Дмитрий Голяков Пчеловод. Пасека. Начало

© Дмитрий Голяков, 2026

ISBN 978-5-0069-8487-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Брат

Кладбище встретило их запахом прелых листьев и тишиной, которая бывает только в середине октября, когда земля уже остыла, но снег ещё не решился выбелить её напоследок. Дима припарковал старенький пикап у ворот, заглушил двигатель, и в наступившей тишине отчётливо стал слышен шорох — это ветер перебирал пожухлые листья на асфальтовых дорожках.

— Ну что, погнали? — Андрей хлопнул дверцей машины и потянулся. — Пока дождь не зарядил, надо успеть.

Он был младше на три года, но выглядел ровесником — крепкий, коренастый, с широкими плечами и вечным прищуром тёмных глаз. В нём чувствовалась та основательная, мужская сила, которая бывает у людей, привыкших работать руками. Дима был под стать брату — такое же крепкое телосложение, те же широкие ладони, та же неторопливая уверенность в движениях. Порода чувствовалась.

Сегодня была суббота, выходной в пожарной части, где Дима служил уже восьмой год, и они с братом уже четвёртый сезон подряд брали кладбищенские заказы: оградки поправить, памятник очистить, скамейку покрасить. Раньше, до этого, оба шабашили в такси — но такси выматывало хуже любой физической работы, а здесь, на кладбище, была тишина и какой-то особый, умиротворяющий ритм. Сегодня был последний, наверное, выезд в этом сезоне — надо было закрепить табличку на новом памятнике и подсыпать землю на могиле, которую заказала пожилая женщина ещё месяц назад, да всё переносила.

Дима молча кивнул, достал из кузова пикапа лопату, ведро с инструментами и банку с краской. Андрей взял мешок с песком и цементом — земля на кладбище была тяжёлая, глинистая, и без подсыпки могила быстро проседала.

Они прошли мимо главной аллеи, где стояли гранитные монументы с портретами, выгравированными лазером, и фотографиями в пластиковых рамках. Андрей кивнул в сторону одного из них:

— Гляди, наш клиент. Помнишь, в мае ставили? Уже цветы принесли свежие. Хризантемы. Осень, она своё берёт.

Дима покосился на могилу. Женщина лет пятидесяти на фотографии улыбалась, будто и не умерла вовсе. Рядом стояла пластиковая бутылка с водой, воткнуты искусственные гвоздики. Он всегда старался не смотреть на лица, просто делал работу. Иначе можно свихнуться.

— А ты чего сегодня такой задумчивый? — спросил Андрей, шагая чуть впереди. — Опять стройка покоя не даёт?

— Да нет, стройка как стройка, — отозвался Дима. — Крышу надо перекрывать, пока холода не припёрли. А денег опять в обрез.

Дом в деревне Погорелка, который Дима строил уже третий год, был деревянный — он сам его делал. Денег уходило много, но дело двигалось.

— Ну ты же знаешь: у богатых деньги — у нас работа, — усмехнулся Андрей. — Сейчас этот заказ закроем, тысяча набежит. Немного, но на доски хватит.

Дима хмыкнул. Брат всегда умел находить плюсы даже в том, что другие назвали бы нищетой. Может, поэтому они и ладили.

Могила, которую надо было поправить, находилась в дальнем углу, почти у самого леса. Здесь старые захоронения, ещё с семидесятых, соседствовали с новыми, огороженными коваными оградками. Женщина, заказавшая работу, ждала их, кутаясь в чёрный платок. Она стояла у свежего холмика, на котором лежали венки с лентами «от коллег» и «от родных».

— Здравствуйте, — глухо сказала она. — Я уж думала, не приедете. Погода вон какая.

— Добрый день, — Андрей снял шапку, хотя ветер был ледяной. — Мы по договорённости. Не волнуйтесь, сделаем быстро.

Дима молча поклонился и принялся разгружать инструмент. Женщина отошла в сторону, села на лавочку у соседней могилы и уставилась в одну точку. Табличку, которую надо было закрепить, она привезла с собой — латунная, с именем и датами, уже покрытая благородной патиной.

Работа заняла часа два. Сначала подсыпали землю — Дима месил лопатой тяжёлую глину, а Андрей разравнивал граблями и утрамбовывал ногами. Потом развели цемент, чтобы укрепить основание под табличку. Дима работал молча, погружённый в свои мысли. Андрей, наоборот, любил поговорить, и его голос на фоне кладбищенской тишины звучал почти кощунственно громко, но женщина, кажется, не обращала внимания.

— А я вчера Толика встретил, — говорил Андрей, примеривая табличку. — Помнишь, мы с ним в такси начинали? Он теперь в охранниках, говорит, денег нормально, но скука смертная. Звал к себе, а я подумал — нет, не моё. Сидеть целыми днями на проходной — удавиться можно.

— А на кладбище твоём лучше? — буркнул Дима, поправляя колышек разметки.

— На кладбище хоть тишина, люди не бегают. И работа видна — сделал дело и совесть чиста.

Дима не ответил. Он думал о своём доме в Погорелке, о том, что через месяц-полтора надо будет заканчивать все наружные работы, потому что зимой дерево не рубят и не ставят. Дедовский дом стоял рядом — такой же деревянный, бревенчатый, с резными наличниками. Дед умер пять лет назад, и дом стоял заколоченный, но пасека за ним ещё жила. Дима заходил туда иногда, подновлял ульи, но пчеловодом себя не считал. Просто чувствовал, что это место должно жить.

— Ну всё, — Андрей выпрямился, отряхивая колени. — Держится. Женщина, идите гляньте.

Пожилая клиентка подошла, молча осмотрела табличку, провела пальцем по буквам. Глаза её наполнились слезами, но она сдержалась, только кивнула:

— Спасибо, ребята. Хорошо сделали. Вот, держите.

Она протянула Андрею тысячу рублей — мятые купюры, которые достала из кармана пальто. Андрей взял, поблагодарил. Женщина ещё постояла минутку, потом развернулась и медленно пошла к выходу.

— Пошли и мы, — сказал Дима. Собирать инструменты не хотелось, руки замёрзли, и хотелось в машину, включить печку.

Они сложили всё в мешки и побрели обратно. Возле одной из могил Андрей вдруг остановился.

— Смотри, — кивнул он.

Дима глянул. Свежая могила — видно, позапрошлой недели — была усыпана живыми цветами. Розы, астры, ещё какие-то, названия которых Дима не знал. Среди цветов стояла фотография молодого парня, улыбающегося. Андрей перекрестился, и Дима машинально повторил его жест.

— Молодой совсем, — вздохнул Андрей. — Вот ведь жизнь.

— Пойдём, — поторопил Дима. Ему всегда становилось не по себе от таких зрелищ.

Уже у самых ворот Андрей споткнулся о корягу, выругался и схватился за ногу.

— Ты чего? — обернулся Дима.

— Да ногу свело, — Андрей сморщился, растирая икру. — Видно, переработал.

— Какой переработал? Работы то было — час с копейками.

— А организм, брат, не спрашивает. — Андрей попрыгал на одной ноге, разминая мышцу. — Ладно, пройдёт. Сядем в машину — отойдёт.

Дима посмотрел на брата. Тот выглядел обычно: слегка уставший, щетина за два дня, под глазами тени — но кто ж их не имеет при такой жизни? Однако что-то кольнуло внутри. Он отогнал мысль.

В машине Андрей согрелся, нога отпустила. Он даже пошутил про то, что на кладбище ноги сводит к переменам. Дима завёл двигатель, и пикап покатил по просёлку к выезду на трассу.

Погорелка

Деревня Погорелка стояла на пригорке, в стороне от большой трассы. Название своё получила давно, ещё то ли после войны, то ли после большого пожара, который спалил полдеревни — теперь уж никто и не помнил. Когда-то здесь жили крепко: держали скотину, пахали огороды, ставили добротные деревянные дома. Теперь осталось от силы дворов двадцать, в основном дачники, которые наезжали летом, и несколько стариков, доживающих век. Зимой деревня вымирала.

Дима свернул с трассы, проехал по разбитой гравийке мимо заброшенного клуба с выбитыми окнами и остановился у своего участка. Дом стоял — деревянный сруб из отборного леса, который он сам выбирал, сам рубил, сам ставил. Пока под крышей, окна застеклены, но внутри ещё шла отделка. Пахло деревом, смолой и свежей стружкой.

Рядом темнел дом деда — старый, бревенчатый, с резными наличниками, с высоким крыльцом, на котором любил сидеть дед и смотреть на закат. Дом был заколочен, но Дима заходил туда иногда — проветрить, проверить, не завелась ли мышь. И обязательно заглядывал за дом, туда, где стояла пасека.

Ульев было восемь. Дед ставил их ещё в девяностых, сам выводил породу, сам лечил, сам качал мёд. После его смерти Дима думал, что пчёлы вымрут, но они выжили. Может, сосед-пенсионер подкармливал, а может, сама природа хранила это место. Дима каждую весну подновлял ульи, менял подгнившие доски, ставил новые рамки. Пчёлы не жалили его, будто признавали за своего.

Он вышел из машины и сразу услышал радостный лай. Из будки у крыльца вылетела Деля — золотистый ретривер, которого он взял щенком три года назад у знакомого охотника. Рыжая, пушистая, с умными карими глазами и вечно виляющим хвостом. Деля подбежала, ткнулась носом в ладонь, лизнула руку и закружилась вокруг хозяина, выражая полный восторг от встречи.

— Соскучилась? — Дима потрепал её за ухом, почесал за шеей, где ретриверы любят больше всего. — Пойдём, сейчас печку растоплю.

Он жил в доме деда — там была русская печь, и зимой можно было ночевать, пока свой не готов. Зашёл в сени, пахнущие сухой травой и старым деревом. Деля прошмыгнула следом, улеглась на половик у двери, но глаз с хозяина не спускала.

Дима затопил печь, поставил чайник. За окном быстро темнело — октябрьский день короток, к пяти уже сумерки. В свете керосинки (света в доме деда не было, только свечи и фонари) он сидел за столом, пил чай с хлебом и думал о брате. Андрей сегодня показался ему каким-то… не таким. Может, правда устал. Или на заводе аврал. Надо будет позвонить, спросить, как нога.

Он уже собрался ложиться, когда зазвонил телефон. На экране высветилось «Мама».

— Дим, ты где? — голос матери звучал встревоженно.

— В Погорелке, мам. А что?

— Андрей заболел. Температура поднялась, нога болит, говорит, распухла, еле ходит. Я вызвать врача хотела, а он не даётся, говорит, само пройдёт. А мне завтра надо к тёте Нюре в больницу, она операцию перенесла, обещала навестить. Ты не мог бы приехать, посидеть с ним? Я на пару часов отлучусь, а ты приглядишь.

Дима почувствовал, как внутри шевельнулось беспокойство.

— Конечно, мам. Завтра утром выеду. Что с ним? Простыл?

— Не знает он. Говорит, ломит всё, и нога распухла. Может, потянул где. Ты приезжай, а я к тёте Нюре схожу и сразу обратно.

— Хорошо, мам. Завтра буду.

Он отключился и посмотрел на Делю. Собака лежала, положив морду на лапы, и внимательно следила за хозяином. В её глазах было что-то человеческое — будто она понимала каждое слово.

— Что-то мне неспокойно, Деля, — сказал Дима. — Брат заболел. Поеду завтра.

Деля вздохнула, стукнула хвостом по полу.

Дима лёг на дедову кровать, укрылся старым одеялом. В трубе завывал ветер, печь потрескивала дровами. Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый сон без сновидений.

А утром, чуть свет, собрал рюкзак, наказал Деле сторожить дом и уехал в город. Деля провожала его до калитки, сидела и смотрела вслед, пока пикап не скрылся за поворотом. Дима глянул в зеркало заднего вида — рыжее пятно всё ещё виднелось на фоне серого неба.

Он не знал, что это свидание с братом станет последним.

Город

Город встретил его серым небом и мелким противным дождём, который моросил не переставая. Дима припарковал пикап у хрущевки на окраине — такие дома строили для жителей бараков, чтобы как можно быстрее обеспечить людей жильем, и теперь они выглядели уныло и облезло. Трешка на первом этаже, где жили мать с братом, досталась от отца, который умер десять лет назад — сердце.

Дима поднялся по лестнице, вдохнул привычный запах подъезда — кошки, жареная картошка из какой-то квартиры, сырость. Позвонил.

Мать открыла сразу, будто ждала у двери. Она выглядела уставшей, под глазами темно, платок на голове повязан по-старушечьи, хотя ей было всего пятьдесят восемь.

— Проходи, Дим, — заторопилась она. — Андрей в своей комнате лежит. Я уж и завтрак ему носила, и таблетку от температуры дала, а он не ест почти. Ты посиди с ним, уговори поесть хоть немного. А я побегу, тётя Нюра ждёт, я обещала к одиннадцати быть.

— Иди, мам, — Дима обнял её, чувствуя, как под пальто проступают острые лопатки. — Я побуду. Не торопись.

Мать схватила сумку, чмокнула его в щёку и выскочила за дверь. Дима разулся, прошёл в прихожую. Квартира пахла лекарствами — этот запах почему-то запоминается. Валокордин, какие-то мази, а ещё — сладковатый запах температуры.

Он заглянул в комнату брата. Андрей лежал на диване, укрытый старым пледом, и смотрел в потолок. Лицо было красным, на лбу испарина.

— Привет, больной, — Дима присел на край дивана, положил ладонь на лоб брата. Горел. — Ну и температура у тебя.

— Привет, — голос у Андрея был хриплый, но он попытался улыбнуться. — Ерунда, пройдёт. Мать панику развела.

— А нога?

Андрей откинул край пледа. Правая нога ниже колена была опухшей — это Дима увидел даже сквозь спортивные штаны.

— Распухла, — признал Андрей. — Но это, наверное, потянул вчера на кладбище. Помягче бы, а то ходить больно.

— Врача надо было вызвать, — нахмурился Дима.

— Да ну врача, — отмахнулся Андрей и сразу поморщился от боли. — Скорую вызовут — повезут, положат, а мне нельзя. Работа.

— Работа подождёт.

— Не подождёт. У нас план горит. — Андрей замолчал, перевёл дыхание. — Слушай, Димон, ты не сходишь в аптеку? Мать купила что-то, но голова всё равно раскалывается. Там, в бумажнике на тумбочке, деньги. Купи какой-нибудь диклофенак или что там от воспаления. И обезболивающее. А я посплю немного.

Дима посмотрел на брата. Андрей говорил с трудом, но старался держаться бодряком. Характер — всегда таким был: никогда не жаловался, даже когда было по-настоящему плохо.

— Ладно, схожу, — согласился Дима. — Только ты не спи, пока я не вернусь. Я быстро.

Он вышел на лестничную клетку, спустился вниз. Дождь всё моросил. Аптека была в соседнем доме, пять минут ходьбы. Дима шёл и думал: может, всё-таки вызвать скорую, пока он здесь? Но Андрей упрётся — знал он брата. Если скажет «не надо», значит, не надо.

В аптеке была очередь — три пенсионерки обсуждали цены на лекарства. Дима стоял, смотрел на витрину с бинтами и пластырями и думал о своём доме в Погорелке. Надо бы до холодов закончить с внутренней отделкой, а то зимой не затащить туда печку. И пасеку проверить — вдруг подкормить надо на зиму.

Наконец подошла его очередь. Он купил диклофенак в уколах (вдруг пригодится), обезболивающие таблетки и ещё какой-то гель от отёков, который посоветовала фармацевт.

Вернулся в квартиру — Андрей спал. Дима положил пакет с лекарствами на тумбочку, постоял, глядя на брата. Во сне лицо у него было спокойное, только дыхание тяжёлое.

Мать всё не возвращалась. Дима написал ей смс: «Купил лекарства, всё нормально. Андрей спит». Потом посидел на кухне, выпил чаю, полистал новости в телефоне. Чувство тревоги не проходило, но он убеждал себя, что это просто от атмосферы — больной брат, мать переживает, погода дрянь.

Через час Андрей проснулся, попросил воды. Дима дал ему таблетки, помог дойти до туалета — брат опирался на его плечо, хромал, но держался.

— Ты как вообще? — спросил Дима, укладывая его обратно.

— Нормально, — Андрей даже улыбнулся. — Ты езжай, Димон. Спасибо, что приехал. Мать скоро придёт, не переживай.

— Точно нормально?

— Точно. Давай, давай. А то твоя Деля заскучала без тебя.

Дима помялся, но решил не спорить. Надо было возвращаться в Погорелку — дел полно. Он попрощался, сказал: «Звони, если что» — и уехал.

Он не знал, что больше никогда не увидит брата живым.

Возвращение

В Погорелку вернулся затемно. Деля встретила его таким радостным лаем, будто он год отсутствовал. Прыгала, крутилась, тыкалась носом — пришлось долго её успокаивать.

Ночь прошла спокойно. Дима проспал до утра без снов, встал, растопил печь, сварил кашу. День выдался пасмурным, но сухим — можно было работать. Он надел старую куртку, взял топор и пошёл во двор, собирать доски для опалубки.

Деля бегала рядом, носилась за листьями, которые ветер гнал по земле, и вообще вела себя так, будто ничего важнее в жизни нет, чем гонять опавшую листву.

Около одиннадцати зазвонил телефон. Дима глянул на экран — мать. Взял трубку, улыбаясь:

— Мам, ну как там Андрей? Температура спала?

В трубке было молчание. Потом мать заговорила — и голос её Дима не узнал. Такой голос бывает только у людей, которые стоят на краю пропасти.

— Дим… Дим, сыночек… Андрюша… — она захлёбывалась словами, плакала, не могла говорить.

Дима почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Мама, что? Что случилось?

— Ночью… ему стало плохо, я вызвала скорую, его увезли… а там… тромб… Дима, он умер, Андрей умер…

Дальше Дима слушал плохо. Слова долетали, но не складывались в смысл. Он сел прямо на землю, рядом с грудой досок, и смотрел в одну точку. Деля подошла, ткнулась носом в руку, заскулила — она чувствовала, что случилось что-то страшное.

— Я приеду, мама, — сказал Дима, когда мать немного успокоилась. — Сейчас выезжаю. Жди.

Он отключился, посидел ещё минуту, глядя в небо. Серые тучи висели низко, давили. Ветер шевелил волосы.

— Андрей, — сказал Дима вслух. — Брат…

Деля завыла. Тоскливо, протяжно, как воют собаки на смерть.

Дима встал, запер дом, сел в пикап и поехал в город. Дорога заняла час, но он не запомнил её совсем — просто ехал на автомате, не видя ни встречных машин, ни светофоров, ни поворотов.

В квартире пахло так же — лекарствами, но теперь к этому запаху примешивался ещё один, неуловимый, холодный. Мать сидела на кухне, комкая в руках платок. Увидев Диму, она заплакала снова.

— Как же так, Дим? — шептала она. — Я же только отошла, он ещё нормальный был, вечером даже поел немного… А ночью проснулся, закричал… Скорая приехала, а он уже… уже…

Дима обнял её, прижал к себе. Плечи матери тряслись.

— Врачи сказали — тромб оторвался, — всхлипывала она. — Мгновенная смерть. Даже не мучился, говорят. Но как же так, Дим? Он же молодой, ему сорока нет…

Дима молчал. Что тут скажешь?

Потом были похороны. Серая октябрьская хмарь, мокрый снег с дождём, чёрные ленты на венках, знакомые лица — соседи, родственники, мужики с завода. Друг Леха подошёл, обнял, сказал: «Держись, Дим. Если что надо — обращайся».

Дима стоял у гроба и смотрел на брата. Андрей лежал спокойный, даже умиротворённый, будто спал. Губы сжаты, на лбу ни морщинки.

— Прощай, брат, — сказал Дима тихо. — Даст бог свидимся… Ты там… того… если что…

Он не договорил. Горло перехватило.

Когда гроб опускали в землю, Дима отвернулся. Не мог смотреть. Деля осталась в Погорелке, но он чувствовал, что она где-то рядом, чувствовала его боль через километры.

Вечером поминки. Водка, разговоры, попытки утешить. Мать сидела бледная, почти не ела. Дима пил, но не пьянел — горе выжигало алкоголь, не давая опьянеть.

Потом он вышел покурить на лестничную клетку. Стоял у окна, смотрел на мокрый асфальт, на серое небо, на огни города. Думал о брате, о детстве, о том, как они вместе ловили рыбу, как строили шалаши, как он учил его, младшего, забивать гвозди…

— Димон

Голос раздался сзади. Тихий, спокойный, знакомый до боли.

Дима обернулся.

На лестничной площадке стоял Андрей.

Он выглядел… иначе. Спокойный, просветлённый, в той же одежде, в какой его хоронили, но чистой, без следов земли. От него исходило слабое свечение — или это казалось в полутьме подъезда.

— Ты… — Дима выронил сигарету. — Ты же…

— Я умер, — сказал Андрей просто. — Не бойся. Я пришёл попрощаться. По-настоящему.

Дима смотрел на брата и не мог вымолвить ни слова.

— Ты меня слышишь, — продолжал Андрей. — Это хорошо. Значит, наша связь крепкая. Я теперь здесь нужен, Дим. Помогаю таким же растерянным, как я сам, найти дорогу. Работа у меня новая.

Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую Дима помнил с детства.

— Ты не переживай за меня. Всё хорошо. Матери скажи… да нет, не говори ей, не поймёт. Просто береги её. И себя береги. У тебя всё впереди.

— Андрей… — выдавил Дима. — Как же…

— Всё нормально, брат. — Андрей сделал шаг назад. — Мы ещё увидимся. Не скоро, но увидимся. А пока — живи.

Он исчез. Просто растворился в воздухе, будто его и не было.

Дима стоял у окна долго. Потом поднял сигарету — она погасла. Закурил новую, дрожащими руками.

Вернулся в квартиру, сел за стол. Мать спросила: «Ты чего такой бледный?» Он ответил: «Показалось, мам. Просто показалось».

Но он знал, что не показалось.

Звонок друга

Через неделю позвонил Леха.

— Дим, привет, — голос у друга был озабоченный. — Как ты? Как мать?

— Держимся, — ответил Дима. Он был в Погорелке, сидел на крыльце дедова дома, смотрел, как Деля носится по двору за воробьями. — А ты чего?

— Слушай, у меня дело к тебе. Я тут бизнес открыл — металлоприёмка. Точка недалеко от города, на выезде. Работа несложная: взвешивай, сортируй, записывай. Доход 50/50. Нужен надёжный человек. Ты как, не хочешь попробовать?

Дима задумался. В пожарной части зарплата маленькая, стройка деньги тянет, а тут подвернулось…

— А что за металл? — спросил он.

— Всякий. Чёрный, цветной. Мужики привозят, ты принимаешь, платишь им, потом я сдаю оптом. Всё честно. Приходи, посмотри. Если не понравится — откажешься.

Дима подумал о брате, о деньгах, о доме. Андрей бы сказал: «Соглашайся, чего думать?».

— Хорошо, Лех. Я приеду, посмотрю.

Они договорились на завтра. Дима отключился, погладил Делю, которая подбежала и положила голову ему на колени.

— Ну что, Дель, — сказал он. — Будем пробовать. Андрей бы одобрил.

Деля вильнула хвостом. Собака не умела говорить, но Диме казалось, что она всё понимает. Даже больше, чем люди.

А над Погорелкой сгущались сумерки, и где-то в лесу, за пасекой, начиналась та жизнь, о которой Дима пока ничего не знал. Граница времени ждала своего часа.