Дмитрий Демидов Глазки закрыли

Мужчина со шлемом недовольно скривил лицо и двинулся к лестнице.

- Что с вечером-то? - крикнул дежурный вдогонку.

- Я тебе позже скажу, - ответил мотоциклист, не оборачиваясь.

Звали его Серёгин Денис Дмитриевич. Капитан уголовного розыска. В прошлом опер, сейчас следователь, один из тех, кто занимается всем подряд: от мелких краж до убийств. В его кабинете на втором этаже вечно пахло дешёвым кофе и бумажной пылью, а на столе громоздились папки, которые он раскладывал в каком-то одному ему понятном порядке.

Поднимаясь по лестнице, он уже слышал крик начальника. Голос у Титова был под стать комплекции - мощный, раскатистый, способный перекрыть шум целого этажа. Сейчас он, судя по интонациям, распекал кого-то из оперов. Серёгин непроизвольно замедлил шаг. Прижался к стене, стараясь ступать как можно тише. Не то чтобы он боялся начальника, скорее, не хотел попадаться под горячую руку. Утро только началось, а настроение уже катилось куда-то вниз.

Он почти дошёл до двери своего кабинета, почти вставил ключ в замок.

- Серёгин! - бас Титова ударил в спину, как кувалдой. - Быстро ко мне!

Денис обречённо посмотрел на потолок, громко выдохнул и побрёл к кабинету начальника, «к Шреку на болото», как говорили в отделе.

Он постучался. Два коротких удара, вежливо, но без подобострастия.

- Товарищ полковник, разрешите?

- Проходи, Денис.

Кабинет начальника был под стать хозяину - большой, душный, с массивным столом, за которым Титов выглядел не человеком, а частью меблировки. Сам полковник сидел, откинувшись в кресле, и протирал лысину платком. На столе перед ним лежала раскрытая папка.

- Что у тебя с бытовухой твоей? Разобрался?

- Так точно, разобрался. Егоров пока на несознанке.

Титов нахмурился. Лоб его, и без того внушительный, собрался в складки.

- У тебя доказательства уже есть? Орудие убийства с его отпечатками, кровь убитой на его одежде, мотив - всё есть! Чего ты сиськи мнёшь? Всё остальное уже не твоё дело, там пусть другие разбираются! Некогда хренью заниматься. От меня показателей требуют, а не чистосердечных признаний. Понимаешь, Денис?

Серёгин стоял, выпрямившись, но не по стойке «смирно». Слушал, молчал, думал о своём.

Денис Серёгин не был просто исполнительным орудием в руках начальства. Он не был покорным, выслуживающимся ментом, готовым пойти на всё ради очередной звёздочки, медальки или премии. В нём, как бы это ни звучало странно для человека его профессии, жило чувство долга. Настоящее, не показное. Чувство долга и справедливости. Уважение к слабым. Все те светлые чувства, которые люди его профессии обычно пытаются приглушить, задушить, убрать полностью, потому что всё это мешает «работе».

Всё это он впитал с молоком матери. Родители, бабушки, дедушки — они передали ему то, что сами получили от своих родителей, видевших и помнивших ужасы великой войны, блокадного Ленинграда. Всё это они несли в своей памяти и передавали по наследству, в надежде, что такое не забудется никогда.

Поэтому у Серёгина всегда были слегка натянутые отношения с коллегами по цеху. Он старался довести дело до конца законно, честно и, по справедливости. Не стремился «сбивать палки» ради отчётности. Никогда не подкидывал в карманы «криминала», чтобы закрыть какого-нибудь бедолагу. Он был честным ментом.

И не сказать, что коллеги его не любили. Скорее, относились к нему с осторожностью. Не посвящали в свои дела. Ничего такого, что противоречит их обязанностям и закону, при нём не обсуждали. Да и самому Серёгину не особо было это интересно. Он считал, что у каждого своя жизнь и каждый вправе жить как хочет. И каждому придётся держать ответ в конце. А лезть с советами, когда их не спрашивают, и пытаться переубедить кого-то — глупо и бесполезно.

Так и с этим делом. Он хотел добиться от Егорова, подозреваемого в убийстве сожительницы, не просто чистосердечного признания. Он хотел раскаяния. Осознания того, что Егоров сотворил непоправимое, отняв человеческую жизнь. И непонятно было, зачем это нужно самому Серёгину. То ли потешить гордыню. То ли он и вправду хотел, чтобы сегодняшний преступник, убийца, осознал всё до мозга костей, до самой глубины своей чёрной души — и, отсидев свой срок, переосмыслив жизнь, вышел на свободу другим человеком. Сам Серёгин не мог ответить на этот вопрос.

- Ладно, - Титов откинулся в кресле, и оно жалобно скрипнуло под его весом. — Тут новое дело. Вернее, старое.

Он порылся в ящике стола, вытащил пухлую папку и бросил её на край стола. Папка шлёпнулась с глухим, тяжёлым звуком. Было видно, что её не открывали давно, уголки обложки засалились, а по корешку шла тонкая полоска пыли.

- В районе посёлка Сосновский вытащили из лесного озера машину. Номер пробили - проходит по делу о пятерых пропавших без вести. Три года назад. Им тогда занимался Некрасов.

При имени Некрасова Титов скривился так, будто у него внезапно заболел зуб. Некрасов был притчей во языцех, вечно пьяный, вечно в долгах, вечно перекладывающий папки с одного угла стола на другой. Дела под его руководством не раскрывались, а умирали своей смертью, тихо и незаметно.

- Оно так и пролежало глухарём, - продолжал полковник, - как и большинство его дел. Некрасова мы попёрли в прошлом году, но осадочек остался. Так что, Денис, ты его изучи, - он кивнул на папку, - и поезжай туда. Осмотрись, что да как. Поспрашивай местных, может, найдёшь что. Всё, иди.

- Хорошо, товарищ полковник, - выдавил из себя Серёгин.

Он взял папку со стола. Она была тяжёлой, но эта тяжесть была не от бумаги, а от времени. От трёх лет, в течение которых пятеро человек числились пропавшими, а их родные ждали хоть какой-то вести.

Ехать в эту дыру ему не хотелось. Совершенно. Сосновский был даже не райцентром, а так, посёлком городского типа, затерянным в трёхстах километрах от нормальной цивилизации, глухомань, каких поискать. Но дело было не в расстоянии. Серёгин вдруг отчётливо, почти физически ощутил, что его специально отсылают в командировку. Подальше, с глаз долой, чтобы не маячил в отделе и не смущал коллег своей никчёмной честностью. Вернётся через неделю с пустыми руками, - наверняка думал Титов, провожая его взглядом, - и будет чем заткнуть рот, если опять начнёт выступать. Мысль была неприятной, но Денис привык. Он взял папку и молча вышел.

«Дело № 418-П. Пропажа без вести пяти лиц в районе посёлка Сосновский».

Он открыл папку на ходу. Сверху лежал протокол, составленный ещё Некрасовым. Почерк был корявым, почти нечитаемым, с пятнами и зачёркиваниями. Но кое-что разобрать было можно: «Опрошенные жители показали, что за несколько дней до исчезновения видели группу молодых людей, направлявшихся в сторону леса, дальнейшие мероприятия по поиску, ничего не дали». И всё, за три года никакой новой информации.

Серёгин захлопнул папку. Посмотрел в окно на серое, затянутое облаками небо. Где-то там, в трёхстах километрах, его ждала глухомань с мёртвой машиной на дне лесного озера и пятью тенями, которые три года числились пропавшими.

Он сунул папку под мышку и пошёл к выходу. Если уж ехать, то прямо сейчас. Чего тянуть?

***

На следующий день, около полудня, Серёгин въехал в Сосновский.

Посёлок встретил его пыльной центральной площадью и облупленным зданием Дома культуры. Напротив ДК, через дорогу, стояло двухэтажное здание из белого кирпича с синей вывеской «Отделение полиции». Рядом с крыльцом сиротливо притулился стенд «Розыск» с тремя пожелтевшими фотографиями. Серёгин заглушил двигатель, снял шлем и огляделся. Тишина, сонное царство, даже собаки не лаяли.

Он вошёл в отделение. Дежурный - молодой парень в мятом кителе - поднял голову от журнала.

- Капитан Серёгин, уголовный розыск, - представился Денис, показывая удостоверение. - Я по поводу машины, которую из озера подняли.

- Вас уже ждут, - кивнул дежурный и потянулся к телефону. - Петрович! Тут из города приехали!

Через минуту из коридора вышел участковый. Немолодой, грузный, с усталым лицом человека, который давно махнул на всё рукой. Представился Аркадием Петровичем, пожал руку - крепко, но без энтузиазма.

- Пойдёмте, покажу, - сказал он и повёл Серёгина через здание к чёрному ходу.

За отделением обнаружилась огороженная стоянка для служебного транспорта и вещдоков. Чего тут только не было: мотоцикл с помятой коляской, припавший набок, старая «копейка» без колёс, и даже небольшой трактор с проржавевшим ковшом, похожий на уснувшего динозавра.

А в стороне, особнячком, стояла небольшая иномарка. Грязная, покрытая толстым слоем засохшего ила, вперемешку с тиной и пучками травы, прицепившейся к колёсам. От неё пахло стоячей водой и чем-то сладковатым, как от старого болота. Серёгин подошёл ближе. Обошёл вокруг, не касаясь.

- Багажник открывали? - спросил он, не оборачиваясь.

- Да, - буркнул участковый.

Серёгин приоткрыл крышку багажника. Внутри лежала запаска, ржавая, явно ни разу не использованная и замызганный грязью огнетушитель.

- Личных вещей не было, я так понимаю?

- Нет, ничего не было.

Серёгин закрыл багажник, вытер пальцы о штаны, не потому что испачкался, а скорее машинально. От этого автомобиля хотелось отряхнуться.

- Покажешь, где это озеро? Проехать к нему можно?

- Проехать-то можно, - участковый почесал затылок, - только у меня бензина в УАЗике нет, чтоб раскатывать тут.

- Да не волнуйся, на моём транспорте доедем. Если ты не боишься, конечно! - съязвил Серёгин, кивнув в сторону мотоцикла.

Участковый хмыкнул, но возражать не стал.

Через некоторое время они стояли на берегу лесного озера. Мотоцикл остался наверху, у края грунтовой дороги, которая спускалась к воде разбитой колеёй. Серёгин и участковый спустились пешком. Озеро было круглым, почти идеальной формы, такие называют карстовыми. Вода тёмная, почти чёрная, несмотря на полуденное солнце. Берега крутые, обрывистые, заросшие осокой и старыми ивами, которые склонялись к воде, будто пытались что-то разглядеть на дне.

Серёгин поёжился. Воздух здесь был неподвижным, спёртым, как в погребе.

- Вот тут её и обнаружили, - нарушил молчание участковый. - Охотники за металлом. Закидывали с лодки магнит на верёвке, ну, знаете, как клады ищут. Так и наткнулись на эту русалку. Дальше аквалангиста из МЧС вызывали. С помощью трактора вытащили на берег.

- На какой глубине была?

- Метров пять. Тут берега крутые и сразу глубоко.

- Озеро всё осматривали? Ничего такого больше не лежит на дне?

- Металлоискатели только эту машину обнаружили. Да и МЧС осмотрели дно, трупы искали. Если что было бы, наверное, сказали бы.

Серёгин кивнул и снова повернулся к озеру. Пять метров. Машина на пятиметровой глубине. Как она там оказалась? Съехала с обрыва? Столкнули? И главное, где пятеро человек, которые были в ней?

Он опустился на корточки и провёл ладонью по земле, ничего, просто сырая земля и прошлогодняя листва. Потом поднял глаза и посмотрел на противоположный берег. Там, среди деревьев, ему на секунду показалось, что он видит что-то, моргнул — и ничего, только ветки качаются.

- А что там, за озером? - спросил он, не оборачиваясь.

- Лес. А за лесом - поля. Там деревня есть, Верхний Плёс называется, километров пять отсюда.

- Верхний Плёс?

- Ну да. А что?

- Ничего, - Серёгин встал и отряхнул руки. - Просто название красивое.

Часть вторая

Глава 1

Пятьдесят лет назад

Евдокия Петровна никогда не рассказывала Алёше об отце. Не потому, что скрывала какую-то тайну, а потому, что ей самой почти ничего не было о нём известно. Проезжий геолог, молодой, весёлый, с городскими манерами и складными речами. Он ночевал в деревне несколько ночей, пока их группа искала что-то в окрестных лесах, не то руду, не то редкоземельные металлы, никто толком не понимал, да и не интересовался. Важно было другое: он был нездешний, из большого города. От него пахло одеколоном и сигаретами, а не навозом и соляркой. Он говорил слова, которых в Верхнем Плёсе не слышали никогда - про театры, про институты, про большие стройки где-то на востоке страны. И смотрел он на молодую Дусю не так, как местные парни. Те смотрели оценивающе, по-хозяйски, как на будущую работницу в дом. А этот смотрел с интересом, с весёлой, пьяной искоркой.

Ей было под тридцать. Она была худая, угловатая, с длинной русой косой и глазами, в которых ещё не поселилась та тяжёлая, зимняя тоска, что приходит к деревенским бабам после сорока. Она верила в лучшее. Верила, что однажды и в её жизни случится чудо.

Геолог показался ей чудом. Он угощал сладким, приторным вином, какого в сельпо не продавали. Рассказывал про городские огни, про квартиры с горячей водой, про то, как красиво она будет смотреться в модном платье на главной улице. Он обещал забрать её, обещал, что поженятся. Что у них будет дом, и дети, и всё, о чём она тайком мечтала долгими зимними вечерами. Она слушала, и голова кружилась, то ли от вина, то ли от слов, то ли от того и другого вместе.

Через две недели геолог уехал. Она ждала письмо месяц, два. Не дождалась.

А потом поняла, что беременна.

То, что началось после, Евдокия Петровна не любила вспоминать даже много лет спустя. Ужас, стыд, отчаяние — всё смешалось в один липкий, тошнотворный ком. Она пыталась избавиться от плода. Специально таскала тяжёлые полные бидоны с молоком, литров по сорок, пока поясницу не начинало ломить так, что темнело в глазах. Покупала у фельдшерицы какие-то таблетки, пила их горстями, пока не начиналась рвота. Ездила к бабкам-знахаркам в соседние деревни, платила последние деньги за пучки сушёных трав и мутные настойки, от которых живот сводило судорогой, но ничего не происходило. Плод держался. Цеплялся за жизнь с той же упрямой, бессмысленной силой, с какой сорная трава прорастает сквозь камни. Она поняла тогда: этому ребёнку суждено жить.

Роды были тяжёлыми. Мальчик родился крупным, здоровым, горластым. Когда повитуха положила его ей на грудь, Евдокия Петровна отвернулась. И в тот самый момент, когда она должна была впервые почувствовать тепло сына, внутри неё что-то окончательно треснуло. Не сердце, сердце она разбила себе сама ещё раньше. Треснул разум, тонко, почти незаметно, как трескается лёд на реке в марте - снаружи целый, а внутри уже разошёлся трещинами.

Первые месяцы были самыми страшными. Она не чувствовала ничего, ни любви, ни нежности, ни даже простого материнского инстинкта. Только пустоту. Только глухое, ноющее раздражение от того, что этот крикливый комок плоти разрушил все её надежды на другую жизнь. Но теперь к этому примешивалось и новое чувство - злость. Не на себя, не на геолога. На ребёнка. На всех. На весь свет.

Она оставляла его на морозе, выносила в сени, раздетого, и ждала. Ждала, что он замёрзнет, затихнет, перестанет кричать. Но он кричал. Проходил час, два, он всё ещё был жив, и голос его становился только громче. Она возвращалась, закутывала его в одеяло и сидела на кровати, глядя в стену, и губы её беззвучно шевелились, она говорила с кем-то невидимым, спорила, доказывала.

Она пыталась уморить его в бане. Оставляла на верхнем полке, где было жарче всего, и закрывала дверь. Но он дышал. Хрипел, задыхался, но дышал. И выживал. Ему суждено было жить.

Со временем она смирилась. Не полюбила, это слово было не про неё. Но привыкла. А потом с её чувствами произошло что-то странное. Медленно, незаметно, как вода точит камень, нелюбовь переросла в нечто иное, в гиперопеку, в удушающую, всепоглощающую заботу. Раз она не смогла его убить, значит, он принадлежит ей. Целиком. Полностью. Без остатка.

Но забота эта была особого рода - тёмная, ревнивая, патологическая. С каждым годом Евдокия Петровна становилась всё хуже. Трещина в разуме ширилась. Она делалась сварливее, неприятнее, подозрительнее. В каждом встречном она видела врага. В каждой бабе — угрозу для сына, который только её, и ничей больше. В каждом мужике, того самого геолога, который обманул и бросил.

Она не позволяла ему играть с другими детьми. «Вдруг они обидят сыночка», — говорила она соседкам, и в голосе её звучала такая стальная убеждённость, что никто не решался спорить. Она не пускала его гулять одного: «Вдруг что случится. Упадёт, ударится, собака покусает. Нет уж, пусть лучше дома сидит». Она ходила с ним в школу до пятого класса, держа за руку, и ждала у крыльца после уроков. Деревенские мальчишки смеялись над ним: «Мамкин сынок! Мамкин хвостик!» Алёша молчал. Он привык. Он не знал другой жизни.

Она всегда была рядом. Всегда, как тень, как второе дыхание. И Алёша принимал это, потому что больше у него никого не было. Потому что мать была единственным человеком, который о нём заботился. И он не знал, что забота бывает разной.

Он не знал, что бывает любовь без клетки.

Годы шли, но обида на того геолога не утихала. Она тлела в Евдокии Петровне, как уголь под золой, и со временем перекинулась на всё человечество. Она настолько озлобилась на людей, что порой не сдерживалась и в разговорах называла других женщин шлюхами, а мужчин кобелями. Ей казалось, что весь мир устроен так же, как та давняя история: мужчины только и думают, как бы обмануть и бросить, а женщины - как бы на это купиться. Алёша с детства слышал эти слова. Они стали для него такими же привычными, как скрип половиц или запах печного дыма.

Глава 2

По совету участкового Серёгин снял маленький номер в местной гостинице. Впрочем, и гостиницей это было трудно назвать - двухэтажный домик с крошечными комнатами и общим санузлом на первом этаже. В номере пахло старой мебелью и хлоркой. Из мебели - железная кровать с панцирной сеткой, тумбочка и стул. На стене висела выцветшая репродукция шишкинского утра в сосновом лесу. Серёгину было, в принципе, всё равно. Главное, что переночевать есть где, и байк под окном, этого достаточно.

Перед сном он лежал на скрипучей кровати и размышлял. Мысли текли вяло, перескакивая с одного на другое. Что это было? Похищение? Убийство с целью ограбления? Обычная схема для этих мест: тормознули где-нибудь на трассе, вытащили из машины, ограбили, убили и закопали. Машину перегнали в лес и затопили в озере, чтобы концы в воду. В прямом смысле. Тут и зона не так уж далеко. Оттуда, говорят, частенько сбегают. Может, кто откинулся и сразу за старое взялся. А может, и не откинулся, может, просто проходил мимо. Всякое бывает. С этими мыслями он и уснул.

На следующее утро Серёгин решил ещё раз съездить на озеро. Один, без этого по-деревенски высокомерного участкового, который, кажется, уже поставил на деле крест и только ждал, когда приезжий капитан уберётся обратно в свой город.

Утро было серым, тихим. Над озером стелился лёгкий туман, похожий на дыхание спящего зверя. Серёгин подошёл к краю высокого берега и посмотрел в тёмную воду. Она была неподвижной, маслянистой, и в ней отражалось только размытое бесцветное небо. Как будто там, на глубине, и правда хранились все ответы на его вопросы. Сзади хрустнула ветка.

Серёгин обернулся спокойно, без резких движений - профессиональная привычка. На краю леса, в нескольких шагах от него, стоял старик. В рваной телогрейке, с которой свисали клочья ваты, в старых кирзовых сапогах, заляпанных грязью. Морщинистое, обветренное лицо, с глубокими складками у рта. Глаза выцветшие, слезящиеся, но смотрели они прямо, цепко.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.