Полная версия:
Дмитрий Поляков-Катин Эпицентр
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Хартман быстро пересек улицу, запрыгнул в кабину фургона, и машина исчезла за поворотом.
Новость, принесенная Майером, вогнала Шелленберга в глубокую задумчивость. О Хартмане к этому моменту все как будто забыли. События на Восточном фронте развивались столь стремительно, что заниматься сбежавшим шпионом, который не то умер, не то остался жив, у гестапо не было ни сил, ни желания – тем более что русская сеть, судя по эфиру, была ликвидирована. В полицейских участках по-прежнему пылились его фото, но на них все реже задерживали взгляд.
Утром за завтраком жена вдруг сказала, глядя, с каким раздражением он пытается срезать верхушку яйца: «Милый, чтобы скорлупа не попала внутрь, требуется резолюция высших сил. Всё будет так, как должно быть. Не трать свой гнев понапрасну». Посмеиваясь над окружением Гиммлера, потакавшем его мистицизму, сам Шелленберг верил в готовность Судьбы соответствовать его намерениям. Поэтому то, что сообщил Майер, было воспринято им как, возможно, недостающее звено в цепи решений, способных обеспечить спасение либо Германии, либо системы, либо его лично.
Шелленберг размышлял. Конечно, можно было бы проигнорировать предложение Хартмана – правда, тогда придется его ликвидировать (с этим легко справится Майер), – и продолжить свой путь к гильотине. Русские вот-вот выйдут на границы рейха и вряд ли на них остановятся. Англосаксы подгрызают вермахт с юга, но так будет не всегда – им придется в полной мере войти в игру. Пока этого не произошло, руководство Великобритании и США оказалось атаковано многочисленными посланниками рейха с предложением всевозможных вариантов сепаратного мира, которые, если и рассматривались, то без особого интереса. Шелленберг внимательно ознакомился с итогами Тегеранской встречи лидеров «большой тройки», на которой они кое-как поделили послевоенный мир, а Рузвельт предложил разделить Германию на пять государств. Но главное: Сталин, Рузвельт и Черчилль договорились об открытии второго фронта в течение мая будущего года. Фиаско Гитлера стало для Шелленберга очевидным.
В этой связи отбросить Хартмана было бы недальновидно. Единственным упреком к нему следовало считать обвинение в сотрудничестве с русской разведкой. Однако можно было временно принять его объяснение, и если все, что сказал Хартман, правда – а это похоже на правду, – то тогда апробированный канал связи с западными союзниками мог быть задействован вновь.
С Шелленбергом, ассоциировавшимся с Гиммлером, и так не желали договариваться – помимо работы в высшем эшелоне СС ему не забыли инцидент в голландском Венло, когда в ноябре 1939-го при его прямом содействии были захвачены и вывезены в рейх два агента СИС. Теперь к этому добавилось провальное покушение на «тройку» в Тегеране, о котором упомянул Хартман. Координацию операции «Длинный прыжок» поручили шефу Главного управления имперской безопасности Кальтенбруннеру. Он привлек к ней оберштурмбаннфюрера Скорцени, начальника секретной службы в VI отделе РСХА, который возглавлял Шелленберг. Судя по словам Хартмана, никому в СИС дела не было до того, что Шелленберг имел весьма косвенное отношение к диверсионной деятельности – покушения на премьер-министра не простят никому, пусть и косвенного. Они взяли радистов, готовивших плацдарм для высадки диверсионной группы, затем и всю вскормленную Канарисом агентурную сеть в Тегеране, и бог знает, что им там наболтали.
Не говоря уж о том, что с каждым днем закулисные шашни с противником в принципе становились все более проблематичными. Еще в августе, после высадки союзников на Сицилии, в Сантандере, при посредничестве испанских дипломатов, тайно встретились шеф абвера Канарис, директор «Интеллидженс Сервис» Мензис и глава Управления стратегических служб США Донован, чтобы обсудить три вопроса: условия перемирия на западе, продолжение войны на востоке, устранение Гитлера. Подробная информация о прошедшей встрече легла на стол Шелленбергу. Это сильно задело его самолюбие. Правда, последствий переговоров в Сантандере не было. Разведка донесла: Донован получил резкий окрик от самого Рузвельта, что стало сигналом и для Мензиса – ведь Черчилль уж тем более не погладит его по голове. Это был полноценный крах. Шеф СД не дал хода этой информации и положил ее под сукно, рассчитывая воспользоваться ею впоследствии.
Шелленберг понимал, его веса недостаточно для контактов с англосаксами. С ним, ближайшим сотрудником Гиммлера (а Гиммлер – это лагеря, истребление евреев, гестапо), станут говорить лишь в том случае, если круг предложенных тем будет уникальным. Исключительно уникальным. Это значило, что торговаться возможно, имея в портфеле только одно – урановую программу рейха, на которую они уже клюнули. Единственное, что заставит считаться с ним и даст право выдвигать условия, сыграв на противоречиях союзников. И следовательно, отмахиваться от услуг Хартмана – нецелесообразно.
Шелленберг нажал кнопку вызова секретаря. Тот проник в кабинет столь бесшумно, что Шелленберг вздрогнул, обнаружив его возле себя.
– Пригласите ко мне Майера, – раздраженно бросил он.
Берлин, Литцензее, 20 декабря
Несмотря на ночные бомбардировки прошедших двух дней, на разрушенный Шарлоттенбург и сметённые кварталы Трептов, Тиргартен, Кёпеник, несмотря на острую нехватку самых простых продуктов и выгребание из-под завалов погибших и раненых, в городе тем не менее ощущалась предрождественская суета. Людям хотелось праздника даже в такой, бумерангом к ним вернувшейся катастрофе, даже в общественных домах, госпиталях, на дымящихся развалинах.
Вот уже битый час Мари Свенссон кружила по Берлину на стареньком «БМВ–320», принадлежавшем отелю «Адлерхоф», пытаясь пробиться к озеру Литцензее, что на западе города, через улицы, заваленные грудами кирпича от рухнувших стен и перекрытые полицией порядка. Серые, укутанные грязными шинелями фигуры пленных сонно копошились в руинах, окоченевшими руками они растаскивали камни в стороны, что-то выкрикивали простуженными голосами на непонятных языках, грелись возле бочек с горящим в них мусором. Раз за разом Мари перенаправляли в объезд, пока пожилой шуцман не посоветовал ей обойти пострадавший район вдоль Ландвер-канала.
Когда наконец она добралась до Нойе Кантштрассе, которая вывела ее к Литцензее и примыкавшему к нему парку, часы показывали четверть пятого, то есть она опоздала на сорок минут. Мари дважды обогнула парк и с облегчением разглядела из окна автомобиля сидевшего на третьей скамейке от входа мужчину в военной форме.
Хартман готов был ждать ее еще столько же и даже больше. Спустя три месяца после бегства совладельца «Адлерхофа» и по совместительству агента «Интеллидженс Сервис» Юнаса Виклунда, которому, по правде говоря, ничего серьезно не угрожало, появление в Берлине эмиссара шведской службы безопасности было воспринято Хартманом как манна небесная. Все это время после тяжелого ранения он приходил в себя на ферме, принадлежавшей дяде Андреаса, единственного оставшегося в живых участника советской группы нелегалов. Единственного, кроме самого Хартмана, который не только остался без связи с Москвой, но, в результате возникшего к нему интереса со стороны гестапо, очевидно, утратил и доверие Центра. Что касается взаимоотношений с СИС, с которой он сотрудничал под контролем Виклунда и, следовательно, шведской ГСБ, здесь также установилось глубокое затишье. Остатки британской агентурной сети затаились и ждали хоть каких-то указаний с острова, а их всё не поступало, словно про них совсем забыли.
Припорошенная свежим снегом тропинка в парке была усеяна звездочками птичьих ног. Внезапно в серо-синих облаках проглянуло холодное солнце, и голые кроны деревьев окрасились золотистым блеском. Стояла удивительная тишина, изредка нарушаемая хриплым карканьем ворон в вышине да плотным хрустом снега под ногами.
– Майер сообщил Шелленбергу о нашем предложении. Как я и предполагал, Шелленберг за него ухватился.
Хартман медленно шел по тропинке, оставляя за собой следы сапог с круглой ямкой от наконечника трости.
– Насколько велика вероятность, что он сохранит интерес к нашему каналу и к вам в качестве контактного лица? – спросила Мари, которая шла рядом, кутаясь в демисезонное пальто, ошибочно выбранное ею не по погоде.
– Шелленберг самонадеян, осторожен, но у него нет иного выхода. Получается этакий спасительный шантаж. Как умный человек он, конечно, понимает, что колесо истории покатилось вспять и надо что-то делать, чтобы не угодить под него. Это с одной стороны. С другой – он боится. Если в рейхе прознают о его миротворчестве, он не проживет и часа. А с третьей – он понимает: мне известны такие подробности его прошлых усилий, за которые ему снесут голову в пять раз скорее. Наконец это шанс. Для разведчика шанс – уже полдела. Так что предложенный ему вариант, по-моему, идеальный.
– Боюсь, Франс, наша беседа не может быть долгой. Давайте по существу.
– По существу… – Хартман остановился, закурил. Протянул пачку Мари. – Хотите? Нет?.. По существу, Шелленберг согласится на контакт в Цюрихе. Однако не сейчас, а когда решит, что это возможно. А пока он готов держать связь через Майера. Обозначил места встреч с его людьми, если понадобится, и систему знаков. О готовности к контакту в Цюрихе нам станет известно по откинутой занавеске в кухонном окне квартиры Майера. Тогда и будем договариваться. Вот так пока. Вот так.
Мари смахнула снег с еловой ветки и сказала:
– Хочу еще раз обратить ваше внимание: местная ячейка СИС не должна знать об игре с Шелленбергом. Шелленберг, в свою очередь, должен быть уверен, что имеет дело с СИС. А место СИС займет наша служба безопасности. Разумеется, мы поделимся с ними, когда придет время извиняться за дружбу с нацистами.
– Конечно, – понимающе склонил голову Хартман. Для него было очевидным, что по нынешним временам такая информация может стоить дороже золотого запаса страны.
Накануне отъезда в Берлин с Мари встретились шеф ГСБ Хальгрен и начальник контрразведки Лундквист. Похожий на лемура и такой же медлительный, Хальгрен тогда сказал: «Сейчас все охотятся за урановой бомбой Гейзенберга. Видимо, в Лос-Аламосе не всё идет гладко. Для нас важно, чтобы информация Шелленберга раньше времени не попала в руки американцев. Ее источником для них должны стать мы, а не „Интеллидженс Сервис“. В нужное время и в нужных для нас объемах». Потому Мари посчитала важным заметить:
– А СИС, между прочим, колеблется. Черчилль категорически не желает контактировать с немцами. Тем более – с людьми из СС.
– Замечательно… – практически безразлично отреагировал Хартман. Он понял, что информация от шефа СД пока будет концентрироваться в Стокгольме. «И это хорошо, – подумал он. – Это даст нам фору по времени».
Мари мягко дотронулась до его руки. Ей определенно нравился этот уравновешенный, умный, сильный человек.
– А вам идет форма оберфельдарцта.
– Звание, конечно, преувеличено, – улыбнулся Хартман. – Зато и вопросов меньше. Я ведь, знаете, врач по первому образованию. Терапевт второй категории. Такое совпадение. – Он протянул ей руку. – Сколько вы пробудете в Берлине, фрёкен Мари?
– Неделю. Нужно разобраться с делами отеля вместо Виклунда. Все-таки теперь я его заместительница не только по линии СИС.
– Жаль, очень жаль, что мы не сможем с вами хотя бы поужинать.
Мари осторожно, чтобы не обидеть, вынула руку из его ладони.
– Жаль, – согласилась она. – Надеюсь, это – предложение, от которого я не захочу отказаться. Увидимся, Франс, обязательно увидимся.
Машина Мари пронеслась вдоль ограды и скрылась за поворотом, а Хартман долго еще сидел на скамейке, осмысливая произошедшее. Иногда ожидание требует от человека не меньше мужества, чем поступок. Хартман устал от существования в вате бездействия, когда страна, приютившая его сына, в одиночку билась с объединенными германской свастикой армиями Европы. В октябре был взят Смоленск. Войска Красной армии освободили Киев. Месяц назад – Гомель. А он ворошил сено на ферме родственника Андреаса.
Получив задание от шведов, Хартман задумался: как поступить в отсутствие связи с Москвой, которая всегда настороженно относилась к несогласованным действиям?
В итоге он пришел к выводу, что, если он устранится, сверхценная информация по урановой бомбе рейха пойдет в любом случае, но тогда – мимо него, а следовательно, и мимо советской разведки. Он должен быть внутри процесса – только так можно владеть данными досье Шелленберга, ближе всех в руководстве СС стоящего к урановым разработкам, а также, возможно, и влиять на их распространение.
Ясно одно – необходимо восстановить связь с Москвой. Но как?
Два месяца спустя
1944 год (февраль – март)
Посессерм, округ Ангербург, Восточная Пруссия, 24 февраля
Шелленберга с души воротило от назидательного аскетизма Гиммлера, с этим его «Мое величайшее желание – умереть бедным», с тоскливой рыбной похлебкой на обеденном столе, с мелочным анализом расходов на общественный транспорт посыльного, с голыми стенами в рабочем кабинете и стремлением видеть в скромности доблесть, а в доблести – безымянный героизм самодостаточного арийца. Само собой разумеется, Шелленберг, как актер, в тысячный раз играющий одну и ту же роль, изображал абсолютное понимание моральных пристрастий своего шефа и тщательно скрывал беззаветную любовь к ресторанам с изысканной кухней и роскошным апартаментам.
Вот и этот шестидесятиметровый барак в селе Посессерм, что в окрестностях ставки рейхсфюрера «Хохвальд», высокопарно именуемый полевой штаб-квартирой, казалось, должен был стать для всех его посещающих немым укором в нескромности и мотовстве.
В кабинете врач-мануальщик рейхсфюрера Феликс Керстен проводил лечебный сеанс страдающему желудочными коликами Гиммлеру. Шелленберг мерял шагами скрипучий коридор, останавливался, нетерпеливо тряс коленом, бросал взгляд на часы и, вздохнув, продолжал свой бессмысленный путь из одного конца коридора в другой.
Наконец, спустя час посвежевший рейхсфюрер бодрой походкой вышел из кабинета. За ним показался взмокший толстяк Керстен, на ходу вытирающий руки полотенцем.
– А, оберфюрер! – воскликнул Гиммлер. – Я ждал вас вечером.
– Простите, рейхсфюрер, вечером мне надо быть в Берлине. Самолет через три часа.
– Хорошо. Проходите в кабинет. Я буду через одиннадцать минут. – Он направился в ванную комнату, на ходу завершая разговор с доктором: – В современной терапии, мой дорогой Керстен, все глубже укореняются натуральные методы лечения. Это естественно, ведь мы часть природы. В омовении колен Кнейппа есть что-то раннехристианское. Сам ритуал способствует выздоровлению. Я пользуюсь его методом, хотя не люблю холодной воды… Закончим наш разговор в другой раз.
Шелленберг молча поздоровался с Керстеном и вошел в комнату, больше напоминающую казенное присутствие, чем кабинет второго человека в рейхе. Врач последовал за ним, чтобы забрать свои вещи.
– Рейхсфюрер хорошо выглядит, – сказал Шелленберг, усаживаясь в кресло. – Ваше искусство творит чудеса. Не могли бы вы посмотреть мою супругу? У нее часто болит голова.
– Конечно, господин Шелленберг. Возможно, это мигрень. Сейчас это распространенное явление. Нервы, бомбежки. Плохое питание. Да и вам бы поменьше курить.
– А, – махнул рукой Шелленберг, доставший сигареты, но вовремя вспомнивший, что Гиммлер категорически не приемлет курение, кроме послеобеденной сигары. – По мне, так это лучшее лекарство от мигрени. Что нам осталось? Сигарета, рюмка коньяка. Боюсь сказать об этом своей жене.
Ровно через одиннадцать минут Гиммлер появился в дверях в зимнем мундире и сапогах. Шелленберг встал.
– Сидите, оберфюрер, – сказал Гиммлер и сел в кресло напротив. – Так что привело вас в Ангербург?
Шелленберг украдкой взглянул на часы.
– Здесь рядом разведшкола абвера. Хочу выбрать пару человек для заброски в Англию и кого-то – за линию фронта к русским. А заодно прибрать к рукам это заведение.
– Канарис согласится?
– Адмирал деморализован. У него возникло много свободного времени. На Тирпицуфер его видят все реже. Он постоянно торчит в своем особняке на Бетацайле. Молится в церкви.
– В церкви? Молится?
– Да, он греческий католик. Чуть что, едет в Испанию. Там, в Альхесирасе, у абвера филиал. Говорят, он много времени проводит на кухне. Готовит. Он хорошо готовит, между прочим… Зачем ему эта школа?
– Вермахт держится за военную разведку зубами.
– Но он не умеет ею распорядиться, – возразил Шелленберг. – Дивизию «Бранденбург» бросают в бой как обычное воинское соединение. Вмешайтесь, рейхсфюрер.
Гиммлер задумчиво постучал ногтем указательного пальца по передним зубам.
– Вы на верном пути, Шелленберг. Вся военная разведка представляет собой дублирующий орган СС. Смысла в ней мало. Настало время предельной концентрации физических и моральных сил. Только крепкий кулак сможет противостоять натиску врага. Ведомство Канариса решительно обветшало. Мы вдохнем в него дух СС.
Мысленно Шелленберг поморщился от барабанных фраз, указывающих не столько на решимость, сколько на растерянность перед надвигающейся угрозой. Он посчитал, что сейчас самое время перейти к делу, которое привело его в Посессерм.
– Вы помните, я вам говорил, рейхсфюрер, о предложении СИС продолжить разговор, прерванный прошлым летом, – осторожно начал Шелленберг.
– Ах, вы об этом, – флегматично фыркнул Гиммлер. – Я мог бы догадаться.
– Позволю себе напомнить, что, проанализировав наше положение, мы согласились с целесообразностью принять это предложение.
– И что же?
– Прошло два месяца. Мы молчим, рейхсфюрер.
– Вы знаете мою позицию. Через две недели пройдет испытание установки Гейзенберга. Взорвем ее и после посмотрим. Если рейх получит эту бомбу, не понадобятся никакие переговоры.
– Но согласитесь, нам надо быть готовыми к любому развитию событий, – мягко возразил Шелленберг. – Самое дорогое, что сейчас есть, – время. Начав разговор с англичанами, мы получим резерв времени. И распорядимся им по своему усмотрению…
– Вы готовы рисковать головой, Шелленберг? – резко оборвал его Гиммлер.
– Только ради спасения Германии.
– Будьте скромнее. Не ассоциируйте свою голову с Германией.
– О своей голове я даже не думал, рейхсфюрер.
Гиммлер поерзал в кресле. Сменил позу, положил ногу на ногу.
– Не знаю, Вальтер, по-моему, это слишком рискованная игра.
– Видите ли, рейхсфюрер, – Шелленберг машинально вынул и сразу убрал обратно в карман пачку сигарет, – с каждым днем у нас остается меньше возможностей быть услышанными. В ближайшее время, вероятнее всего в июне, на севере Франции союзники начнут наступление, и мы окажемся зажатыми между двух фронтов. С нашим стремительно тающим потенциалом сколько мы сможем продержаться? При этом ни Черчилль, ни Рузвельт не горят желанием вести диалог с Германией, тем более – с нами.
– А чем мы хуже какого-нибудь Канариса?
– Буду с вами предельно откровенен. Они не простят СС лагерей и решения еврейского вопроса в том виде, в каком мы его осуществляем. У них идея – судить…
На последних словах Гиммлер вскочил и стал кружить по кабинету, размахивая руками. Он был в гневе.
– Вот это мне нравится! – вскрикнул он. – Нас собираются судить! Кто? Кто собирается нас судить? Англичане? Уж не те ли самые англичане, которые перебили всех индейцев на континенте, захватили их земли, после чего назвали себя американцами и объявили благочестие высшей добродетелью? В Тасмании они подчистую истребили племена дикарей! А буры? Почему никто не говорит о бурах? Двести тысяч женщин и детей согнали в лагеря и уморили голодом! Эти англичане собрались нас судить? А почему не поляки с кучей трупов русских военнопленных в своих лагерях? Мы не забыли им резню мирных немцев в Бромберге! Может, еще и французы, которые устроили такую бойню в Алжире, что волосы встают дыбом? Вы знаете, что они вытворяли? Они наполняли людей водой и прыгали на них, чтобы вода вышла изо всех отверстий. А еще сажали на стекло, снимали скальпы, катали по ковру из шипов. Вот чем они занимались! Да уж если на то пошло, это мы должны устроить им суд! – Внезапно он успокоился, точно сдулся, и сел за стол. – Им не нравятся наши исправительные лагеря. Евреи, между прочим, живут в них на всем готовом. Их кормят, им выдают одежду. Мы над ними не измываемся просто так, как французы над алжирцами. Если бы не упорство фюрера, я дал бы им работать. Мне никогда не нравилась программа уничтожения еврейского народа. Помните, мы были готовы отдать их любой стране, которая пожелает их принять. Отказали все! Англия, Франция, Бельгия, США, Австралия! Все! Поляки запретили въезд евреям с польскими паспортами! А Бонне? Предложил рассмотреть меры для предотвращения их прибытия во Францию! Тогда мы захотели переселить их всех на Мадагаскар. Но фюрер был неумолим. Он сделал свои выводы, к которым его подвели все эти праведники. Нет, мы не лучше – но и не хуже их. Мне не в чем оправдываться. Я солдат, и приказ для меня не пустой звук.
– Вы правы, рейхсфюрер, – согласился Шелленберг. – Но ни один вор не станет ловить себя за руку. А вот заклеймить другого, чтобы отвести от себя…
Гиммлер отрицательно покачал головой:
– Нет, Шелленберг, нет, нет. Воздержимся пока от ваших контактов. Слишком рискованно. Слишком преждевременно. Не всё потеряно, не всё. Вчера наша авиация нанесла грандиозный удар по Лондону. Послушаем Гейзенберга. Сделаем выводы. Я приказываю остановиться.
Зазвонил телефон. Гиммлер снял трубку. Лицо его просветлело.
– Гудрун? Да, девочка моя, я не в Берлине. Работа, милая. Ты получила брошь, которую я тебе выслал? Нет? Разве ты не видела дядю Альберта? Сходи к нему, он остановился у Брюхнеров. Брошь у него. Что? Математика? Девочка моя, математика очень важная наука. Я хочу гордиться тобой. Ничего страшного. Мы разберемся вместе.
Шелленберг встал, поднял руку, прошептал: «Хайль», – и пальцами показал, что уходит.
Гиммлер, не отрываясь от телефона, махнул ему на прощание.
Берлин, Далем, Больцманнштрассе, 18, Институт физики Общества кайзера Вильгельма, 25 февраля
Всё время перелёта из щелей видавшего виды «юнкерса» отчаянно дуло. Шелленберг, как ни кутался в генеральское пальто, основательно простыл. На аэродроме ему доложили, что некий капеллан, которого вызывает в Берлин военный викарий, просит взять его на борт. Шелленберг удивился и разрешил (капелланов в войсках почти не осталось, а в СС не было никогда) и, пока летели, с дремотным любопытством развлекался излишне словоохотливой болтовней немолодого, коренастого священника в мешковатой, застиранной форме гауптмана с католическим крестом на цепочке. Французский коньяк, предложенный Шелленбергом, чрезмерно развязал ему язык.
– А теперь, господин оберфюрер, положение сильно изменилось. В эти выходные с позволения нашего командира Вернера Курца я провел три мессы в польской церкви – и одну с причастием, вот так. И знаете, сколько пришло военных? Почти все, кто узнал. Год назад многие смеялись надо мной, спорили. Меня, видите ли, даже побили. А теперь? Через грязь и кровь Восточного фронта они все-таки пришли к Богу. Они очистились. Вот так. Им стало тяжело нести этот груз в темноте и одиночестве. Видите ли, когда я отпевал их товарищей на краю братской могилы, никто не остался равнодушен к Всевышнему.
Его пальцы с въевшейся под ногтями чернотой возбужденно шевелились, словно ему не хватало слов.
– Разве идея национал-социализма не светит им, как путеводная звезда? – удивился Шелленберг.
– Конечно, мой господин. Но это здесь, на земле. А там, в бесконечном пространстве посмертного существования?.. Когда смерть близко, люди припадают к стопам Господним. Вот так, видите ли.
– Но что они могут знать, простые солдаты?
– Человеческая мудрость, – лицо капеллана на мгновение озарилось краской безумия, – определяется не количеством знаний, а масштабом понимания.
– Вы отпускаете грехи всем? А как быть с теми из них, кто, скажем так, исполняет преступные приказы?
– Я отпускаю грехи всем, кто раскаялся. Но им надо понимать, что никогда и нигде преступные приказы не оправдывали их исполнителей. Вот… Как там в Писании-то? – Слезящиеся глазки уставились в потолок. – «Не следуй за большинством на зло и не решай тяжбы, отступая по большинству от правды». – Очередная рюмка с коньяком отправилась в рот. – Чего уж тут скажешь-то? – развел руками каппелан.
Когда самолет приземлился, Шелленберг был мрачнее тучи. Спускаясь по трапу, он обернулся к стоящему за его спиной смущенному капеллану и холодно бросил:
– Вы много выпили, любезный. Вам приснился дурной и опасный сон. Мой вам совет: забудьте его как можно скорее.
Прямо из аэропорта Шелленберг поехал в Далем на Больцманнштрассе, где в сером трехэтажном здании, построенном в стиле скупого берлинского модерна, расположилась дирекция Института физики Общества кайзера Вильгельма. Промчавшись сквозь шлюзы гестаповской охраны, приветствовавшей его звонким щелканием каблуков, он прошел под арку с горельефом в виде головы римлянина в шлеме и попросил дежурного связать его с директором института Вернером Гейзенбергом. Оказалось, тот находится в некоем бункере неподалеку. Он обещал скоро вернуться, но Шелленберг решил не ждать и пошел к нему сам.
