Полная версия:
Дмитрий Демидов Пустошь
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Поднимаясь по лестнице, он уже слышал крик начальника. Голос у Титова был под стать комплекции - мощный, раскатистый, способный перекрыть шум целого этажа. Сейчас он, судя по интонациям, распекал кого-то из оперов. Серёгин непроизвольно замедлил шаг. Прижался к стене, стараясь ступать как можно тише. Не то чтобы он боялся начальника, скорее, не хотел попадаться под горячую руку. Утро только началось, а настроение уже катилось куда-то вниз.
Он почти дошёл до двери своего кабинета, почти вставил ключ в замок.
- Серёгин! - бас Титова ударил в спину, как кувалдой. - Быстро ко мне!
Хлопок двери. Тишина.
Денис обречённо посмотрел на потолок, громко выдохнул и побрёл обратно - к кабинету начальника, «к Шреку на болото», как говорили в отделе.
Он постучался. Два коротких удара - вежливо, но без подобострастия.
- Товарищ полковник, разрешите?
- Проходи, Денис.
Кабинет начальника был под стать хозяину - большой, душный, с массивным столом, за которым Титов выглядел не человеком, а частью меблировки. Сам полковник сидел, откинувшись в кресле, и протирал лысину платком. На столе перед ним лежала раскрытая папка.
- Что у тебя с бытовухой твоей? Разобрался?
- Так точно, разобрался. Егоров пока на несознанке.
Титов нахмурился. Лоб его, и без того внушительный, собрался в складки.
- У тебя доказательства уже есть? Орудие убийства с его отпечатками, кровь убитой на его одежде, мотив - всё есть! Чего ты сиськи мнёшь? Всё остальное уже не твоё дело, там пусть другие разбираются! Некогда хренью заниматься. От меня показателей требуют, а не чистосердечных признаний. Понимаешь, Денис?
Серёгин стоял, выпрямившись, но не по стойке «смирно». Слушал, молчал, думал о своём.
Денис Серёгин не был просто исполнительным орудием в руках начальства. Он не был покорным, выслуживающимся ментом, готовым пойти на всё ради очередной звёздочки, медальки или премии. В нём, как бы это ни звучало странно для человека его профессии, жило чувство долга. Настоящее, не показное. Чувство долга и справедливости. Уважение к слабым. Все те светлые чувства, которые люди его профессии обычно пытаются приглушить, задушить, убрать полностью, потому что всё это мешает «работе».
Всё это он впитал с молоком матери. Родители, бабушки, дедушки - они передали ему то, что сами получили от своих родителей, видевших и помнивших ужасы великой войны, блокадного Ленинграда. Всё это они несли в своей памяти и передавали по наследству, в надежде, что такое не забудется никогда.
Поэтому у Серёгина всегда были слегка натянутые отношения с коллегами по цеху. Он старался довести дело до конца - законно, честно и, по справедливости. Не стремился «сбивать палки» ради отчётности. Никогда не подкидывал в карманы «криминала», чтобы закрыть какого-нибудь бедолагу. Он был честным ментом.
И не сказать, что коллеги его не любили. Скорее, относились к нему с осторожностью. Не посвящали в свои дела. Ничего такого, что противоречит их обязанностям и закону, при нём не обсуждали. Да и самому Серёгину не особо было это интересно. Он считал, что у каждого своя жизнь и каждый вправе жить как хочет. И каждому придётся держать ответ в конце. А лезть с советами, когда их не спрашивают, и пытаться переубедить кого-то - глупо и бесполезно.
Так и с этим делом. Он хотел добиться от Егорова, подозреваемого в убийстве сожительницы, не просто чистосердечного признания. Он хотел раскаяния. Осознания того, что Егоров сотворил непоправимое, отняв человеческую жизнь. И непонятно было, зачем это нужно самому Серёгину. То ли потешить гордыню. То ли он и вправду хотел, чтобы сегодняшний преступник, убийца, осознал всё до мозга костей, до самой глубины своей чёрной души - и, отсидев свой срок, переосмыслив жизнь, вышел на свободу другим человеком. Сам Серёгин не мог ответить на этот вопрос.
- Ладно, - Титов откинулся в кресле, и оно жалобно скрипнуло под его весом. — Тут новое дело. Вернее, старое.
Он порылся в ящике стола, вытащил пухлую папку и бросил её на край стола. Папка шлёпнулась с глухим, тяжёлым звуком. Было видно, что её не открывали давно, уголки обложки засалились, а по корешку шла тонкая полоска пыли.
- В районе посёлка Сосновский вытащили из лесного озера машину. Номер пробили - проходит по делу о пятерых пропавших без вести. Три года назад. Им тогда занимался Некрасов.
При имени Некрасова Титов скривился так, будто у него внезапно заболел зуб. Некрасов был притчей во языцех - вечно пьяный, вечно в долгах, вечно перекладывающий папки с одного угла стола на другой. Дела под его руководством не раскрывались, а умирали своей смертью, тихо и незаметно.
- Оно так и пролежало глухарём, - продолжал полковник, - как и большинство его дел. Некрасова мы попёрли в прошлом году, но осадочек остался. Так что, Денис, ты его изучи, - он кивнул на папку, - и поезжай туда. Осмотрись, что да как. Поспрашивай местных, может, найдёшь что. Всё, иди.
- Хорошо, товарищ полковник, - выдавил из себя Серёгин.
Он взял папку со стола. Она была тяжёлой, но эта тяжесть была не от бумаги, а от времени. От трёх лет, в течение которых пятеро человек числились пропавшими, а их родные ждали хоть какой-то вести.
Ехать в эту дыру ему не хотелось. Совершенно. Сосновский был даже не райцентром, а так, посёлком городского типа, затерянным в трёхстах километрах от нормальной цивилизации, глухомань, каких поискать. Но дело было не в расстоянии. Серёгин вдруг отчётливо, почти физически ощутил, что его специально отсылают в командировку. Подальше, с глаз долой, чтобы не маячил в отделе и не смущал коллег своей никчёмной честностью. Вернётся через неделю с пустыми руками, — наверняка думал Титов, провожая его взглядом, — и будет чем заткнуть рот, если опять начнёт выступать. Мысль была неприятной, но Денис привык. Он взял папку и молча вышел.
Часть вторая
Глава 1
Евдокия Петровна никогда не рассказывала Алёше об отце. Не потому, что скрывала какую-то тайну, а потому, что ей самой почти ничего не было о нём известно. Проезжий геолог, молодой, весёлый, с городскими манерами и складными речами. Он ночевал в деревне несколько ночей, пока их группа искала что-то в окрестных лесах, не то руду, не то редкоземельные металлы, никто толком не понимал, да и не интересовался. Важно было другое: он был нездешний, из большого города. От него пахло одеколоном и сигаретами, а не навозом и соляркой. Он говорил слова, которых в Верхнем Плёсе не слышали никогда — про театры, про институты, про большие стройки где-то на востоке страны. И смотрел он на молодую Дусю не так, как местные парни. Те смотрели оценивающе, по-хозяйски, как на будущую работницу в дом. А этот смотрел с интересом, с весёлой, пьяной искоркой.
Ей было под тридцать. Она была худая, угловатая, с длинной русой косой и глазами, в которых ещё не поселилась та тяжёлая, зимняя тоска, что приходит к деревенским бабам после сорока. Она верила в лучшее. Верила, что однажды и в её жизни случится чудо.
Геолог показался ей чудом. Он угощал вином — сладким, приторным, какого в сельпо не продавали. Рассказывал про городские огни, про квартиры с горячей водой, про то, как красиво она будет смотреться в модном платье на главной улице. Он обещал забрать её, обещал, что поженятся. Что у них будет дом, и дети, и всё, о чём она тайком мечтала долгими зимними вечерами. Она слушала, и голова кружилась, то ли от вина, то ли от слов, то ли от того и другого вместе.
Через две недели геолог уехал. Она ждала письмо месяц, два. Не дождалась.
А потом поняла, что беременна.
То, что началось после, Евдокия Петровна не любила вспоминать даже много лет спустя. Ужас, стыд, отчаяние - всё смешалось в один липкий, тошнотворный ком. Она пыталась избавиться от плода. Специально таскала тяжёлые полные бидоны с молоком, литров по сорок, пока поясницу не начинало ломить так, что темнело в глазах. Покупала у фельдшерицы какие-то таблетки, пила их горстями, пока не начиналась рвота. Ездила к бабкам-знахаркам в соседние деревни, платила последние деньги за пучки сушёных трав и мутные настойки, от которых живот сводило судорогой, но ничего не происходило. Плод держался. Цеплялся за жизнь с той же упрямой, бессмысленной силой, с какой сорная трава прорастает сквозь камни. Она поняла тогда: этому ребёнку суждено жить.
Роды были тяжёлыми. Мальчик родился крупным, здоровым, горластым. Когда повитуха положила его ей на грудь, Евдокия Петровна отвернулась. И в тот самый момент, когда она должна была впервые почувствовать тепло сына, внутри неё что-то окончательно треснуло. Не сердце, сердце она разбила себе сама ещё раньше. Треснул разум, тонко, почти незаметно, как трескается лёд на реке в марте — снаружи целый, а внутри уже разошёлся трещинами.
Первые месяцы были самыми страшными. Она не чувствовала ничего - ни любви, ни нежности, ни даже простого материнского инстинкта. Только пустоту. Только глухое, ноющее раздражение от того, что этот крикливый комок плоти разрушил все её надежды на другую жизнь. Но теперь к этому примешивалось и новое чувство - злость. Не на себя, не на геолога. На ребёнка. На всех. На весь свет.
Она оставляла его на морозе, выносила в сени, раздетого, и ждала. Ждала, что он замёрзнет, затихнет, перестанет кричать. Но он кричал. Проходил час, два, он всё ещё был жив, и голос его становился только громче. Она возвращалась, закутывала его в одеяло и сидела на кровати, глядя в стену, и губы её беззвучно шевелились, она говорила с кем-то невидимым, спорила, доказывала.
Она пыталась уморить его в бане. Оставляла на верхнем полке, где было жарче всего, и закрывала дверь. Но он дышал. Хрипел, задыхался, но дышал. И выживал. Ему суждено было жить.
Со временем она смирилась. Не полюбила, это слово было не про неё. Но привыкла. А потом с её чувствами произошло что-то странное. Медленно, незаметно, как вода точит камень, нелюбовь переросла в нечто иное, в гиперопеку, в удушающую, всепоглощающую заботу. Раз она не смогла его убить, значит, он принадлежит ей. Целиком. Полностью. Без остатка.
Но забота эта была особого рода - тёмная, ревнивая, патологическая. С каждым годом Евдокия Петровна становилась всё хуже. Трещина в разуме ширилась. Она делалась сварливее, неприятнее, подозрительнее. В каждом встречном она видела врага. В каждой бабе - угрозу для сына, который только её, и ничей больше. В каждом мужике, того самого геолога, который обманул и бросил.
Она не позволяла ему играть с другими детьми. «Вдруг они обидят сыночка», - говорила она соседкам, и в голосе её звучала такая стальная убеждённость, что никто не решался спорить. Она не пускала его гулять одного: «Вдруг что случится. Упадёт, ударится, собака покусает. Нет уж, пусть лучше дома сидит». Она ходила с ним в школу до пятого класса, держа за руку, и ждала у крыльца после уроков. Деревенские мальчишки смеялись над ним: «Мамкин сынок! Мамкин хвостик!» Алёша молчал. Он привык. Он не знал другой жизни.
Она всегда была рядом. Всегда, как тень, как второе дыхание. И Алёша принимал это, потому что больше у него никого не было. Потому что мать была единственным человеком, который о нём заботился. И он не знал, что забота бывает разной.
Он не знал, что бывает любовь без клетки.
Годы шли, но обида на того геолога не утихала. Она тлела в Евдокии Петровне, как уголь под золой, и со временем перекинулась на всё человечество. Она настолько озлобилась на людей, что порой не сдерживалась и в разговорах называла других женщин шлюхами, а мужчин кобелями. Ей казалось, что весь мир устроен так же, как та давняя история: мужчины только и думают, как бы обмануть и бросить, а женщины - как бы на это купиться. Алёша с детства слышал эти слова. Они стали для него такими же привычными, как скрип половиц или запах печного дыма.
Глава 2
Алёша был высоким уже в пятнадцать. К семнадцати он вымахал под два метра -широкоплечий, с большими руками, которые привыкли держать инструмент, а не ручку. В школе его побаивались. Не потому, что он был злым, - просто молчаливый здоровяк всегда вызывает у людей смутную тревогу. Но те, кто знал его ближе, а таких было немного, говорили: «Алёша? Да он мухи не обидит». И это была правда, он и мухи не обижал. Он вообще старался никого не трогать, жил тихо, незаметно, словно извиняясь за то, что занимает слишком много места.
Мать никогда не рассказывала ему об отце. Сказала только раз: «Откуда ж ты такой молчаливый взялся, один бог ведает. Видать, порода такая». И Алёша привык не спрашивать. Привык считать, что так и надо — жить вдвоём, на отшибе, без прошлого.
Особенно заметной его немота становилась, когда появлялась Наташа. Она была на год младше - худенькая, светловолосая, с острыми коленками и смехом, похожим на звон ручейка. В ней было что-то такое, отчего Алёша терял остатки речи и превращался в каменное изваяние.
Наташа появилась в их деревне не так давно. Её отца направили в Верхний Плёс новым агрономом, когда старый ушёл на пенсию, и прислали молодого специалиста с семьёй. Им дали служебное жильё, две комнаты в доме барачного типа, что стоял в самом центре деревни, напротив сельсовета. Дом был длинный, приземистый, с общим коридором и печным отоплением, но по местным меркам считался почти городским, потому что вода в колонке была рядом, а не за полкилометра.
Алёша же жил совсем иначе. Их с матерью дом стоял на краю деревни, почти на хуторе, в отдалении от основной улицы. Дальше только лес и поле. Ближайшие соседи жили через овраг, и те появлялись редко. Алёша привык к тишине, к одиночеству, к тому, что вокруг только ветер да скрип старых сосен. Может, поэтому он так и не научился говорить с людьми, говорить было не с кем.
Они учились в одной школе, но виделись нечасто. Наташа жила в центре, у неё были свои подруги, свои компании. Алёша после уроков сразу шёл домой, помогать по хозяйству или возиться со скотиной. Их миры почти не пересекались.
Он помнил тот день, когда всё началось. Сентябрь, седьмой класс. Линейка. Она стояла в толпе девчонок и щурилась на солнце, и в этом прищуре было что-то такое беззащитное и настоящее, что Алёша замер посреди школьного двора, и кто-то налетел на него сзади, выругался, а он даже не обернулся.
С того дня он начал думать о ней постоянно. Каждый день. Каждую минуту.
Между ними была стена, и эту стену построил сам Алёша. Из страха, из стеснения, из уверенности, что такая девушка, как Наташа, никогда не посмотрит на такого, как он. Она - дочка агронома, живёт в центре, в настоящем доме с соседями и колонкой во дворе. А он - с края деревни, почти с хутора, где даже дорогу зимой заметает так, что неделями ни пройти, ни проехать.
Она здоровалась с ним иногда. Просто так, из вежливости.
— Привет, Алёш.
И всё, два слова, а у него внутри в этот момент обрушивался мир. Сердце бухало где-то в горле, ладони потели, язык становился чужим, неповоротливым, как валенок. Он пытался ответить, но изо рта вырывалось только невнятное мычание.
— Ты чего, немой? — спрашивала она и смеялась. Не зло, без подкола. Но от этого было ещё больнее.
Лучше бы ты меня ударила, — думал он. Лучше бы ты сказала: «Отстань, дурак». Я бы понял, я бы отстал. Но ты смеёшься, ты просто смеёшься. И я не знаю, что с этим делать.
А потом случился тот день, когда насмешка перестала быть безобидной. Это было в апреле. Алёша возвращался из школы один. Дорога шла мимо колодца, и там, на лавочке, сидела компания - Наташа, её подруга Людка и Андрей. Они смеялись. Когда Алёша поравнялся с ними, Андрей подтолкнул Наташу локтем.
- Смотри, твой ухажёр, - громко, чтобы все слышали, сказал он.
- Какой ещё ухажёр? - Наташа брезгливо поморщилась.
- Да вон, Алёша. Он же на тебя вечно глаза пялит. Немой здоровяк.
- Ой, да ну тебя, - Наташа засмеялась, но смех вышел не весёлым, а каким-то нервным. - Нашёл мне кавалера. Ему только за коровами котяхи убирать. Он же двух слов связать не может. Слабенький. И мамка у него сумасшедшая. Ты бы ещё козла мне в женихи сосватал.
Все расхохотались. Андрей громче всех. Наташа смеялась вместе с ними.
Алёша шёл, не оборачиваясь, но каждое слово врезалось в него, как гвоздь в доску. Слабенький. Котяхи убирать. Сумасшедшая мамка.
Домой он пришёл сам не свой. Глаза мутные, лицо бледное. Мать сразу заметила. Она сидела на кухне, чистила картошку, но как только сын переступил порог, нож замер в её руке.
- Алёшенька? - голос её стал тихим, опасным, как шипение змеи перед броском. - Что с тобой? Кто тебя обидел?
Он не хотел говорить. Отворачивался, мычал что-то невнятное. Но Евдокия Петровна умела выведывать - мягко, настойчиво, обволакивающе, как паук, затягивающий муху в паутину. Она села рядом, взяла его огромную ладонь в свои сухие, цепкие руки и заглянула в глаза.
- Ты мне скажи, сынок. Ты мне всё скажи. Кто посмел? Кто моего мальчика тронул?
И Алёша, запинаясь, путаясь, выложил всё. Про колодец. Про Наташу. Про «слабенького». Про «сумасшедшую мамку».
Евдокия Петровна выслушала молча. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Только в глазах загорелся нехороший, тусклый огонь, как в окнах дома, где уже никто не живёт, но свечи ещё горят.
- Ах, так, - сказала она тихо. - Значит, говоришь, Наташенька? Шлюха она. Как мать её - шлюха. И отец - кобель. Они все такие.
Она поднялась, вытерла руки о фартук. Сняла его, аккуратно сложила на стул. Потом, не сказав больше ни слова, вышла из дому.
До барака, где жила Наташа, было минут двадцать быстрым шагом. Евдокия Петровна прошла этот путь минут за десять. Она не шла, летела, прямая, как оглобля, и встречные невольно расступались. Что-то было в её лице такое, от чего люди отводили глаза.
Наташа сидела на скамейке у дома, всё ещё с Людкой. Андрей уже ушёл. Они болтали, грызли семечки. Когда из-за угла вылетела Евдокия Петровна, Людка первая заметила её и толкнула Наташу локтем. Но та не успела ничего понять.
- Ты! - закричала Евдокия Петровна, и голос её разнёсся по всей улице. - Ты как посмела моего сына оскорбить?! Шлюха! Мелкая, грязная шлюха! Вся в мать свою! И отец твой - кобель! Вы все такие!
Наташа вскочила со скамейки, побледнела. Она попыталась что-то сказать, но Евдокия Петровна уже набросилась на неё. Схватила за волосы, дёрнула с такой силой, что Наташа взвизгнула от боли. Клок светлых волос остался в кулаке старухи. Она не остановилась, принялась бить девушку по щекам, размашисто, звонко, ладонями наотмашь.
- Шлюха! - шлепок. - Шлюха! - шлепок. - Запомни, кто ты есть! Запомни, кто мой сын!
Наташа кричала. Людка бросилась в дом. Через минуту выскочили родители Наташи - мать, полная женщина в переднике, и отец, высокий, бородатый, в кирзовых сапогах. За ними выбежали соседи, кто-то схватил Евдокию Петровну за плечи, кто-то попытался разжать её пальцы, всё ещё сжимавшие волосы Наташи.
Её оттащили. Она вырывалась, брыкалась, плевалась. Изо рта летели слюни вперемешку с проклятиями. Её держали втроём. Наконец она затихла. Стояла, тяжело дыша, и смотрела на рыдающую Наташу с выражением абсолютного, ледяного спокойствия. Как будто ничего не произошло. Как будто, так и надо.
- Запомни, - сказала она тихо, но отчётливо. - Ещё раз тронешь моего сына - я тебе не волосы вырву. Я тебе глаза вырву.
Она развернулась и пошла прочь. Никто не пошёл за ней. Никто не остановил.
Когда Евдокия Петровна вернулась домой, в кулаке у неё был крепко зажат клок Наташиных волос. Длинные светлые пряди, перепутанные, с вырванными у корней волосяными луковицами, на которых ещё темнели капельки крови.
Она протянула руку к Алёше и разжала пальцы.
- Вот, сынок. Это тебе.
Алёша взял клок. Осторожно, почти благоговейно. Он смотрел на него долго. Потом сложил несколько раз, аккуратно, старательно, чтобы получился пучок. Поднёс его к носу. И вдохнул. Запах. Тот самый. Свежий хлеб и что-то сладкое, молочное. Как луговые цветы после дождя. Он склонил голову вправо - нежно-нежно, почти по-детски. Глаза его закрылись. Губы тронула улыбка. Не безумная,пока ещё нет. Просто счастливая.
Мать смотрела на него. И в её взгляде было что-то такое, чего никто никогда не видел - нежность. Тёмная, извращённая, страшная нежность женщины, которая готова разорвать любого, кто посмеет тронуть её сына.
- Ничего, Алёшенька, - прошептала она. - Мама всегда рядом. Мама никому тебя не отдаст.
Потом появился Андрей.
Андрей был ничем не лучше Алёши. Учился так же средне, работал так же руками, одевался в то же, что и все. Но было в нём одно качество, которого Алёше не хватало отчаянно, до зубного скрежета: он умел говорить. Он мог подойти к любой девчонке и сказать какую-нибудь ерунду, но так, что она смеялась. Мог хлопнуть по плечу, подмигнуть, рассказать анекдот. Слова у него были лёгкие, как семечки, сыпались и сыпались без остановки.
С Наташей он начал дружить ещё в начале восьмого класса. Сначала просто болтали на переменах. Потом стали сидеть вместе в столовой. Потом провожать друг друга после школы. Алёша смотрел. Смотрел, как Андрей кладёт руку ей на плечо - легко, небрежно, как будто имеет на это право. Как она смеётся его шуткам. Как они идут по улице вдвоём, и её волосы касаются его плеча.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.