Дмитрий Магазинов Интерпретатор. Методы и практики понимания событий

Глава 1. Интерпретация

Слово «интерпретация» (interpretatio) – латинского происхождения, в переводе на русский язык оно означает объяснение/обоснование/толкование.

Существует распространенное мнение, что интерпретация – сугубо лингвистический инструмент, используемый для понимания написанного или сказанного. Как утверждает Ханс-Георг Гадамер, первоочередная задача здесь заключатся в реставрации или восстановлении изначального смысла, заложенного в текст его автором. В свою очередь, решив данную задачу, интерпретация может быть направлена на так называемую репродукцию текста, то есть на перетолкование его с учетом современного исторического и культурного контекста, с учетом каких-то субъективных психологических особенностей самого интерпретатора [13].

Фреска работы Рафаэля Санти в Станца делла Сеньятура Ватиканского дворца

В английском языке слово interpretatio нередко используется для обозначения устного синхронного перевода, в то время как для обозначения письменного перевода англичане используют слово translation. Подразумевается, что, работая с иностранной речью выступающего оратора, синхронист не столько переводит отдельные слова и предложения, сколько растолковывает сказанное. Задача его заключается в том, чтобы мгновенно уловить общий смысл произносимых фраз и оперативно разъяснить их на доступном для аудитории языке.

Очевидно, сужение интерпретации до области лингвистики – абсолютно непродуктивно, поскольку в действительности это универсальная практическая методология, осознанно или бессознательно применяемая в различных ситуациях всеми разумными индивидами в целях понимания жизни и объяснения случающихся в ней событий. «Все люди интерпретируют. Никто не мыслит», – так говорил Мартин Хайдеггер [69]. И вопрос не в том, как начать объяснять, вопрос в том, как научиться делать это максимально эффективно. Как делать так, чтобы в результате объяснения информации – разрозненной или систематизированной – получались знания, на основании которых можно было бы совершать приводящие к успеху действия. В конечном счете, именно в целях достижения успеха, как некоего желаемого практического результата, и осуществляется интерпретация.

Любые, даже самые незначительные, действия требуют предварительного объяснения. И пусть твои объяснения будут не совсем верными, пусть они строятся на ложных представлениях и ассоциациях, полученных из собственного опыта или от других людей, но главное – чтобы они вообще у тебя были, и ты знал, к примеру, что «если ехать долго по железной дороге прямо, то уехать можно далеко. Если вдруг без разрешения она к тебе войдет упрямо, значит, вы подружитесь легко»[1]. Без всякого объяснения не только заниматься чем-либо, но и говорить о чем-либо невозможно в принципе.

Интерпретация субъективна, в том смысле, что она всегда проводится конкретным индивидом и всегда выступает его точкой зрения на какое-либо событие. Замечательным художественным произведением, показывающим насколько в действительности она субъективна, является рассказ японского писателя Рюноскэ Акутагавы «В чаще».

В лесу находят мертвого самурая. Подозреваемый – разбойник. На суде он признается в убийстве и рассказывает, что ему понравилась жена самурая, после чего разбойник заманил обоих в чащу, привязал самурая кдереву и надругался над его женой у него на глазах. После этого он предложил женщине бежать с ним, на что та ответила, что один из мужчин должен умереть. Разбойник развязал самурая и убил его в честном бою, но к этому времени женщина уже убежала.

После этого свои показания дает вдова в форме исповеди в буддийском храме. По ее словам, разбойник надругался над ней и сразу после этого убежал. Она предложила мужу умереть вместе, так как не могла пережить позор. Женщина заколола самурая и должна была убить себя, однако упала в обморок, а когда очнулась, испугалась и убежала.

Еще одну версию произошедшего рассказывает дух убитого. Он говорит, что после овладения женщиной разбойник стал уговаривать ее уйти с ним. Женщина поймала на себе презрительный взгляд мужа и сказала разбойнику, чтобы тот убил самурая. Не перенеся такого вероломства, насильник ударил женщину и развязал самурая. В это время женщина сбежала, а самурай покончил с собой [2].

Да, интерпретация субъективна. Даже в том случае, когда кто-то из нас, интерпретируя какое-либо событие, словно аудиоплеер, повторяет объяснение, ранее данное по этому поводу другим человеком или другими люди, например общепринятые знания из учебников или мнение телевизионного эксперта, то все равно делает он это как бы сквозь себя – посредством своей ментальной матрицы. Вот почему более корректно говорить не об истинности или ложности чьей-то персональной интерпретации, а об ее эффективности или неэффективности.

Эффективным можно считаться такое объяснение события, в результате которого не просто получаются фрагментарные знания, а складывается полноценная картина прошлого/настоящего/будущего. Чем жизнеспособнее складывающаяся картина, тем эффективнее интерпретация. Жизнеспособность здесь выступает в качестве меры или степени близости к реальности, иначе говоря, к тому, что действительно было, есть или только будет происходить в жизни. Фигурально выражаясь, интерпретатор – своего рода художник – репродуктор, снимающий копию с оригинальной картины мира. И его задача заключается в том, чтобы снимаемая копия максимально походила на подлинник, чтобы те, кто потом будет смотреть на репродукцию, узнавали в ней оригинал.

Эффективность интерпретации можно оценить даже в том случае, когда речь идет о свежем очевидном событии, свидетелями которого были многие люди. Ведь жизнеспособность получаемой в результате объяснения картины зависит не только от ее подтверждения другими людьми, но и от умений интерпретатора описать и растолковать событие. К примеру, один и тот же футбольный матч одновременно могут смотреть десятки миллионов телезрителей, но далеко не все они, а лишь специалисты, способны дать квалифицированное объяснение происходящих на поле перипетий. Во многом отсюда и проистекает практика комментирования телетрансляций специализированными спортивными журналистами, бывшими футболистами, тренерами, а также последующий разбор матча в аналитических статьях и репортажах.

В тех же случаях, когда речь идет о неочевидных событиях, в том числе случившихся в прошлом или ожидаемых в будущем, жизнеспособность получаемой в результате интерпретации картины можно оценить двумя способами. Во-первых, через ее «интерпретационную силу», то есть через способность объяснить все или большинство известных фактов о событии. Образно говоря, через способность картины вписать в себя как можно больше имеющихся в наличии пазлов таким образом, чтобы проступили ее границы, герои, сюжет и одновременно осталось как можно меньше «белых пятен». Во-вторых, жизнеспособность картины проверяется самой жизнью – посредством совершения на ее основе практических действий. Если действия приводят к ожидаемому успеху – значит, интерпретатор был прав! Если же в результате них человек терпит неудачу, следовательно, картина оказалась недостоверной.

Одним из показателей развитости объяснительных способностей считается готовность человека своевременно отказаться от собственной неэффективной интерпретации. Как только представленная тобой картина начала проявлять первые признаки нежизнеспособности, ее необходимо скорректировать или вовсе отбросить, а вместо нее подготовить новую версию. Людей, цепляющихся за нежизнеспособные представления, называют оторванными от реальности.

Интерпретация субъективна, она всегда производится в чьей-то персональной голове и потому может касаться сугубо личных психических переживаний человека, будь то сновидения, фантазии, галлюцинации. И все же, как правило, в ее основании находится определенное объективное жизненное событие. Другими словами, интерпретация всегда о жизни и о том, что в ней действительно есть. Нельзя объяснять непонятно что, можно объяснять нечто реальное, например, личную жизнь, работу, конфликт, примирение. При этом, когда человек объясняет нечто реальное, как правило, он осознанно или бессознательно исходит из того, что это нечто потенциально доступно всем людям – все они способны его воспринять: увидеть, услышать, почувствовать, потрогать, прочитать. Одновременно объясняя что-либо кому-то (пусть даже самому себе), человек ожидает, что его объяснение будет понято другими людьми, и не просто понято, а так, как понимает его он сам. Такое ожидание вызвано тем, что и интерпретатор, и те, кому предназначается его интерпретация, находятся в общем физическом мире и принадлежат к одному и тому же нормативному (рациональному) порядку, иными словами, присутствуют в общем политическом, экономическом, культурном и правовом пространстве [12].

Сочетание субъективного и объективного при проведении интерпретации в нейролингвистическом программировании (НЛП) выражается формулой «карта не тождественна территории». Имеется в виду, что, находясь на общей территории (в общей ситуации, контексте), каждый человек по-своему ее описывает – сквозь персональную ментальную матрицу. Как не существует двух абсолютно идентичных людей, так и не существует полностью одинаковых описаний одной и той же ситуации.

Интерпретация непосредственным образом связана с теорией аргументации. Аргументация – это приведение доводов с целью обоснования собственной позиции или формирования/изменения позиции другой стороны. Довод, или аргумент, представляет собой одно или несколько логически связанных между собой утверждений. Довод предназначается для доказательства тезиса, адресованного одним человеком другому человеку / другим людям / аудитории. К примеру, два человека о чем-то жарко спорят и каждый из них в подтверждение собственный правоты приводит свои аргументы.

Словом «аргументация» часто называют не только процедуру приведения доводов в целях доказательства какого-то тезиса, но и всю совокупность приведенных аргументов [33].

И все же, интерпретация гораздо шире аргументации, вернее, она включает ее в себя в качестве одного из своих способов. Ведь в большинстве случаев для объяснения события совсем не обязательно кому-то что-то доказывать, кого-то в чем-то убеждать. Достаточно лишь рассказать. Допустим, человек стал очевидцем ДТП со смертельным исходом и его в качестве свидетеля вызвали на допрос в правоохранительные органы. Отвечая на вопросы следователя, свидетель просто рассказывает о том, что видел и слышал на месте происшествия, без всяких доказательств того, что он говорит. Однако, рассказывая о том, что он видел и слышал, человек так или иначе интерпретирует – перетолковывает случившееся событие на свой лад, поскольку в повествовании он опирается на собственные органы восприятия и память, которые нередко подводят и искажают реальность.

В свою очередь, аргументация – разновидность интерпретации. Доказывая истинность озвученного тезиса, мы вписываем его в определенный контекст, включаем в известные причинно-следственные цепочки и тем самым его объясняем. Так, указанное ДТП можно не просто описать, как это делает посторонний свидетель на допросе у следователя, а попытаться аргументировано объяснить, как это делает эксперт-криминалист. Например, рассмотреть происшествие в контексте плохих погодных условий: накануне выпал снег, подморозило, образовался туман… Сделать обоснованное предположение о нарушении водителем правил дорожного движения: превысил скорость, проехал на красный, сел пьяный за руль… Или выдвинуть версию о возможной неисправности автомобиля: отказала тормозная система, заклинило руль, лопнуло колесо…

Аргументация апеллирует к разуму человека, способному, рассудив, принять или отвергнуть ее. Приводя те или иные доводы в защиту озвученного тезиса, интерпретатор рассчитывает тем самым убедить другого человека, как, впрочем, и самого себя, в собственной правоте. И значит, его доводы должны приниматься теми, к кому они обращены, в качестве убедительных доказательств или, как говорят философы, достаточных оснований полагать, что он прав. В противном случае это будет пустое сотрясание воздуха, забалтывание, бред.

Интерпретация же имеет возможность обращаться не только к разуму, но ко всему человеку целиком – его рецепторам, эмоциям, интуиции, ценностям, убеждениям, опыту, к его сознательному и бессознательному.

С одной стороны, воздействие интерпретации на человека тотально, в том смысле, что она может захватить его целиком, стать для него всем. Не секрет, что существуют специальные технологии по индивидуальному и массовому манипулированию людьми. С другой стороны, эффект в этой сфере непредсказуем.

Человек может просто не заметить предлагаемой ему кем-то другим интерпретации, не увидеть, не услышать ее, пройти мимо, посчитать белым шумом. По выражению Фёдора Ивановича Тютчева:

Весьма продуктивно сравнивать интерпретацию с моделированием или схематизацией рассматриваемого события, то есть с процессом по абстрагированию от несущественных моментов и концентрации на моментах существенных, а также построением их графических образов.

Понятно, что жизнь настолько разнообразна и непредсказуема, что никому никогда не удавалось запихнуть ее в какие-либо схемы. В любую нарисованную схему жизнь постоянно вносит свои коррективы. И все же именно через абстрагирование и идеализацию определенных сторон и качеств и осуществляется познание конкретных фрагментов реальности. Если Мартин Хайдеггер говорил, что «все люди интерпретируют. Никто не мыслит», то оказавший на него существенное влияние Фридрих Ницше констатировал: «Мыслить – значит схематизировать» [69].

Вполне корректно рассматривать интерпретацию в контексте интенсивно развивающегося научного движения, называемого «когнитивной наукой», в которое входят такие дисциплины, как разработки в области искусственного интеллекта, когнитивная психология, когнитивная нейронаука, изучающая мозг, когнитивная лингвистика и, конечно же, философия в виде теории познания.

Глава 2. Аббат Фариа (case method)

В легендарном приключенческом романе Александра Дюма «Граф Монте-Кристо» есть один очень скромный и в то же время абсолютно фундаментальный персонаж по имени аббат Фариа. Этот пожилой итальянский священнослужитель точно так же, как Эдмон Дантес, оказался пожизненным узником зловещего замка Иф. Однако, в отличие от марсельского моряка, Фариа не пал духом, не опустил руки, не потерял надежду на свободу. Наоборот! Случившуюся с ним беду он воспринял как вызов, как испытание, как промысел Божий. И потому все свои способности, все свои силы, всё свое время он направил на подготовку побега.

Увы, сверхусилия аббата не увенчались успехом. Прорытый им подземный тоннель привел его не на волю, а в соседнее помещение – в одиночную камеру, где находился дошедший до последней стадии отчаяния Дантес. Встреча с итальянским священнослужителем для марсельского моряка была судьбоносной. Фариа не только спас Эдмона от самоубийства, он стал для него собеседником, другом, наставником, учителем, духовным отцом, и одновременно открыл ему тайну многомиллионного сокровища, спрятанного на таинственном острове Монте-Кристо.

Дантес был обязан Фариа абсолютно всем, чего он в итоге достиг в жизни. Если бы не аббат, Эдмон никогда бы не смог сбежать из замка Иф, не стал бы знатным богачом, не увидел бы вновь свою возлюбленную Мерседес. И самое главное, никогда бы не научился понимать жизнь и объяснять случающиеся в ней события.

Четыре года, целых четыре года до встречи с Фариа несчастный Дантес мучительно и безуспешно пытался понять – за что?! За что его посадили в тюрьму?! Не было ли это следствием чей-то нелепой ошибки?! Аббату же для прояснения истории Дантеса понадобилось всего полчаса. Опираясь на фрагментарные воспоминания своего несчастного товарища, итальянец мастерски объяснил, почему того упекли за решетку и держат в одиночной камере.

«Узник замка Иф», фильм, 1988

Эпизод из «Графа Монте-Кристо», в котором аббат Фариа раскрывает Эдмону Дантесу причины случившейся с ним трагедии, является великолепным художественным примером того, что значит быть первоклассным интерпретатором. Как мы не пытались, у нас так и не получилось пересказать своими словами этот крайне важный отрывок, поэтому приводим его целиком в качестве case method[2].

Выслушав рассказ Эдмона, аббат глубоко задумался.

– Кому могло принести пользу ваше исчезновение?

– Да никому. Я так мало значил.

– Не отвечайте опрометчиво; в вашем ответе нет ни логики, ни философии. На свете все относительно, дорогой друг, начиная с короля, который мешает своему преемнику, до канцеляриста, который мешает сверхштатному писцу. Когда умирает король, его преемник наследует корону; когда умирает канцелярист, писец наследует тысячу двести ливров жалованья. Эти тысяча двести ливров – его цивильный лист; они ему так же необходимы, как королю двенадцать миллионов. Каждый человек сверху донизу общественной лестницы образует вокруг себя мирок интересов, где есть свои вихри и свои крючковатые атомы, как в мирах Декарта. Чем ближе к верхней ступени, тем эти миры больше. Это опрокинутая спираль, которая держится на острие, благодаря эквилибристике вокруг точки равновесия. Итак, вернемся к вашему миру. Вас хотели назначить капитаном «Фараона»?