянуться на скользком крыле и с грохотом навернулся, чуть не скатившись с него. – Еще разочек опробуем, и – баста. Техдокументацию уже заполнили. Щас полетим!

Берлин, Далем, 17 июня

Месяц назад профессор Штайнкоттен потерял жену. Она тихо скончалась во сне от сердечного приступа, пока он работал в кабинете. Потерявший голову профессор, человек широко образованный, около часа пытался ее разбудить, сидел рядом, расправлял одеяло, возмущался, и потом, когда приехал доктор, подчеркнуто спокойным голосом уверял всех, что не всё потеряно, что надо что-то делать, что еще есть надежда. А когда осознал наконец, что ее больше нет и не будет, на него обрушилась пустота, какой он не знал всю свою жизнь.

Дабы сохранить самообладание и рассудок, профессор замкнулся на работе, сковав себя жестким, поминутным распорядком. Проснувшись утром, он досконально знал, как, когда и чем закончится день. На его довольно-таки безвольном лице с обвислыми усами и усталым взглядом сенбернара обозначилась загадочная решимость, как будто он концентрировал в себе волю для какого-то важного поступка. Он перебрался жить в свой кабинет, там же и спал на неудобном, скользком диване. С женой он буднично переговаривался через комнату: ему хотелось думать, что она его слышит и даже отзывается.

Штайнкоттен проснулся без четверти шесть, но встал только через пятнадцать минут по звонку будильника. У него было полчаса, чтобы привести себя в порядок: умыться, почистить зубы, побриться. Еще двадцать минут он обжаривал гренки, резал консервированную ветчину и варил кофе.

– Ты слышала, Анхен, срок карточек на одежду истек, – крикнул он, выкладывая завтрак на тарелку. – Говорят, что из-за дефицита текстиля новых карточек не будет. Все-таки хорошо, что ты купила то летнее платье в горошек, когда была в Веймаре.

Ровно в четверть восьмого Штайнкоттен вышел из дома. Он посмотрел на небо – не ждать ли дождя? – сунул зонт под мышку, запер дверь и по хрустящей гальке направился к калитке. До Института физики было пятнадцать минут ровной ходьбы. На улице царило безлюдное спокойствие, только на обочине притулился серый «опель» с откинутым капотом, под которым копошился водитель. Опираясь на зонт, как на трость, профессор направился в сторону института. Когда он поравнялся с «опелем», водитель вынырнул из-под капота и, смахнув тыльной стороной ладони пот со лба, обратился к нему:

– Уважаемый, не окажете услугу? Будьте так любезны, сядьте за руль и включите зажигание.

Штайнкоттен посмотрел на часы, чтобы показать, что у него мало времени, кивнул в знак согласия и, прислонив зонт к корпусу автомобиля, занял водительское кресло.

Через минуту водитель выглянул из-за капота. Он молча уставился на Штайнкоттена. Белый, как мел, тот неподвижно сидел за рулем, губы его мелко тряслись, он неотрывно смотрел на прикрепленную к рулю фотографию, на которой его сын Ганс в кителе без ремня стоял окруженный смеющимися красноармейцами.

Гесслиц захлопнул капот. Вытирая тряпкой руки, приблизился к Штайнкоттену.

– Да, господин профессор, вы правильно понимаете, – сказал он. – Нам срочно надо поговорить.

В маленьком пансионе на соседней улице завтрак начинался в шесть утра. Девочка лет двенадцати, высунув язычок от напряжения, осторожно, чтобы не расплескать, принесла на подносе две миниатюрные чашечки кофе с тостами. Гесслиц помог ей выставить их на стол.

– Благодарю вас, – сказал Штайнкоттен, положил перед собой и сразу убрал сжатые в кулаки руки и, не притронувшись к кофе, поднял на Гесслица перепуганные глаза. – Знаете, а ведь я совсем не тот, кто вам нужен.

– Почему? – Гесслиц выдержал его взгляд.

– Видите ли, как бы это вам объяснить, я действительно работаю в Институте физики с профессором Гейзенбергом. Но сфера моих интересов… обязанностей, так сказать… это совсем не то, что вам нужно.

– А что нам нужно?

– Я догадываюсь… я догадываюсь, что вам нужно. Но вы ошибаетесь, если думаете, что я обладаю каким-либо объемом секретных сведений, связанных с военными вопросами. Совсем нет. Мое направление – чистая теория. Так сказать, сопутствующая дисциплина, простая наука. Понимаете? Нет?.. Ну, как вам сказать? Вот уже полгода я не участвую в практической работе Гейзенберга. Круг моих интересов – это проблемы ядерных взаимодействий, происходящих в результате обмена легкими частицами между нуклонами. Старая тема. Ее выдвинули еще, кстати, советские физики – Тамм, Иваненко. Что-нибудь вам говорит?.. Помимо легких мы ищем иные частицы, например мезоны и еще более тяжелые… Это не связано с урановыми исследованиями. Отнюдь. Я ведь даже в эвакуацию с институтом не уехал. Остался здесь. Иногда консультирую по отдельным аспектам научных задач – и всё.

– Скажите, а куда переехала лаборатория Гейзенберга?

Профессор опять положил руки на стол и повесил голову. После некоторой борьбы внутри себя он с явным усилием выдавил:

– Раскидали по разным землям. Гейзенберг обосновался в Хехингене, это в Баден-Вюртенберге. Там построили урановые котлы. Там многие наши коллеги работают теперь.