Полная версия:
Дмитрий Поляков-Катин Эпицентр
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
– Вовремя тогда пришел намек на графит. Побольше бы такой информации. Я говорил Васину: пусть завод займется очисткой. Он распорядился. Пришло четыре тонны. Смотрим – ну, не то! Грязный. Зольность и примеси бора в их графите увеличивают сечение захвата нейтронов на порядки. Я им говорю: убирайте примеси. А они – это невозможно, не понимаем, чего ты хочешь. Вот и приходится самим отбирать, поштучно. Глядишь, с партии один-два бруска подойдут более-менее, остальное – шлак. А надо, видишь ли, сотни тонн идеально чистого. Идеально.
– А там что? – Ванин кивнул на небольшой холмик с крышкой на петлях.
– Идем, покажу.
С загадочным видом Курчатов откинул крышку, и по крутой лестнице они спустились в погреб. Зажгли свет. В центре просторного помещения стояла большая бочка, наполненная водой.
– Хозяйство моего брата Бориса, – пояснил Курчатов. – Попробуем здесь, в этой вот штуке, извлечь плутоний. Смешно? Вот и мне смешно. А только – чем богаты…
Помогая себе руками, чтобы быть понятым, Курчатов постарался доходчиво изложить Ванину суть метода. Получилось, что в бочку с водой будет погружена колба, содержащая около десяти килограммов раствора солей урана, с нейтронным источником в центре. Пойдет излучение. Вода замедлит быстрые нейтроны источника до тепловой энергии, при которой они наиболее эффективно взаимодействуют с атомами урана. При благоприятном исходе промежуточный продукт накопится до насыщения уже через пару недель.
Ванин вежливо слушал его, следя не столько за ходом мысли, сколько за одержимостью ученого…
Скамейка была врыта в землю в ста метрах от «красного дома». Они сидели на ней и смотрели на овраг, покрытый ярко зеленой травой с полянами из желтых цветов одуванчиков, под линзой бледно-голубого неба. Над одуванчиками мелькали крылья бабочек и мотались, точно спросонья, тяжеловесные шмели, жужжание которых, то усиливаясь, то отдаляясь, разносилось по всей округе.
– Река где-то там? – спросил Ванин.
– Да, – махнул рукой Курчатов, – в той стороне. Закуришь?
– У тебя какие?
– «Казбек».
– Давай.
Курчатов достал коробок, чиркнул спичкой и дал прикурить Ванину. Тот затянулся и заметил:
– А ты седеешь.
– Это ничего. – Курчатов невесело усмехнулся. – Это даже красиво.
Они замолчали. Ванин сидел, уперевшись локтями в колени, и вертел на пальцах фуражку, удерживая ее изнутри за околыш.
– И что скажешь, комиссар? – спросил Курчатов. – Видал наши достижения?
Ванин молчал, зажав в зубах папиросу.
– Ты знаешь, Павел, я оптимист. Наукой вообще должны заниматься только оптимисты. Только дух, устремленный ввысь, способен воспринимать хаос как поприще. Но буду с тобой откровенен: год прошел, а мы мало чем можем похвастаться. На одном оптимизме далеко не уедешь. При одинаковых задачах условия, в которых трудятся физики Германии и США, заметно отличаются от наших… мягко говоря. Лос-Аламос, институт кайзера Вильгельма… Я не говорю о бытовых проблемах, это чепуха. И за мозги наших ученых я абсолютно спокоен. Те же Гуревич и Померанчук, как говорится, на кульмане раскатали теорию гетерогенной сборки котла. – Его пальцы непроизвольно стали мять папиросу. – Но вот материально-техническая база, возможности, они должны быть усилены в десятки, нет, в сотни раз. С этой кустарщиной пора кончать. Такими темпами мы ничего не успеем… Я докладывал Молотову, но он, как мне кажется, занят другими вопросами. Если бы немцы, американцы увидели это… – Он кивнул в сторону «красного дома».
– Всё так, всё так, – устало согласился Ванин. – Не буду скрывать, они нас в расчет не берут. У них ведь тоже агентура. Гонятся друг за другом.
– Может, оно и к лучшему?
– Может быть. По всему выходит, что мы здорово отстаем. А, Игорь Васильевич?
Папироса в пальцах Курчатова посыпалась, он достал из пачки другую. Лицо его потемнело.
– Так.
– И что будем делать?
– Возражать будем. Все, что идет из разведупра и от вас, жизненно важно. Но у нас зачастую даже нет технической возможности проверить полученные данные, только одна теория. У меня много полномочий, но мало возможностей. Отозвал вот с фронта шестьдесят специалистов, а получил только двадцать шесть – остальные или погибли, или пропали без вести. Идет война, бойня, и люди не понимают, не могут понять, чего мы от них хотим? Делают, конечно, выполняют приказ, но не понимают. Надо делать танки, самолеты, пушки – все для фронта, все для победы. А я к ним с какими-то трубами, электроустановками, графитом, с опытами какими-то непонятными – чепухой, одним словом. Как назойливая муха. И не скажешь им… – Он смолк и ударил себя кулаком по колену: – Это не катастрофа. Разруха – вот что это такое! Не так надо, Павел, не так… Что-то разнылся я сегодня, не находишь?
– Это ничего. Можешь. – Ванин выпустил дым через ноздри и загасил окурок. – Ты вот что, будь осторожнее. Поберегись. Народу у тебя мало, а сигналы наверх идут.
– Да знаю я. И кто доносы пишет, тоже знаю.
– Так чего ж ты его не уберешь?
– Зачем? Работает он хорошо, с отдачей. Толк от него есть. А пишет… так заставили, наверно. Да и пишет, думаю, так, вполсилы, чтоб отвязались. Парень-то дельный.
– Ну-ну, тебе видней. – Ванин сделал глубокий вдох. – А вид отсюда – как у нас в Ожогино. Просторы.
– Ожогино, это где?
– Село такое. Шатровская волость Ялуторовского уезда Тобольской губернии. Село Ожегино. Я ж деревенский, там родился.
– А я – в городке Сим Челябинской области. Слыхал?
– Знаю. Отец – лесник, мать – учительница. Беспартийный. Женат. Сорок лет.
– Сорок один.
Они рассмеялись.
– Поеду, пожалуй, – вздохнул Ванин. – Хорошо у тебя тут, но… дел невпроворот. Завтра у Верховного встретимся?
– Погоди, – встрепенулся Курчатов, – у нас же вон там огороды. Выращиваем сами, что растет. Я скажу ребятам пакет картошечки нашей тебе насыпать.
– Спасибо, не откажусь.
Прошла секунда, другая… минута. Ванин не пошевелился.
– Забавно, – тихо сказал Курчатов, задрав подбородок. – Я им выдаю гипотезы на основании ваших донесений, пытаюсь их применить к нашим исследованиям, а они как зачарованные смотрят мне в рот, будто я гений какой-то.
Молчание – лишь тонкое цвирканье какой-то невидимой птички.
– Они смотрят мне в рот, – еще тише добавил он. – А я смотрю в их глаза. И вот я думаю: это – Бетховен? Чайковский? Бах? – Курчатов покачал головой. – Нет. Это – Равель. Да, Равель. «Болеро».
Берлин, Кройцберг, 10 мая
Колокольчик над входной дверью в «Черную жабу» глухо звякнул. Рыжий Ломми, владелец пивной, даже не посмотрел в ту сторону, занятый подсчетом дневной выручки. В зале, несмотря на участившиеся за последнее время бомбежки, было довольно оживленно. За пеленой табачного дыма в глубине угадывался пустой стол. Припадая на больную ногу, Гесслиц пересек зал и уселся на свободное место. Он достал платок, протер взмокшее лицо, щелчком пальца выбил из пачки сигарету, поймал ее губами и принялся хлопать себя по карманам в поисках зажигалки.
Ломми молча поставил перед ним кружку с пивом и дал прикурить от своей зажигалки. Потом перекинул через плечо полотенце, чиркнул мелом по грифельной доске над столом и присел напротив.
– Извини, – сказал он, – литровые все разобрали. Посуду бьют, а новой взять негде.
Одним глотком Гесслиц ополовинил кружку, вытер губы и, выдохнув, в два глотка допил оставшееся. Отодвинул и затянулся сигаретой.
– Говорят, какие-то спецталоны хотят ввести для пивных: со второй бочки – налог, а по талонам – с третьей. Слыхал? – поинтересовался Ломми, нагнувшись к столу.
Гесслиц не взглянул на него и хмуро проворчал:
– Слыхал. Про спецталоны на тот свет. Если что, отложу тебе парочку.
– У вас, быков, там все такие шутники? – фырнул Ломми, вставая, чтобы принести свежую кружку. Налил, сунул ее Гесслицу и сел обратно, прихватив рюмку вермута.
– Вчера был на Принценштрассе. Там «томми» квартал снесли, еще в апреле, чтоб этим сукам яйца повыдирали. Одного сбили, – мстительно улыбнулся Ломми, – хвост торчит до сих пор. В руинах люди копошатся, как муравьи. Прямо там и живут, если у соседей нет места. Полдома стоит, и ладно. Детей-то из города увезли, а старики остались. Да уж, высшая раса ютится в развалинах и готовит себе еду на утюге! Не видел? Переворачивают утюг, врубают в розетку и жарят на нем картошку. Я им ведро яиц отнес, так что сегодня у нас без омлета. – По небритым скулам Ломми прокатились желваки. – Бомбили бы заводы, суки, заводы все в пригородах, так нет, на жилые дома сбрасывают, чтоб запугать.
Ломми умолк, потом заговорил опять:
– И что любопытно, погибла куча пленных. Своих. Они там с прошлого налета разгребали. Вот их первым делом и накрыло. Сейчас опять расчищают. Говорят, от Курфюрстендамм осталось одно воспоминание.
Из кухни его позвали.
– Да сейчас, иду! – махнул он рукой и пояснил: – Чеха взял на работу. Хотел французика, но он запросил, как лейтенант вермахта. А этот готов работать хоть за еду. Но я плачу ему пятьдесят марок, и, по-моему, все довольны… Если спецталоны на пиво введут, брошу всё к чертовой матери.
– Тебе чего надо? – оборвал его Гесслиц.
Ломми поджал губы, словно собирался с духом, чтобы открыть рот; повозил рюмку по столу.
– Ты же видишь, Вилли, я скоро сено буду подавать вместо капусты. За деньги ничего не купить. С карточками-то набегаешься, да и по ним нормы снижают. Вот и выкручиваюсь. Пару банок сосисок – за шнапс, свинину – за сигареты. Ну, ты и сам знаешь… А дело вот какое. У меня брат живет в Гентине, двоюродный. У него мастерская по ремонту сельхозтехники. Ну, и хозяйство кое-какое. Пропуск мне нужен. Я тут договорился с одним снабженцем. Раз в неделю он ездит в Бранденбург за продуктами, там до Гентина километров двадцать. Маленький крюк, никто не заметит. Я бы с ним и мотался. А брат картошки, мяса, капусты для «Жабы» даст. Ты же – крипо. Можешь помочь с пропуском?
– Гентин, говоришь? – буркнул Гесслиц.
– Ну, да, Гентин.
– Родина Моделя…
– Чего?
– У тебя же машина есть.
– А бензин?
– Ладно. Подумаю, что можно сделать.
Гесслиц отхлебнул пива, посидел молча и спросил:
– Чего еще?
Ломми осушил свою рюмку с вермутом и забрал пустую кружку у Гесслица. Почесал рыжую щетину на щеке.
– Да вот, заходил тут один тип. Много вопросов задавал. Не иначе, из ваших. Но он почему-то спрашивал про тебя.
– И что ты ему сказал?
– Ну, что? Самое главное… Что в жилах у тебя течет пиво, а не кровь. Что ты любишь айсбайн и можешь сожрать сразу два, но в основном употребляешь баночные сосиски в похлебке из рубца, потому что айсбайн сегодня трескают только генералы. Еще – что в последнее время ты пьешь, как хряк, сбежавший от мясника… Может, ты и правда сбежал от мясника, Вилли?
– Как он выглядел?
– Как все ваши шпики – обыкновенно. Такой плотный, среднего роста, нос картошкой. Пиджак у него кожаный. И шляпу не снял.
Минул час. Потом еще полчаса. Гесслиц сидел один, навалившись локтями на стол, положив лицо на ладонь, окутанный сигаретным дымом. Он опять перебрал с выпивкой.
Потом он тяжело поднялся, рукавом смазал черточки на грифельной доске и, сунув в пустую кружку купюру, нетвердой походкой направился к выходу.
Путь до дома оказался долгим. Он останавливался возле каждого темного фонаря, чтобы подумать о важном, но у него не получалось. Два дня он провел в засадах, которые полиция устроила бандитам, обчищавшим квартиры во время налетов авиации, когда хозяева находились в бомбоубежище. Неделю назад грабители застали жильцов дома – те, вероятно, решили переждать бомбежку у себя, не спускаясь в подвал, – и застрелили стариков и молодую женщину. Глава крипо Артур Небе распорядился арестовать убийц во что бы то ни стало и ответственным за операцию назначил его, Гесслица. С помощью своей агентуры Гесслиц взял под контроль всех известных ему барыг. Им предложили альтернативу: либо они сдают тех, кто придет к ним с перечисленными вещами, либо – концлагерь. Без исключения все согласились помочь: они хорошо помнили, как накануне войны, по личному распоряжению Гиммлера, всех числящихся в картотеке крипо рецидивистов без суда и следствия бросили в Заксенхаузен, Лихтенбург и Дахау, на что потребовались сутки, и не было никаких сомнений в том, что этот опыт может быть мгновенно повторен.
«Сбежал от мясника…» Губы Гесслица дрогнули в пьяной ухмылке.
На сей раз у него была весомая причина, чтобы надраться. Два месяца назад оперативная группа крипо, куда вошел и Гесслиц, по приказу Небе, была направлена в Амстердам с заданием выследить преступников, которые расклеивали антинацистские листовки, резали колеса германской техники, засыпали всякую дрянь в бензобаки. Гестапо не хватало людей, и все чаще они привлекали к своей работе сотрудников криминальной полиции. Довольно быстро быки из крипо вычислили тех, кто бесчинствовал на улицах. Ими оказались старшеклассники одной из школ в Пейпе. Было решено произвести аресты по месту проживания каждого в полночь.
Поздно вечером насквозь промокший под дождем Гесслиц отыскал в Пейпе подвал, где они собирались. Могучим ударом плеча он выбил дверь и ввалился внутрь. На него в ужасе уставились двое парней и три девчонки, что-то обсуждавшие за столом. Гесслицу особенно запомнились глаза одной – круглые, изумленно-наивные. Такие бывают у котят, которые только знакомятся с окружающим их миром.
– Кто из вас понимает немецкий? – рявкнул он.
Парень и девушка, как в школьном классе, подняли руки.
– Переводите! Немедленно собирайтесь и бегите прочь из города. К бабушкам, тетям, дядям. В деревню. Куда хотите. Но чтобы через час никого тут не было! Домой нельзя – там вас арестуют. Уходите поодиночке. Быстро!
Их взяли, когда они выводили из соседнего здания трех одноклассниц евреек, которые прятались там от полиции. Каждого подростка Небе, срочно примчавшийся в Амстердам, допрашивал самолично – безжалостно, жестко, – при чём Гесслиц вынужден был присутствовать, и никто из них, даже та, с беспомощными глазами, ни тогда, ни потом – а допросы были разные – не выдал его, безуспешно попытавшегося их спасти.
Позже за успешную операцию Небе вручили Золотой рыцарский крест Военных заслуг. Опергруппа также получила поощрения. А вчера пришло известие, что двоих арестованных ребят казнили – судя по принятой в Нидерландах практике, через повешение. Остальных сослали в лагерь…
Наконец, он добрался до дома. Оглашая гулкое пространство свистящей одышкой, Гесслиц поднялся на свой этаж, долго рылся в ключах, выбирая нужный, а потом столько же тыкал им в замок. Дверь поддалась. Шаркая подошвами, он ввалился внутрь, закрыл дверь, смахнул с головы шляпу, на ощупь, хватаясь за стены, прошел в столовую и нашарил на стене выключатель. Вспыхнула лампа, и в ту же секунду слух его пронзил исполненный ужаса и отчаяния крик. Хмель тотчас слетел с него. Ударом ладони Гесслиц погасил свет. Постоял секунду, чувствуя, как закипает на лбу испарина. Потом осторожно, на цыпочках, приблизился к креслу, стоявшему перед плотно закрытыми шторами, в котором, еле заметная в темноте, свернулась маленькая фигурка Норы.
– Что ты, малышка, что ты? – тихо, очень тихо спросил он, нагибаясь к жене. Она словно окаменела, прижав ладони к лицу, и только когда его рука осторожно легла ей на плечо, он почувствовал мелкую, ровную дрожь, сотрясавшую ее тело, как у перепуганной кошки.
– Это же я. Я пришел, милая.
Нора неуверенно отняла ладони от лица, подняла голову. Пальцы Гесслица коснулись ее мокрой от слез щеки.
– Это я, – повторил он как можно мягче.
Она взяла его широкую ладонь и прижалась к ней.
– Вилли, Вилли, я ждала тебя весь день, а тебя все не было, не было…
– Прости, малышка, я не знал. Я так устал, что решил зайти к Ломми. Прости меня.
– Ничего. Главное, что ты дома… дома, дома… Главное, что ты дома.
Ее слабый голос звучал так беспомощно, что у Гесслица защемило сердце.
– Давай я включу свет?
– Конечно. Почему мы сидим в темноте? Странно, что ты его не включил…
– Я забыл.
Он осторожно отнял руку и вернулся к выключателю. Ему потребовалось усилие воли, чтобы нажать на него. Он повернулся к жене и наткнулся на огромные голубые глаза, полные печали и недоумения.
– А я спала… – удивленно сказала Нора. – Кажется, я спала?
– Да, – подтвердил он, – ты спала.
Она вскочила на ноги. Стала озираться, словно что-то искала.
– Странно… Ты будешь ужинать? Я сделала макароны… сделала макароны.
– Нет, милая, нет. Я не голоден.
– Ладно… – рассеянно сказала она, замерев в дверях кухни. – Ладно. Тогда я пойду в церковь. Я не была в церкви… Ты проводишь меня?
– Куда, малышка? Уже поздно. Церковь закрыта. Завтра.
– Правда? Вот уж не подумала бы. А впрочем… впрочем… – Она потеряла мысль и в растерянности уставилась на него.
Гесслиц с медвежьей нежностью обнял ее и прошептал на ухо:
– Пора спать. Идем спать?
Она встрепенулась:
– Спать… Да, спать… Конечно, я пойду спать… А ты?
– Иди, милая, и я тоже. Скоро. Через пару минут.
Нора кивнула и покорно удалилась, кутаясь в домашний халат. С выражением физической боли на лице Гесслиц сел за стол и замер, обхватив голову руками. Две недели, проведенные в гестапо, не прошли для нее бесследно. Избили ее только раз – у дознавателя сдали нервы от усталости; в основном заставляли присутствовать при допросах других, где применяли так называемые устрашающие меры. Все эти месяцы Гесслиц старался стереть из ее памяти ужасные переживания, но травма была слишком глубока. Он умолял ее перебраться к сестре в Кведлинбург, хотя бы на время, хотя бы для того, чтобы ненадолго сменить обстановку, забыть про ужасы гестаповских подвалов, не слышать бомбежек, – Нора не хотела слышать об этом. Гесслиц был истощен. Он не знал, что еще предпринять, чтобы оградить ее от терзающих душу химер…
На столе лежала стопка газет и квитанций, извлеченных Норой из почтового ящика. Взгляд Гесслица упал на серый лист плотной бумаги в самом низу. Машинально он вытащил его. Это была обычная агитационная листовка с изображением Гитлера и лозунгом «Фюрер, мы следуем за тобой!», какими Имперское министерство народного просвещения и пропаганды заваливало дома и квартиры города. Левый верхний угол был слегка испачкан синими чернилами.
Спустя девять месяцев глухого молчания Гесслиц получил сигнал из московского Центра. Он означал, что начиная с этого дня на протяжении двух недель по средам и субботам с полудня до часа в парке перед Тропической оранжереей Ботанического сада в Далеме его будет ждать связной.
Москва, Волынское, «ближняя» дача председателя Государственного Комитета Обороны (ГКО), 11 мая
Сталин появился в полукруглом зале, когда все расселись за длинным столом. Курчатов не видел его больше года. Ему показалось, что Сталин стал меньше ростом, ссутулился, но вместе с тем немного пополнел и, в общем, выглядел вполне здоровым, хоть и усталым, человеком, чему способствовало, возможно, известие о том, что двое суток назад был взят Севастополь, не сегодня-завтра Крым будет полностью освобожден. Спокойным жестом он остановил начавших вставать с места собравшихся, и все подчинились. Здесь были Молотов, Берия, Ванин, руководитель военной разведки Кузнецов и Курчатов.
Еще при входе на дачу вытянувшийся в струнку дежурный офицер вполголоса доложил каждому, что это рабочая встреча и протокол вестись не будет.
Сталин занял кресло рядом с Молотовым, некоторое время сидел неподвижно, сосредоточив взгляд на сложенных перед собой руках. Все молча ждали. Потом он вынул из нагрудного кармана френча изогнутую трубку «бент», зажал ее в руке и, ткнув мундштуком в сторону сидевших напротив Кузнецова и Ванина, сказал:
– Наша разведка умеет испортить праздник. Не так ли, товарищ Кузнецов? Я ознакомился с вашим докладом. Мне бы хотелось услышать соображения товарища Ванина, который, насколько я понимаю, согласен с вашими выводами.
Ванин встал, одернул рукава кителя. Над переносицей пролегла напряженная борозда.
– Так точно, товарищ Сталин, выводы военной разведки я поддерживаю. По нашим данным, работа немцев над урановой бомбой выходит на финишную прямую. Пока нам не удается разглядеть всю картину… в основном мы опираемся на косвенные факты. Это вызвано крайней засекреченностью германской программы, ее, так сказать, компактностью, что ли, и одновременно – рассредоточенностью: лаборатории разбросаны по всей стране, каждое звено работает над своей узкой задачей. А полную картину видят только несколько физиков. Например, сегодня – и это нам известно – они бьются уже над проблемой веса будущего изделия. Иными словами, тема доставки…
– Сколько времени, по-вашему, потребуется немцам, чтобы сделать бомбу? – перебил его Сталин.
– Мы думаем, год-полтора.
– Хорошо. Продолжайте.
– Ясно одно, немцы преодолели фазу наработки уранового заряда, провели испытание безоболочного устройства в Полесье и приступили к изготовлению боеприпаса. При этом никто из крупных немецких физиков пока не готов пойти на контакт со своими коллегами из третьих стран, в том числе нейтральных. А именно к этому стремятся наши англо-американские союзники.
– Союзники, – презрительно фыркнул Сталин. Он достал из кармана коробку «Герцеговины Флор», вынул из нее несколько папирос и принялся ломать их, ссыпая табак в трубку. – Союзники, – повторил он с той же презрительной интонацией, чиркнул спичкой, раскурил трубку и, выпустив дым через нос, сказал: – Вон, Кузнецов говорит, они уже испытывают бомбардировщик для урановой бомбы. «Сверхкрепость», кажется?
– Б–29, товарищ Сталин, – подтвердил Кузнецов. – Испытания ведутся на авиабазе Мурок в Калифорнии. Его модифицировали: расширили бомбовые отсеки, убрали оборонительное вооружение, чтобы повысить грузоподъемность, усилили замки бомбодержателей и так, по мелочи. Потолок – одиннадцать километров. Немцы, в принципе, могут достать. Они отрабатывают выход на цель, сброс, быстрый разворот и уход от воздушных потоков, вызванных взрывом.
– Вот. А узнаём мы об этом от кого? От союзников по антигитлеровской коалиции? Нет. Мы узнаем об этом от нашей разведки.
Сталин поднялся и стал медленно, бесшумно прохаживаться по ковру вдоль стола, попыхивая трубкой. Он остановился возле Ванина, задержал на нем острый взгляд:
– Я перебил вас, Ванин. Прошу простить. Продолжайте.
– Да… Так вот, – собрался с мыслями Ванин и посмотрел на Курчатова, не понимая, до какой степени откровенности можно доходить в его присутствии. – По предварительным данным, в Хэнфорде у американцев уже работают один или два котла, которые нарабатывают плутоний. На заводе в Ок-Ридже его обогащают и доводят до оружейного качества. Если так пойдет, скоро они выйдут на промышленный уровень в производстве плутониевой взрывчатки. Мы предоставили эти данные товарищу Курчатову, он согласился с нашими выводами. Более того, поступили донесения, что в США, возможно, начались исследования по имплозивной схеме в разработке конструкции бомбы.
Неожиданно слова Ванина дополнил Берия:
– С ураном у них вроде возникли проблемы при проектировании мембран газовых диффузионных установок. Но это чисто технологическая сложность, а с этим в США всё благополучно – и мозги, и руки, и деньги есть в избытке.
– Короче говоря, всё говорит о том, – подытожил Ванин, – что американцы на прямой дороге к бомбе – урановой или плутониевой. Полтора, может, два года – и они её сделают. Хотя пока немцы их серьезно опережают, и американцы это понимают.
Повисло угрюмое молчание. Сталин задержался возле окна. На улице садовник ловил забежавшую откуда-то собаку, которая, поджав хвост, ловко уворачивалась от его нападений.
– Я никогда им не доверял до конца, – медленно произнес Сталин. – С Рузвельтом еще можно говорить. Но Черчилль… у него все карты крапленые. Я думаю, уже через месяц наши доблестные союзники высадятся во Франции и откроют второй фронт. У нас не должно быть иллюзий: помощь наших союзников – это помощь не нам, а своим интересам из страха, что успехи Красной армии могут стать привлекательными для народов Европы. Они боятся, что мы первыми возьмем Берлин и можем на нем не остановиться. Есть такой сенатор в США Трумэн, так вот он на второй день после нападения Гитлера на Советский Союз открыто заявил какой-то газете: «Если мы увидим, что выигрывают русские, мы будем помогать немцам. Если мы увидим, что выигрывают немцы, мы будем помогать русским. Пусть они убивают друг друга, а мы станем смотреть». Такая у них доктрина по отношению к нашей стране, к нашему народу. И она не поменялась. Она всегда была и будет такой. Понимаете меня? Не дай бог нам иметь дело с этим Трумэном.
Он нажал кнопку звонка. Вошел майор.
– Там собака прибежала, – сказал Сталин. – Покормите ее.
