Дмитрий Поляков-Катин Эпицентр

Стокгольм, Польхемсгатан 30, Генеральная служба безопасности, 29 февраля

Спустя три дня в Ваксхольм от имени Греты Бюхнер, шведки, недавно потерявшей жилище и ночующей прямо в госпитале, в котором работала, была направлена адресованная ее дяде, капитану парома Эйвинду Фредрикссону открытка с текстом следующего содержания: «Дорогой дядя, на днях я присмотрела комнату на окраине Берлина. Она мне понравилась. Дети живут у друзей, но теперь они смогут поехать в дом Гунара, если будет машина. Пришли теплые вещи как можно скорее. Твоя Грета».

Открытка была отправлена из отделения телеграфа в квартале от «Шарите». Грета довольно регулярно писала своему родственнику и получала от него ответ. В службе перлюстрации гестапо знали ее корреспонденцию, следили за ней, неоднократно проверяли, и потому открытка улетела в Швецию, не вызвав особых подозрений.

Через пять дней на Польхемсгатан в Стогкольме, где располагалась штаб-квартира службы безопасности, прочитали: «Шелленберг согласился на продолжение переговоров. Просим санкционировать переезд Хартмана в Швейцарию. Ждем документы и маршрут отхода».

– Если мы забираем Хартмана, надо согласовать это с «Интеллидженс Сервис», он ведь все-таки их агент, – сказал Хальгрен на закрытом совещании для узкого круга лиц. – Кроме того, нужно обосновать необходимость его присутствия в Цюрихе. Мы можем в виде услуги забрать связного, но с радистом пусть возятся сами, тем более что он немец. Под крышей СИС Хартман находится в компетенции Виклунда. Переложим эти проблемы на его плечи. Уж с этим-то он сможет справиться, не опасаясь за свою жизнь? Полагаю, можно намекнуть им на возможность продолжения контактов с СД по урану в ближайшей перспективе, а они завязаны на Виклунда, что соответствует реальности. – Хальгрен скрестил пальцы и выгнул руки, огласив комнату хрустом суставов, отчего по спинам собравшихся пробежали мурашки. – Полагаю, будет правильно, если эвакуацией Хартмана займется Мари Свенссон: они знакомы, у нее дипломатический статус, она хорошо говорит по-немецки и была в Берлине. Хочу вновь напомнить – вся операция имеет гриф высшей степени секретности. Любое упоминание о ней вне этих стен приравнивается к государственной измене со всеми вытекающими отсюда последствиями. Также заранее хочу развеять иллюзии: не стоит рассчитывать на то, что смертная казнь у нас отменена. Никто, конечно, не станет новым Альфредом Андером. Но в нашей ситуации действуют законы военного времени, и в случае чего уж если не гильотину, то тихую пулю болтунам я могу уверенно гарантировать.

Хальгрен задержал тяжелый взгляд на начальнике контрразведки Лундквисте, и тот без слов понял, о чем выразительно промолчал шеф ГСБ. Для Хальгрена не было большим секретом сотрудничество Лундквиста с руководителем резидентуры германской военной разведки в Швеции полковником Гансом Вагнером, известным под фамилией Шнайдер, занимавшим в посольстве Германии должность экономиста при аппарате военного атташе. С ним Лундквист, с согласия высшего руководства, координировал действия в Скандинавии, блокирующие работу советской и британской разведок, и охотно сдавал гестапо известных ему большевистских агентов и немцев-иммигрантов, которые интересовали Берлин.

Однако после катастрофы под Сталинградом и особенно после перелома на Орловско-Курской дуге шведское руководство взяло курс на медленный дрейф в сторону от слабеющего рейха. Были забыты двухлетней давности восторги короля Густава V по поводу успехов вермахта на Восточном фронте. Все чаще Стокгольм, «по независящим от него обстоятельствам», блокировал морские пути, по которым через шведские территориальные воды следовали немецкие военные корабли и транспортные суда. Все реже интересовался мнением стратегического партнера насчет своих внешнеполитических предпочтений. А недавно даже предусмотрительно позволил гражданам еврейской национальности вернуться в Объединенное Королевство.

Вальтеру Лундквисту не надо было лишний раз объяснять, что отныне тема урановых контактов Стокгольма и Берлина – абсолютное табу в его взаимоотношениях и с полковником абвера Вагнером, и с шефом гестапо Мюллером. Лундквист отчетливо почувствовал ледяной ветерок из могилы: пуля – не пуля, а автомобильная катастрофа или случайное падение с верхнего этажа постепенно делались вполне вероятной перспективой.

Нюрнберг – Вальдсхут, 10 марта

В сыром мартовском воздухе попахивало весной, совсем чуть-чуть, каким-то пронзительным оттенком воспоминания о теплых, солнечных днях. Бурые сугробы на склонах вглядывались в самое сердце пустыми проталинами, будто спрашивали: «Скоро? скоро?» Им вторили стаи ворон, черным облаком кружившие над спутанной проволокой крон и гулким карканьем возмущавшиеся надоевшими холодами: «Пора! Пора! Пора!»

– Хотите остановимся? – спросила Мари. – У вас усталый вид.

– Не нужно, – улыбнулся Хартман. – Я ведь должен изображать больного человека. Мой усталый вид будет весьма кстати.

В Нюрнберг он приехал поездом. Там его подхватила Мари на мощном посольском «хорьхе». Ему пришлось расстаться с формой оберфельдарцта, сбрить усы и переодеться в серый костюм из твида в «пастушью клетку», пошитый в дорогом стокгольмском ателье, став Георгом Лофгреном, северогерманским консультантом Риксбанка Швеции.

Миновали Штутгарт. До пограничного пункта Вальдсхут оставалось сто семьдесят километров – два с половиной часа пути.

– Давайте я поведу, Мари, – предложил Хартман. – Все-таки логичнее, если за рулем будет мужчина.

– Хорошо. Только перед границей поменяемся обратно.

Чистенькие, уютные фахверковые домишки с дымящимися трубами; пивнушки, в мелких окошках которых видны степенные бюргеры, попыхивающие расписными фарфоровыми трубками; величественные замки, словно парящие среди перламутровых облаков; убегающие вдаль безмятежные долины в зигзагах заячьих следов, покрытые тающими, голубыми снегами, – здесь, в Южной Германии, о войне, казалось, знали лишь понаслышке.

– Где-то тут родился Гиммлер, – сказала Мари.

– Нет. Он родился в Баварии, в Мюнхене. Это восточнее.

– Даже не верится, что такая красота могла породить такое чудовище. Не представляю, что бы я сделала, если бы увидела его.

– Шелленберг и есть Гиммлер, – заметил Хартман.

Мари помолчала, нахмурилась.

– А вам не противно? – спросила она.

– Я солдат. Как, впрочем, и вы, Мари. А солдат руководствуется приказом и целесообразностью.

Мари приоткрыла окно и закурила.

– Вам идет сигарета, – улыбнулся Хартман. – Так вы похожи на Ольгу Чехову.

– Вы ее видели? Она действительно такая красотка?

– Да, видел. На одном приеме. Если бы там были вы, ее красота слегка бы померкла.

– О, да вы умеете делать комплименты!

– Это профессиональное.

– Когда-то я тоже хотела стать актрисой. – Мари выпустила дым в окно. – Все глупые, смазливые девушки хотят быть актрисами.

– Что ж, вам не откажешь в рассудительности.

Они рассмеялись.

Через полчаса Мари задремала, а Хартман продолжил обдумывать свое положение. Гесслиц знал подход к швейцарской резидентуре Москвы. Но он, как считал Хартман, погиб, а самому Хартману были известны только адрес одной из явок в Берне и имя «спящего» агента НКВД с несколько опереточной фамилией Кушаков-Листовский, потомка старого купеческого рода из Петербурга, завербованного советской разведкой задолго до событий в Гляйвице. Располагая столь зыбкими зацепками, Хартман посчитал разумным заручиться еще одним, резервным контактом в Швейцарии, как говорится, на всякий случай. Оставив условный знак в потсдамском пансионе «Длинный хвост», он стал ждать отклика, который не замедлил появиться. Встреча была назначена там же. Человек, которого Хартман знал как Жана и который, со своей стороны, звал его Иваном, приехал один, что являлось свидетельством доверия.

– Бог мой, Иван, куда вы пропали? Я уж не чаял увидеть вас живым! – воскликнул Жан, протягивая Хартману сигару. – Судя по трости, приобретенной вами, очевидно, не для изящества походки, порвалась дней связующая нить?

– Порвалась, – не стал отрицать Хартман. – Датскому принцу этот парадокс стоил головы. Рассчитываю на вас. Поможете обрывки их соединить?

– Гамлет был неудачником. Одиночка. К тому же он не умел торговаться.

– Вот и ладно. Тогда обсудим детали.

Хартман не сомневался, что в лице Жана он имеет дело с американской разведкой. А Жан пока еще гадал, с каким зверем он заигрывает. Но в любом случае ему было интересно. Разговор получился коротким и плодотворным. Хартман не стал скрывать, что скоро окажется в Швейцарии, где ему предстоят беседы по вопросу урановых вооружений. С кем и когда, он не позволил себе распространяться.

– Я продам вам что-то из этой информации, – пообещал он. – В Цюрихе.

– В чем слабое место большевиков? – ухмыльнулся Жан. – Они недооценивают могущества рынка. Идеалисты. Вы тоже идеалист, Иван. Но вы небезнадежны. Рынок помогает мозгам работать здраво, практично, с обоюдной выгодой. Заслуга вашего Маркса перед человечеством в том, что он этого не понял.

Договорились, что каждые две недели в четверг на главном почтамте Берна можно будет ожидать телеграмму на имя Жоржа Готье, в которой, соответственно принятой кодировке, Хартман назначит встречу в одном из трех заранее обозначенных мест города. Также обсудили пароль и условия контакта. Таким образом при неблагоприятном развитии ситуации у Хартмана появлялась возможность маневра. Кроме того, теоретически он мог встроиться в игру Управления стратегических служб США вокруг германской урановой бомбы. Хартман рассудил, что, если предотвратить подобные контакты будет не в его силах, то оказаться в курсе происходящего – уже немалое достижение.

– Господи, я заснула, – встрепенулась Мари. – Долго я спала?

– Нет. – Хартман посмотрел на часы. – Всего сорок три минуты.

– Где мы?

– Проехали Эггинген. До границы меньше часа.

– Давайте меняться, – вздохнула Мари. – Вы полуляжете сзади как человек, которому нездоровится. И наденьте шляпу. Придется немного полицедействовать.

– Вот чего я никогда не хотел, так это быть актером.

– Почему? Это так романтично, особенно в юном возрасте.

– Наверное, потому, что самая желанная и самая недопустимая роскошь в нашей жизни – это быть собой. Просто быть собой. Я предвзято отношусь ко всему, что создает видимость правды.

Они поменялись местами. Мари села за руль, глядя в зеркало заднего вида, подкрасила губы, взбила прическу и надавила педаль газа. По радио официальный военный комментатор генерал Дитмар вдруг заявил, что следует готовиться к серьезным поражениям, поскольку на Восточном фронте германские войска столкнулись с «сезоном грязи».

– Надо поторопиться, – заметила Мари. – Иначе всё решится без нас. Русские придут не только в Германию.

Хартман промолчал.

На пограничном пункте Вальдсхут было на удивление пустынно. Перед шлагбаумом стояли только две машины. К «хорьху» Мари подошел обер-лейтенант жандармерии в теплых наушниках. Он явно сильно мерз.

– Попрошу документы, – сказал он простуженным голосом. – Цель вашей поездки?

– Мы едем в Цюрих. Наш сотрудник, господин Лофгрен, серьезно болен. – Мари повернулась к Хартману, который забился в угол машины и тяжело дышал. – Ему предстоит операция в госпитале Хайлиггайст. К сожалению, в Германии таких специалистов не нашлось. Вот наши паспорта. Вот документы из Хайлиггайст, подтверждающие запись на обследование. А это резолюция господина Риббентропа на разрешении покинуть Германию через Вальдсхут.

– Täck fönstret lite, Marie. Det blåser hårt, – подал голос Хартман.

– Bära med mig, George, – с укоризной отозвалась Мари.

– Подождите несколько минут, фрау… – Обер-лейтенант заглянул в паспорт, – фрау Свенссон.

– Фру, – с улыбкой поправила его Мари, – если позволите, фру Свенссон, господин офицер.

– Так точно, фру Свенссон. Простите.

Забрав документы, обер-лейтенант подошел к тучному майору, который что-то возбужденно объяснял впереди стоявшему водителю. Прервавшись, майор повертел в руках бумаги, особенно внимательно изучил факсимиле Риббентропа и махнул рукой. Обер-лейтенант вернулся к «хорьху».

– Всё в порядке, господа, – сказал он, передавая документы Мари. – Можете ехать.

Берлин, Принц-Альбрехтштрассе, 8, РСХА, IV управление, гестапо, 15 марта

Начальник отдела C1, занимавшегося обработкой информации, полицайрат Пауль Мацке, изнывая от изжоги, допивал второй стакан воды с содой, когда секретарь принес ему обзор событий по секторам: картотека, справочная служба, наблюдение за иностранцами, визовый отдел и прочее. Мацке нацепил на нос очки и, вздыхая и чертыхаясь, погрузился в чтение. Спустя полчаса он вызвал к себе начальника визового отдела Швайдера.

– По поводу Майера. Почему так долго? – сурово спросил Мацке.

– В соответствии с распоряжением номер восемьдесят семь дробь шесть полагается десять суток на ответ: необходимо согласовать с инстанциями, запротоколировать, но из-за бомбежек подзатянулось, – с невозмутимым видом одетого в латы регламентов и инструкций чиновника отрапортовал Швайдер. – Майер оформлялся у нас в центральном аппарате, а бумаги запустил через Фронау, округ Райниккендорф, где он проживает. Пока запросили, пока они отреагировали, пока согласовали, провели по цепочке…

– С ума можно сойти! Идите.

Помявшись в нерешительности, Мацке направился в кабинет Шольца. Все в гестапо знали, что Шольц ходит в любимчиках Мюллера, и относились к нему с осторожностью. Просьбы Шольца, как правило, исполнялись досконально, особенно те, которые передавались на ухо. Мацке помнил о желании Шольца знать обо всем, что происходит в ведомстве Шелленберга.