Дмитрий Чайка Берсы. (Все три)

– Блин! Я же собирался в Италию, а не в Испанию, – пробурчал себе под нос индеец. Сольдо было испанской монетой, и потому индеец проверил несколько проходящих мимо кошельков. Естественно, он положил их на место, просто удостоверившись, что там не пиастры и сольдо, а флорины и сольди.

Тем временем почтеннейшая публика занимала места. Буратино сел в первом ряду и с восторгом глядел на опущенный занавес.

На занавесе были нарисованы танцующие человечки, девочки в чёрных масках, страшные бородатые люди в колпаках со звёздами, солнце, похожее на блин с носом и глазами, и другие занимательные картинки.

Три раза ударили в колокол, и занавес поднялся. Незаметно привязанный к занавесу, воспарил над кладовкой суфлёр. Он был крепко удивлён, когда его дёрнуло за ноги, протащило под сценой и остановилось только на полпути к потолку ближайшего хламосборника. Придя в себя, бедняга собирался было прокомментировать данную ситуацию, но благородный индеец, памятуя о пришедших в театр детях, решительным образом этому воспротивился. Отвязав томагавкнутого служителя, индеец смело подменил его на посту. Залезая в суфлёрскую будку, индеец поискал глазами либретто… ну, то есть партитуру… ну, то есть… короче, нашёл.

Согласно найденному, спектакль представлял собой витиевато-разнообразное мордобитие, слегка подкреплённое фразами о «девочке с голубыми волосами». Немного посмотрев, индеец с горечью подумал: «В китайском театре хоть мордобой интересный…». Однако едва он это подумал, Буратино заметили.

– Глядите, это Буратино! – закричал Арлекин, указывая на него пальцем.

– Живой Буратино! – завопил Пьеро, взмахивая длинными рукавами.

Из-за картонных деревьев выскочило множество кукол – девочки в чёрных масках, страшные бородачи в колпаках, мохнатые собаки с пуговицами вместо глаз, горбуны с носами, похожими на огурец…

Все они подбежали к свечам, стоявшим вдоль рампы, и, вглядываясь, затараторили:

– Это Буратино! Это Буратино! К нам, к нам, весёлый плутишка Буратино!

Тогда он с лавки прыгнул на суфлёрскую будку, а с неё на сцену. Пустотелая железная будка срезонировала так, что индеец от неожиданности потерял равновесие.

Сцена изнутри была тёмной, а лесенка, ведущая в будку суфлёра, – поразительно твёрдой. Особенно если щупать её затылком. «Эх, зря я суфлёра за занавес привязал, – сокрушался индеец, – то-то бы он вместо меня кавардакнулся…» Однако, привыкнув к темноте, он обнаружил щёлочку, через которую можно было посмотреть на зрителей. А надо сказать, что посмотреть там было на что: добрая половина зрителей съезжала со своих лавок, смазанных маслом, другая половина чувствовала себя приклеенной. Один пожарный плакал навзрыд: ему досталось «счастливое» место, но не досмотреть «только одно представление» он не мог. Или не хотел. Или всерьёз полагал, что и другие зрители столь же «счастливы».

Короче, главное происходило не на сцене.

– Хулиган! – доносилось из глубины зала.

– П-простите, мадам… Я как-то неловко съехал с лавочки…

– Да куда ж ты мог съехать, если к этим лавкам пристаёшь, словно к пиву на германском празднике…

– Какое пиво?! Да и вообще, это не повод за незнакомых дам хвататься!

Всё чаще сие прерывалось жалобным воем пожарного. Услышав весь этот шум, из-за сцены высунулся человек, такой страшный с виду, что можно было окоченеть от ужаса при одном взгляде на него. Особенно если не знать, как тщательно выколачивает свой томагавк индеец.

Куклы на сцене паясничали:

Птичка польку танцевалаНа лужайке в ранний час.Нос налево, хвост направо —Это полька Карабас.Два жука на барабане,Дует жаба в контрабас.Нос налево, хвост направо —Это полька Барабас.Птичка польку танцевала,Потому что весела.Нос налево, хвост направо —Вот так полечка была…

Под сценой синхронно паясничал индеец:

Птичка польку танцевала.Это ж надо, ё-моё!Нос налево, хвост направо —Сбоку видели её.Два жука на барабане,Эх, бабахнуть по нему,Чтоб козявки полетали…А про жабу – не пойму:Эта фраза удивляет:«Дует жаба в контрабас»Ведь на ём смычком играют…Нестыковочка у вас.Куклы полечку танцуют,Карабаса (вот и он)Поминают только всуе…Он всё видит, он взбешён!Щас кому-то будет туго,Проживёт он час едва,Ведь у этого вот «друга»Я недавно спёр дрова.Он, поскольку хочет кушать,А сырое не привык,Буратино как гнилушкуВ печь отправит в тот же миг.Шо б ему такое сделать,Чтобы кукол меньше жёг?Инквизитор! Тролль, блин, нелюдь!Я уже иду, дружок…

На сцене доктор кукольных наук искал бревно отпущения. Вычислить его было совсем несложно, ещё проще было предъявить обвинение:

– Га-га-га, гу-гу-гу! – заревел он на Буратино. – Так это ты помешал представлению моей прекрасной комедии?

Он схватил Буратино, отнёс в кладовую театра и повесил на гвоздь. Вернувшись, погрозил куклам семихвостой плёткой, чтобы они продолжали представление.

Куклы кое-как закончили комедию, занавес закрылся, зрители разошлись (то есть сначала разбежались зрители, потом упал занавес, и только после этого куклы кое-как закончили комедию).

Доктор кукольных наук, синьор Карабас Барабас пошёл на кухню ужинать. Настроение было так себе.

Сунув нижнюю часть бороды в карман, чтобы не мешала, он сел перед очагом, где на вертеле жарились белый кролик и два цыплёнка.

Помуслив пальцы, он потрогал жаркое, и оно показалось ему сырым.

В очаге было мало дров. Тогда он три раза хлопнул в ладоши.

Вбежали Арлекин и Пьеро.

– Принесите-ка мне этого бездельника Буратино, – сказал синьор Карабас Барабас. – Он сделан из сухого дерева, я его подкину в огонь, моё жаркое живо зажарится.

Арлекин и Пьеро упали на колени, умоляя пощадить несчастного Буратино.

– А где моя плётка? – зарычал Карабас Барабас.

Тогда они, рыдая, пошли в кладовую, сняли с гвоздя Буратино и приволокли на кухню.

Индеец уже был там. Он знал, что когда доктор кукольных наук начинал чихать, то уже не мог остановиться и чихал пятьдесят, а то и сто раз подряд. «Интересно, сколько будет на этот раз?» – подумал индеец, поигрывая полным кисетом нюхательного табаку.

Когда куклы приволокли Буратино и бросили на пол у решётки очага, синьор Карабас Барабас, страшно сопя носом, мешал кочергой угли. Табачок действовал. Как истинный индеец, Лохматая Голова знал толк в этом зелье: именно так растолчённый, именно так засыпанный в трубку и именно так выдутый из неё под нос именно этому человеку, табак должен был пронять его точно по расписанию.

– А-ап… а-ап… а-ап… – завыл Карабас Барабас, закатывая глаза, – аап-чхи!..

И он чихнул так, что пепел поднялся столбом в очаге. Учитывая чихательную особенность Карабаса, а также мгновенно среагировавшего на ситуацию Пьеро, дела у полена явно пошли на поправку. Церемония аутодафе, по крайней мере, откладывалась.

Индеец снова вдохнул через рукав и, приложившись к «трубочке», дунул. На этот раз так, для приколу. Вдохнув вылетевшее из томагавка облачко, Карабас немного помедлил, чихнул, призадумался, чихнул увереннее и начиная с третьего раза профессионально вышел на полный темп.

– А-ап-чхи! А-ап-чхи! – Карабас Барабас забирал разинутым ртом воздух и с треском чихал, тряся башкой и топая ногами.

На кухне всё тряслось, дребезжали стёкла, качались сковороды и кастрюли на гвоздях.

Между этими чиханьями Буратино начал подвывать жалобным тоненьким голоском:

– Бедный я, несчастный, никому-то меня не жалко!

Ну и так далее. Разговор тот известен, равно как и его итоги: Карабас передал для старого Карло пять золотых (неясно только – пиастров или всё-таки флоринов), сопроводив их просьбой не переезжать. Страховка была излишней, однако доктор кукольных наук знал, что делает: вероятность того, что именно он найдёт золотой ключик, нулю не равнялась. И тогда…

Тем временем Арлекин и Пьеро отвели Буратино в кукольную спальню, где куклы опять начали обнимать, целовать, толкать, щипать и опять обнимать Буратино, так непонятно избежавшего страшной гибели в очаге. Ёшкин Базилио, да чего тут непонятно-то? Когда Карабас принимался чихать, а тем более так знатно, то от такого необыкновенного чихания он обессиливал и становился добрее. После того как куклы удалились, Карабас подобрел ещё с полчасика и стал готовиться к финальному чиху. Как и в первый раз, глаза его налились кровью, нос, затем всё лицо собралось поперечными морщинами.

– А-ап-чхи! – грянул Карабас.

– А-чи-ха-чи-пи-чи-гах!!! – добавил индеец.

Старая индейская шутка сработала. Обычно, правда, «а-чи!» кричат одни, «ха-чи!» вторые, «пи-чи!» третьи, а «гах!» – ещё одни, самые громкие. В итоге над прерией разносится такое индейское ПЧХИ, что бледнолицые до сих пор всуе веруют. Лохматой Голове пришлось отдуваться за всю компанию, однако «пчхи!» получилось. Кухня подпрыгнула, стёкла вывалились из своих рам, а сковороды и кастрюли весьма им в этом поспособствовали.

Вот так мало-помалу и наступил вечер. В театре становилось неинтересно, можно даже сказать, скучновато. За окнами тихо и нежизнерадостно засыпал город, и наш индеец по доброте душевной решил хоть чуточку их развеселить.

Рано утром Буратино пересчитал деньги – золотых монет было столько, сколько пальцев на руке, – пять.

Зажав золотые в кулаке, он вприпрыжку побежал домой и напевал:

– Куплю папе Карло новую куртку, куплю много маковых треугольничков, леденцовых петухов на палочках.

Откуда ему было знать, что в порту творится филиал Бостонского чаепития, кузнецы в который раз пытаются закалить чистое техническое железо, повара ведут безуспешные войны с шипучкой, а один из аптекарей чуть было не изобрёл «Кока-колу». Это потом совсем другой фармацевт догадается соединить её с содовой… Эх, скорее бы.

Пока же Буратино бежал в сторону каморки, замыкая малоэффективный, с точки зрения индейца, круг. «Ищи меня по следам беглой куклы», – наставлял его Поливед, и Лохматая Голова одно время даже надеялся, что наконец-то полено убежало. Сейчас же Буратино возвращался, и Лохматой Голове совсем не хотелось отправляться на поиски нового «путеводителя». Тем временем, а если быть точнее, когда из глаз скрылся балаган кукольного театра и развевающиеся флаги, он увидел двух нищих, уныло бредущих по пыльной дороге: лису Алису, ковыляющую на трёх лапах, и слепого кота Базилио.

Это был не тот кот, которого Буратино встретил вчера на улице, но другой – тоже Базилио и тоже полосатый. При виде индейца, однако, Базилио чуть было не слинял. Наверное, помешало то, что коты в этот сезон не линяют.

Тут можно было бы расписать, что поелику данный кот фактически оказался зрячим, то Базилио был просто Крутым Мужиком и носил по этому поводу чёрные солнцезащитные очки. Но окружающие не протаскивались Мудрой Сущностью данного решения и часто клали ему мелкие монеты. Базилио обычно не возражал. Что же касается таблички с надписью, то, во-первых, на майках тогда ещё не писали, а во-вторых, кот, вообще-то, честно хотел написать «Senecio», а не «cieco». То есть про то, что он красивый цветок, а не «слепой» по-итальянски.

Можно бы… но я бы так не придумал. Не смог бы. Ни в жисть. И, соответственно, придётся пересказывать оригинал. Хотя вы ведь и так всё знаете: узнав, что «умненький, благоразумненький» имеет при себе деньги (коими он благоразумно похвастался), кот и лиса решают избавить его от непосильной ноши. Поле Чудес работало безотказно: до сих пор люди верят, что казино – это благотворительная организация, а финансовая пирамида создана исключительно для выгоды вкладчиков.

Короче, Буратино повёлся. Вели его долго, нудно и кругалями: через поля, виноградники, через сосновую рощу, вышли к морю и опять повернули от моря, через ту же рощу, виноградники…

Городок на холме и солнце над ним виднелись то справа, то слева…

Лиса Алиса говорила, вздыхая:

– Ах, не так-то легко попасть в страну Дураков, все лапы сотрёшь…

Под вечер они увидели сбоку от дороги старый дом с плоской крышей и вывеской над входом: Харчевня «Трёх пескарей».

Хозяин выскочил навстречу гостям, сорвал с плешивой головы шапочку и низко кланялся, прося зайти. «С чего бы это?» – подумал индеец. Однако раньше, чем он пришёл к какому-то выводу, троица вошла. Рассевшись у очага, где на вертелах и сковородках жарилась всякая всячина, кот и лиса украдкой посматривали на пищу. Индейцу всё больше казалось, что здесь их ждали. Самая разная снедь подрумянивалась, как будто её стали готовить к заранее оговорённому сроку, да и была она, за исключением барашка, явно предназначена для подельников:

– Три корочки хлеба и к ним – вон того чудно зажаренного барашка, – сказала лиса, – и ещё того гусёнка, да парочку голубей на вертеле, да, пожалуй, ещё печёночки…

– Шесть штук самых жирных карасей, – приказал кот, – и мелкой рыбы на закуску.

Короче говоря, они взяли всё, что было на очаге: для Буратино осталась одна корочка хлеба. Кстати, насчёт корочки: в анналах записано (цитируем):

– Эй, хозяин, – важно сказал Буратино, – дайте нам три корочки хлеба…

Хозяин едва не упал навзничь от удивления, что такие почтенные гости так мало спрашивают (конец цитаты).

Да он чуть не опрокинулся оттого, что подобные лохи появляются не чаще чем раз в столетие! Какие «почтенные гости»?! На входе в таверну он увидел двух нищих, уныло бредущих по пыльной дороге: лису Алису, ковыляющую на трёх лапах, и слепого кота Базилио. Плюс деревянное изделие в шапочке из куска носка, курточке из коричневой бумаги и ярко-зелёных штанишках из материала на той же основе. Икебана завершалась туфлями из старого голенища – короче, мальчик у театра не дал бы (да и не дал, как мы знаем) за это безобразие и четырёх сольдо.

Однако платёжеспособность процессии не вызвала у хозяина трактира ни малейшего сомнения. «Он в доле», – рассудил наш индеец и, между прочим, оказался прав. Кот и лиса исправно поставляли в трактир путников, заходящих в «лучший трактир на этой дороге». Некоторых можно было ограбить, и кот с лисой делали это с нескрываемым удовольствием – но только не в стенах трактира. Хозяин, напоив путешественника и отправив того в строго условленное время, каждый раз оставался ни при чём.

Буратино, правда, поить не пришлось. И так, услышав, что «Ваши почтенные друзья изволили раньше подняться, подкрепились холодным пирогом и ушли, велев передать, чтобы вы, синьор Буратино, не теряя ни минуты, бежали по дороге к лесу», полено с радостью туда ломанулось.

– Эй, синьор Буратино, пора, уже полночь… – демоническим тоном вставил индеец и вдруг неожиданно для себя самого добавил: – Везде Настигнет Ночь!

Затем озадаченно почесал хаер: «Вроде до «Августа» далековато…». Он сконцентрировался на этой информации. Да так, что если бы это был непосвящённый, то ни во что больше его бы не посвятили. А потом резко расслабился. Мгновение разум блуждал «где-то – на бороде-то», а затем выдал в сознание цифры: 1987. «Один переход до цели, слава светлому Одину, – догадался индеец, – а 9-8-7 – значит, обратный отсчёт уже начался». И добавил:

– It’s a final countdown!

Откуда он мог знать, что финальный отсчёт придумают позже? Причём не для космонавтов, как многие думают, а для кино. Про космонавтов.

Тем временем Буратино обиделся: пришлось ему заплатить один золотой из пяти. Пошмыгивая от огорчения, Буратино покинул проклятую харчевню. Да что тут пошмыгивать? Трактирщик и не подумал взять больше, чем причиталось ему по счёту. Просто, получив честно заработанную монету, сей славный дядечка проверил её на зуб. И если бы она оказалась липовой, то полено было бы сдано куда следует. А раз деньга была нормальной, то и остальные нормальные деньги вскоре должны были зазвенеть в добропорядочных карманах трактирщика.

Всё складывалось прекрасно. Ночь была темна, – этого мало, – черна как сажа. Всё кругом спало. Не спали барсук, олень и проклятая птица Сплюшка. Стандартно предупредив очередное полено (не всегда, между прочим, полено биологически), Сплюшка была столь же стандартно и не очень изобретательно проигнорирована.

Буратино тем временем подходил к лесу. В зеленоватом свете луны он казался чёрным. Зловещим. Полным всяческих опасностей («Да и вообще, полным нифльхеймом», – подумал индеец. Не стоит забывать, что в 1030 году младший берс был ещё и викингом.). Не в силах ждать прибавления денег, Буратино пошёл быстрее. Кто-то позади него тоже пошёл быстрее.

Он припустился бегом. Кто-то бежал за ним вслед бесшумными скачками.

Он обернулся.

Его догоняли двое, – на головах у них были надеты мешки с прорезанными дырками для глаз.

«Подозрительно быстрое реагирование», – подумал индеец. Впрочем, беззлобно: несмотря на экипировку, на Сводный Оркестр Братков для Разборок эти двое не походили. Поймав Буратино, грабители предложили ему остаться с почками:

– Кошелёк или жизнь!

Буратино, будто бы не понимая, чего от него хотят, только часто-часто задышал носом. Разбойники трясли его за живот, один грозил пистолетом, другой обшаривал карманы.

– Где твои деньги? – рычал высокий.

– Деньги, парш-ш-шивец! – шипел низенький.

– Разорву в клочки!

– Голову отъем!

А вот Орки-Мамлюки Особой Наглости даже разговаривать бы не стали (это у них биологически, ни мозг к подобной нагрузке не приспособлен, ни рычательный аппарат). Обстучали бы коваными ботфортами, и дело с концом. Даже закапывать не обязательно… Впрочем, для столь деликатной работы орки нежелательны: убить-то убьют, но с бедняги вместо вполне осязаемого кошелька снимут признание, что тот-де граф де Монте-Кристо. Ищи потом его капиталы…

«Детки» тем временем играли в огнетушитель. Водил Буратино: перевернув его кверху ногами, разбойники стукали его головой об землю. Но и это ему было нипочём. Были б мозги – было б сотрясение, но за Буратино можно было не беспокоиться.

Когда же дилетанты расслабились и один из них принялся баловаться с ножом, Буратино изловчился – изо всех сил укусил его за руку… самым виртуозным образом не потеряв ни одной монеты! Потом вывернулся, как ящерица, кинулся к изгороди, нырнул в колючую ежевику, оставив на колючках клочки штанишек и курточки, перелез на ту сторону и помчался к лесу.

– Й-йес!!! – воскликнул индеец. Он крепко возрадовался, когда полено обрело наконец зачатки инстинкта самосохранения.

У лесной опушки разбойники опять нагнали его. Он подпрыгнул, схватился за качающуюся ветку и полез на дерево. От кота!

Индеец тихо переквалифицировался в брахиатора. Биологически – «абрам-гутанга». Мог бы и в «гавриллу», но как прикинул будущий «бурелом», тотчас же отказался. Да так рьяно, что чуть было не вступил в партию зелёных мартышек.

Вскарабкавшись на вершину, Буратино раскачался и прыгнул на соседнее дерево. На то самое, где раскачивался индеец. Разбойники – за ним…

Взорам прибывших предстала картина: лесной человек (а именно так переводится слово «орангутанг») в полной боевой раскраске висел на руках, мирно попыхивая зажатым в ноге топором.

Увидев такое, разбойники попятились. И, учитывая, что дело было на дереве, оба тут же сорвались и шлёпнулись на землю.

Пока они кряхтели и почёсывались, Буратино соскользнул с дерева и припустился бежать, так быстро перебирая ногами, что их даже не было видно. Перед глазами стояли длинные волосатые руки, ноги с топориком и падре с его пугастиками. Не знаю, поверил ли Буратино в Конец Всему, но чертей с тех пор рисовал исключительно бесхвостых. Так он добрался до озера. Над зеркальной водой висела луна, как в кукольном театре. А именно: «на маленькой сцене справа и слева стояли картонные деревья. Над ними висел фонарь в виде луны и отражался в кусочке зеркала, на котором плавали два лебедя, сделанные из ваты, с золотыми носами». Здесь, естественно, тоже был лебедь, но один, и нос у него был нормальный. Лебедь, естественно, спал. Когда Буратино кинулся в озерцо, нырнул и схватил лебедя за лапы, тот принялся возмущаться. А позади тем временем опять затрещали сучья… Увидев ЭТО, лебедь тотчас же раскрыл огромные крылья. Через пару секунд, в течение которых лебедь, сохраняя лицо, величаво драпал (иначе он просто бы клюнул Буратино по кумполу), Буратино выпустил его лапы, шлёпнулся, вскочил и по моховым кочкам, через камыши пустился бежать прямо к большой луне – над холмами. Интересно: «к большой луне, что над холмами» или «пустился бежать над холмами»? Скорее первое.

Так или иначе, но опыта подобных маршей у Буратино ещё не было. От усталости он едва перебирал ногами, как муха осенью на подоконнике.

Вдруг сквозь ветки орешника он увидел красивую лужайку и посреди неё – маленький, освещённый луной домик в четыре окошка. («…Летит лето в мои четыре окна…» – выдал индейцу разум. Точнее, та его часть, что дежурила «где-то – на бороде-то». ) На ставнях нарисованы солнце, луна и звёзды.

Вокруг росли большие лазоревые цветы.

Дорожки посыпаны чистым песочком. Из фонтана била тоненькая струя воды, в ней подплясывал полосатый мячик.

Буратино на четвереньках влез на крыльцо. Разбойники приближались, и это мобилизовало несчастного: словно в истерике, он колотил в дверь руками и ногами:

– Помогите, помогите, добрые люди!..

Тогда в окошко высунулась кудрявая хорошенькая девочка с хорошеньким приподнятым носиком. Разглядывая девочку, индеец наш стал долгопятом – два глаза его засветились, как будто прицелы поверх томагавка.

Глаза у неё были закрыты, у индейца же они занимали добрую половину его маленькой мордочки. И видели при этом освещении всё.

– Девочка, откройте дверь, за мной гонятся разбойники! – из последних сил выпалил Буратино.

– Ах, какая чушь! – сказала девочка, зевая хорошеньким ртом. – Я хочу спать, я не могу открыть глаза…

Она подняла руки, сонно потянулась и скрылась в окошке.

В отчаянии Буратино упал носом в песок и притворился мёртвым. Если бы не усталость, он бы, наверное, сиганул в окно. Но у Буратино не было сил даже на это.

Принимая человеческий облик, индеец шагнул было в сторону разбойников…

– Да ни тебя с ним не случится.

Блаженно вдохнув пьянящий запах древнего книгохранилища, индеец тихо повернулся и через мгновение бросился в объятия друга.

– Поливед!..

– Пушистый!.. – воскликнул старец.

Минуту они так и стояли: Конан-варвар с ирокезом и томагавком и мудрый дальневосточный старец, под одеждой которого чувствовалась ещё большая телесная мощь. О силе же мысли говорило само его имя.

«Ас вьетнамский Ли-Си Цын», – вставило «где-то – на бороде-то». «Да он, вообще-то, скорее ван, чем ас», – машинально поправил индеец. Внимательный читатель, видимо, помнит, что когда-то наш индеец был викингом. А у них, скандинавов, было два сонма богов: нынешние правители асы (во главе с Одином) и древние ваны. Посему, кстати, Поливеда Пушистый звал иногда Ван Ванычем.

Так-с. Куда-то меня занесло. Возвращаемся к теме.

– Ты куда это, братец, топорик-то навострил? – неподдельным дедовским тоном поинтересовался мудрец.