Дмитрий Чайка Берсы. (Все три)

– Шугну от полена разбойников, – ответил Пушистый, – хватит баловаться. А Мальвину, если ещё раз путника от разбойников не укроет, лишу её соблазнительного голубого скальпа.

– Да и твой не лучше: стоило шарманщику его смастерить, как эта неблагодарность выбежала на улицу в чём папа смастерил и сделала вид, будто Карло довёл Буратино до смерти. Полицейский поверил – дальше сам понимаешь. Так что пускай над ним слегка поиздеваются. Главное – чтоб не жевали.

С такими разговорами отправились берсы в домик.

– На собаку не наступи, – предупредил старец.

– Да брось ты. Была б собака – изгавкалась бы.

– При одном условии, – хитро прищурился Поливед, – Бобик не должен быть пьяный как бобик.

Пушистый чувствовал себя недоразвлекавшимся. Поэтому, входя за Поливедом в домик, он как бы нечаянно приложил дверью о притолоку. Но в комнатах даже не шелохнулись. Тогда он принялся громыхать обувью, переставлять мебель и вообще вести себя не очень-то тихо… В ответ не шумели. Тогда он набрал полную грудь воздуха и заверещал так, словно отпугивал бледнолицых. Так, что поднялся ветер, зашумели на дубу листья. Буратино качался, как деревяшка. При таких делах разбойникам быстро наскучило сидеть на мокрых хвостах…

Домик, вне всякого сомнения, принадлежал Поливеду. Не Мальвина же его построила: чердак, освещаемый потайными окнами, был великолепной мансардой, на три этажа вглубь уходили разные помещения. Но девочка с голубыми волосами и знать не могла о подобных тайнах. Для неё существовало всего лишь несколько комнат – то, что было обычным загородным домиком.

За ветвями дуба, где висел Буратино, разлилась утренняя заря. Из шахты зеркал вырвались её первые лучики, и Ли-Си Цын тотчас же погасил светильник. Двум филинам, склонившимся над давно утерянным фолиантом, много света не требовалось. Фолиант был старым, но у Поливеда, естественно, сохранился. Когда-нибудь, когда люди будут готовы принять его, они его примут.

Пока же наступало утро. Трава на поляне стала сизой, лазоревые цветы покрылись капельками росы.

Девочка с кудрявыми голубыми волосами опять высунулась в окошко, протёрла и широко открыла заспанные хорошенькие глаза.

Эта девочка была самой красивой куклой из кукольного театра синьора Карабаса Барабаса.

Не в силах выносить грубых выходок хозяина (без комментариев), она убежала из театра и поселилась в уединённом домике на сизой поляне. В том самом, который выстроил для неё Ли-Си Цын. Вряд ли он занимался благотворительностью, скорее, здание должно было стать местом их будущей встречи. Не с Пушистым, так с Архимедычем.

Однако наступало утро. Благородный пудель Артемон, тихо поикивая, прошёл в потайную дверцу. В отличие от Мальвины, псу можно было доверять.

Через минуту он вышел – как всегда, неотразим: задняя часть его туловища была подстрижена, кудрявая шерсть на передней половине туловища была расчёсана, кисточка на хвосте перевязана чёрным бантом. На передней лапе – серебряные часы. В желудке, естественно, опохмел.

На дворе мирно висело полено и в кои-то веки никого не беспокоило. Даже Мальвину, спящую на расстоянии десятка шагов. Тем более что окно она так и не закрыла.

Как и было сказано, наступало утро. Запели птицы, появились пчёлы… Короче, а если сохранять стиль оригинала, то итак, открыв глаза, девочка с голубыми волосами сейчас же увидела Буратино, висящего вниз головой.

Она приложила ладони к щекам и вскрикнула:

– Ах, ах, ах!

Под окном, трепля ушами, появился благородный пудель Артемон. В глазах двоилось, голова была квадратная. Честного пуделя так и тянуло признаться, и потому, набрав в лёгкие побольше воздуха, пёс сформулировал:

– Я готов!

Артемон свернул в сторону нос и приподнял верхнюю губу над белыми зубами. Типичнейший жест агрессии, да подтвердит мои слова каждый собачник. За поворотом чудились враги.